Глава 1.
10 октября 2018 г., 21:05
— Клименко, ты сволочь! Вот сколько можно-то, а? Я, значит, работаю тут в поте лица и до потери сознания, а он развлекается! Вот взрослый человек, мужчина в конце концов, а ведешь себя хуже Хлебушкина, вот честное слово! — молодая преподавательница русского снова отчитывала бедного историка. Алексей же, продолжал ее благополучно игнорировать, а телефон с доступом в интернет облегчал его задачу.
Тем временем, немного помолчав, дабы восстановить голос, Оксана продолжила:
— Ты мерзавец просто. Дай сюда, — с этими словами она изъяла мобильник, лишив всякой надежды на спасение историка, — Задолбал уже!
— Ну Оксана Юрьевна, за что?! Ну сделаю я то, что нужно, сделаю. Просто позже.
— Да куда позже-то, а? Ты даже не понимаешь, чего я от тебя хочу!
— А чего от меня можно хотеть? Лично я вижу только один вариант развития событий, но мне, почему-то, кажется, что тебе он не понравится.
— Я не знаю, о чем ты там думаешь, и насколько испорченные мысли роятся в твоей черепушке, но что-то мне подсказывает, что это никак не связано с экскурсией 9-го «Б» в морг.
— Чего? Какой еще морг, женщина? Ты совсем спятила что ли со своими отчетами?! Я историк, понимаешь, историк!
— Позволь напомнить, — подозрительно ласково начала филолог, — Что ты еще классный руководитель 9-го «Б», аквариумная рыба недоделанная! — Оксана Юрьевна вновь превысила все допустимые частоты.
— Солнышко, не ори, прошу тебя. Умоляю прям.
Разумеется, его молитвы не были услышаны. И вот Копеечкина собирается открыть рот, но скрип открывающейся двери нагло перебивает ее. Оксана ненавидит, когда ее перебивают, и об этом она поспешила сообщить только что зашедшей физичке, только уже менее агрессивно:
— Вот зачем ты сюда пришла?
— Да вы тут так орали, что мне страшно за Лешу стало. И за добрую половину школы.
— Как половина может быть доброй? Запомни раз и на всю жизнь, что любое прилагательное, которое ты подберешь к этому существительному, будет не верным.
— А большая половина? — Марина Вернеровна попыталась увести разговор в сторону.
— Половина — одна вторая чего-либо. Одна вторая, ясно?
— Ладно, не горячись. Пошли лучше чай с тортиком пить.
— Откуда у тебя тортик? — вопрос прозвучал с нотками заинтересованности.
— Да двоечник один притащил. Ну тот, который на допы ко мне ходил.
— А, этот со стрижкой дурацкой?
— Ага, он самый. Черт, до конца перемены 5 минут. Мы не успеем.
— Вот блин! А все из-за тебя, — она некультурно тыкнула пальцем в несчастного историка, который молил всех богов об окончании гребаной перемены, — Иди на урок, горемычный.
— А в чем подвох?
— В том, что мы тебе тортика не оставим! — мстительно произнесла Марина, не забыв при этом злорадно ухмыльнуться.
— Ну во-о-от, злая ты, Оксана. И вообще, я обиделся, — с этими словами он вышел из учительской, громко хлопнув дверью.
***
В свой кабинет Алексей Анатольевич зашел уже после звонка. Дети как всегда усердно зубрили то, что недозубрили дома. Не сказать, что он был суровым преподавателем или авторитетом всея школы. Нет, просто у него очень своеобразная оценка знаний. Например, чтобы бедный отличник не скатился в троечники, ему приходилось учить все и больше. Иногда учитель мог задавать наипростейшие вопросы, а иногда мог конкретно валить бедного ученика. Раз на раз не приходится. Собственно, его именно поэтому многие недолюбливали. Оксану Юрьевну, напротив, дети очень любили. Характер у нее, конечно, до ужаса вредный, но педагог она просто превосходный. Материал всегда объясняет понятно, готова помочь. Но идеальных преподавателей не существует. Вот и у нее был один маленький недочет. Ну как маленький… Оксана Копеечкина нервная, даже очень. Когда ученики доводят ее до предела, по кабинету начинают летать предметы различной весовой категории. С Мариной Вернеровной все немного сложнее. Девушка она, гхм, весьма эксцентричная. Казалось бы, раз она преподает физику, значит она обязана быть как минимум логичной. Но судя по всему, Марина решила не жить по шаблону, а создавать свой собственный. Пока что ее действия были лишены какой-либо статистики, но это временно. Именно так думает большинство учащихся элитной гимназии. Бедные дети даже не подозревают о глубине своих заблуждений…***
Вот в кабинет номер 44 входит молодая стройная преподавательница в длинном нежно-голубом платье. Платиновые волосы еле касаются плеч. Как только дети замечают учителя, в классе наступает гробовая тишина. Марина Верненеровна медленно подходит к своему столу. — Дети, вот скажите, вы что такие запуганные? Я вас убивать не буду. Пока, — в классе слышится обеспокоенный шепот, — Да расслабьтесь вы. Шуток не понимаете, что ли? Или я на чокнутую маньячку похожа? — класс дружно мотает головой в разные стороны, хотя мысленно каждый соглашается с этим высказыванием. — Так ладно, отвлеклись мы. Тема урока на доске. Но мы ее записывать сейчас не будем. А кто скажет почему? Никто? Хорошо, я вам, так уж и быть, объясню. Сейчас будем на вопросы предыдущего параграфа отвечать. Что трудно было догадаться? Ну, кто пойдет? — никто не поднял руку. — Ну, я тройку поставлю тому, кто пойдет сейчас к доске, — все равно никто не поднял руки. — Ну дети, я не хочу по журналу вас спрашивать. Поэтому к доске пойдет… Хлебушкин! — Ну почему я? Ну, Марин Верненровна, вот чуть что, так сразу я! — возмущался смазливый блондинчик. — Потому что я так хочу. Тебе что-то не нравится, Родион? — Ну это несправедливо! Вы меня каждый урок спрашиваете, понимаете? — Хлебушек, сейчас укушу. Параграф рассказывай. — Хлебушек — это прямое оскорбление, вообще-то. — Позволь узнать, что ты такого оскорбительного нашел в хлебушке? Это что-то личное, да? — Вот вы — взрослый человек! Неужели вы считаете ваше поведение допустимым? — Родиончик, либо ты сейчас рассказываешь два параграфа, либо я ставлю тебе двойку. — Но вы ведь сказали, что тройку поставите первому, кто к доске выйдет! — Но ты же не сам вышел. — Затроллено, — раздался возглас с задней парты. Романов Дима считал, что без его комментариев человечество не сможет спокойно и мирно существовать. Почти на каждом уроке можно было услышать его «затроллено».***
— Сонь, ты сделала русский? — спрашивала милая девушка с зелеными глазами. — Я что, самоубийца что ли, чтоб русский не делать? Не знаю как тебе перспектива быть повешенной/задушенной/четвертованной/расчлененной, нужное подчеркнуть, но даже для меня это жестко. — Да идите вы нахрен со своим русским! — сказал Хлебушкин, — Давайте химичку повесим? — Эй, никто не видел Роди… — К ним подошел парень с безумно растрепанной шевелюрой, — О, Родион! Пойдет в туалет. Мне нужное тебе кое-что показать. — Глеб! Ну вот сколько можно такими двусмысленными фразами говорить? — Каждый думает в меру своем испорченности!***
— Нет, Клименко, ты совсем уже? Скажи честно, ты меня довести хочешь, да? — в учительской снова было неспокойно. — Да что опять не так-то? Я проверю тетради чересчур невнимательно или что-то в этом роде? — Клименко, скажи мне, как прошла экскурсия твоего класса? — мягкий тон Оксаны Юрьевны вновь насторожил Алексея Анатольевича. — Ну, подурачились они там немного с трупами. Трупам все равно, они же мертвые. — Немного подурачились? Немного подурачились?! Да там половину класса за некрофилию сажать можно! Ты видел фотографии на телефоне Бидоленко? — Нет, а что на них? — На них, черт тебя дери раз по девяти, сплошная расчлененка и порнография! — Солнышко, если там фотки трупов, а на их фоне целуются двое психов — это не так уж и страшно. — Во-первых, целовались там две девушки, руки которых были в очень интересных местах. Во-вторых, они целовались прямо над расчлененным человеком. А на заднем фоне был учитель, который сидел в своем гребаном телефоне! — Девушки? Я бы посмотрел… — Оксана ударила его по голове довольно толстой методичкой. — Да все-все, успокойся. Вредная ты моя. У меня к тебе есть замечательное предложение: давай пожрем? — Ты дегенерат, что-ли? У тебя в классе две лесбиянки надругались над трупом, черт возьми! А ты только о еде думаешь! — В наше время это нормально. И что, что девушка любит девушку? — Да мне плевать на то, что они лесбиянки! — Вот и молчи тогда! — А ты меня не затыкай! — Не ори на меня! С каждой репликой Оксана и Алексей приближались к друг другу на один шаг. И вот, они уже стоят максимально близко. В этот момент что-то вспыхнуло в голове Леши, и это что-то заставило его поцеловать Оксану. Та пыталась сопротивляться несколько мгновений, а затем просто обмякла в его объятьях. Идиллия длилась около минуты и продлилась бы еще дольше, если бы не прозвенел звонок. — Клименко, это что сейчас было? — Любовь и предложение поужинать. — Ой, да пойдем уже. В семь? — В семь, мой генерал.
