Drunk & Drowned.

— Приревнуй хотя бы для порядка. — Не дождешься… порядка… Гений господствует над хаосом!       Двое самых счастливых парней на свете десятый утренний час делят пятничную постель и никак не желают расстаться. Нет сил. Нет доступа кислорода. Потому что оба — словно аппарат искусственного дыхания друг для друга: не отключиться.       И зачем только сейчас старший Винтер дразнит своего мальчика фальшивым поводом для ревности? Он не стоит ни влажного блеска в огромных глазах Якуба, всё с той же поволокой, что и в их первой близости вечер, ни взмаха его непокорной челки, скрывающей искоса белого мрамора лоб. Оба знают: не родился тот третий, или та, четвертая, пятая, шестая…       Но Виталий как будто пресытился остротой ощущений. Ему вдруг захотелось этого баланса на грани, этой чертовой эквилибристики, риска выйти из зоны комфорта. И почему в тот момент он совсем не думал, как своими желаниями заденет чувства Якуба и пошатнет его доверие, он бы и сейчас ответить не смог.       Но пока что до точки невозврата были путаные лабиринты ласк, трепетных касаний и любимых частых поцелуев с пробивающимися сквозь них мурчанием и поскуливанием.       Когда младший, словно подслеповатый щенок, ведомый одним лишь родным запахом, уткнется кончиком носа в ложбинку между острых ключиц и сытно огладит широкой ладонью упругость натянутых мышц ниже груди, старший сильнее опрокинет ничком и крепче прижмет к себе свое ласковое сокровище.       Им мало вечера, мало ночи. Им бы и утро растянуть навечно, но ни ждут ни работа, ни зал, ни английский. — Я не выберусь из нашей постели и за миллион евро, — протянет лениво Виталя, собственнически сжимая тонкими пальцами крепкий зад любимого мужа. — А за две чашки черного… ароматного? — Якуб влажно лизнет ему подбородок, самым кончиком языка. — Только самого терпкого, — старший Винтер в улыбке подарит с десяток поцелуев, что придутся и в нос, и в скулы. И в эти полные, совсем не успевшие остыть губы. — Столь же терпкого, как и ты на вкус. — У меня он особенный? — младший прищурится, но не от солнца сквозь жалюзи. Его слепит взгляд на дистанции в два поцелуя. — Еще какой. Неправдоподобно пряный. В нем мускат и цитрусы, — довольного Якуба вновь обнимают между слов, — мёд и имбирь. — Так и быть. Кофе с меня, — младший Винтер покинет с досадой эти объятия. — Но за завтрак сегодня в ответе ты. Жду тебя в душе. Когда Якуб скроется в дверном проеме ванной комнаты, Виталий осиротело сожмет одеяло всеми конечностями. То самое, что хранит вкус и запах их ночи и этого утра.

***

— Значит, правда щеночек так уверен в себе? — А ты всё еще не успокоишься? — Но ты же сам видел, как о н смотрел на меня. — Пусть смотрит. Пока ты смотришь на меня, остальных не существует. — Ты прав. Я… Я всё еще смотрю только на тебя.       Чёрт знает, с чего вдруг Виталий снова завел эту утреннюю песню. А и всего-то делов?       Да, была эта after-party у друзей. Да, был тот высокий блондин с чуть раскосыми глазами и носом, что клюв орла. Но ведь Виталий ни на минуту не отходил от любимого. И взгляда не отвел ни на мгновение. А все же успел заметить: и легкий кивок в его сторону, и чуть приподнятую бровь над левым, серо-стальным глазом.       А сейчас они снова в их общей постели, и вроде бы времени жаль тратить на пустые разговоры, взявшиеся с потолка. Но за день это стало сродни паранойе для Виталия: добиться того, чтобы Якуб узнал об этом недвусмысленном взгляде, и о, казалось бы, чисто случайном кивке. — Всё ещё? Может, уточнишь? — Разве плохо стал понимать мой английский язык? — Знаешь, — Якуб сам предпримет попытку закрыть тему. — Я гораздо лучше понимаю твой собственный… И не только язык.       Когда смотрят так… Когда так раскрываются навстречу — устоишь ли? Виталий не смог. Не смог и два года тому назад.       Им всегда горячо друг с другом. Якуб выравнивает дыхание последним. Но сегодня старший не станет привычно укладывать его на груди. Сегодня он осторожно высвободит его из рук и будет на расстоянии: — Жарко что-то… Давай полежим так. — Как скажешь… «Выходит, вот как всё начинается…»