Сеул-Гонконг

“Утро начинается не с кофе” — думает София, когда просыпается из-за грохота на кухне. На часах 8:30, за окном явно пасмурно, а рядом на подушке — пусто. У Руиджи сегодня тренировка малышей в восемь утра, вспоминает она и глубже зарывается в подушку. У неё самой выходной, и хотелось бы поспать подольше, но за стеной снова что-то гремит, трещит и сыпется. Она включает лампу, заворачивается в халат и идёт смотреть, что на этот раз сделал с кухней её беспокойный сын. Растрепанный помятый со сна Джексон вертится у плиты, практически собранный для утренней тренировки. Он пританцовывает, напевая “Fantastic baby” на какой-то свой мотив, и пачкает все поверхности переваренным и, судя по запаху, пригоревшим рисом. Джексон перестал пользоваться рисоваркой несколько лет назад, потому что “Джебом-хён готовит рис прямо так, в кастрюле, представляете? Говорит, что так вкуснее”. София, на самом деле, не видит разницы, кроме той, что после такого способа готовки ей приходится отскребать остатки со дна кастрюли. Джексон, не глядя, закидывает в себя получившуюся кашу одной рукой, а второй держит телефон. Из-за этого рис везде: вокруг Джексона, внутри Джексона, в его чашке с чаем. София отворачивается к раковине с тяжелым вздохом, чтобы не видеть этот ужас, а за спиной, судя по воплю и ругани, неуёмный Джексон, всё-таки, обливается чаем. Следом раздаётся топот, потом грохот сбитого стула, снова ругань, и София, не выдержав, хлестает сына влажным полотенцем, которым вытирала посуду. Джексон ойкает уже где-то в коридоре и заверяет, что больше так не будет. Джексон взбудоражен сильнее обычного, София даже хочет напомнить ему выпить таблетки, но находит распотрошенную пачку около графика приёма лекарств, видит криво зачеркнутый квадрат с датой, и только потом вспоминает, что уже сегодня прилетает Джебом. Джексон ураганом пролетает из своей комнаты уже в чистых штанах к двери, втискивается в кроссовки, быстро целует её в щеку и убегает на утреннюю тренировку, оставив, наконец, её в тишине. До того, как это стихийное бедствие вернётся, надо успеть убраться в гостиной, начать украшать к Рождеству дом, раз уж они в этот раз празднуют с гостем, и разобраться с меню на вечер. Только София блаженно вытягивается на диване с ароматной чашкой чая, как слышит постоянно повторяющуюся мелодию. Она нехотя поднимается и прячет лицо в ладонях: Джексон так торопился, что оставил дома телефон, а тот теперь разрывается от входящих. София стоит немного в нерешительности напротив спальни сына, но там раздаётся новое душераздирающее “Wow, fantastic baby”. Она толкает дверь и, стараясь не смотреть по сторонам, пробирается сквозь хлам на всех горизонтальных поверхностях к источнику звука. Скомканные залитые чаем штаны с телефоном в кармане находятся брошенными поверх включенного ноутбука. На заставке — все они в Австралии в гостях у старшего сына. У Руиджи и Джексона — одинаково обгоревшие носы, а сама София целует в щеку свою невестку. Тут телефон снова коротко звонит, отвлекая, и она, опомнившись, убавляет звук до минимума. Хорошо, что Джексон никогда ничего не паролит, полностью им доверяя, иначе она бы с ума сошла, слушая это до обеда. София оттирает кухню после набега Джексона, начищает до блеска паркет в гостиной, достаёт из кладовки украшения и долго решает — собрать ёлку самой, или оставить самое интересное мальчикам. В итоге, задвинув коробку в угол, она развешивает красные гирлянды по стенам, и торопится проинспектировать холодильник. У дальней полки находятся три упаковки клубничного молока, притащенного Джексоном вчера из магазина, потому что “Это любимое молоко Джебом-хёна”, а внизу, почему-то вместе со свежими овощами, лежит контейнер с двухнедельным кимчи. Капусту Джексон делал сам под чутким руководством мальчишки по ту сторону монитора ноутбука. Глядя на то, как белая столешница её гарнитура превращается в неравномерно красную, София спросила, отчего было не купить кимчи в ресторане, на что Джексон нетипично закатил глаза и пустился в путанные объяснения про тайный рецепт госпожи Им. Пока София натирает тушку гуся специями, вспоминает, как пару лет назад Джексон готовил что-то из традиционной корейской кухни, постоянно спрашивая по видео связи, что-то вроде “Джебом-хён, а это точно нормальное количество красного перца? Не много?”. Джебом-хён отрицательно мотал головой и, мешая неловкий английский с корейским, говорил сыпать столько, сколько в рецепте, иначе будет невкусно. Всё получилось по рецепту, но для Джексона совсем не съедобно. София как сейчас помнит момент, когда он попробовал свою стряпню: лицо его моментально покраснело, а потом на лбу выступила испарина, глаза удивленно округлились, и, бросив палочки в ярко-красном соусе поверх белоснежной скатерти, Джексон понёсся заливать в себя холодную воду стакан за стаканом. София смеётся тихонько сама с собой, вспоминая этот эпизод, и слышит скрежет ключа в замке. Она выглядывает из кухни в коридор, но успевает заметить только сверкающие пятки в драных носках. Следом раздаётся хлопок двери в комнату и снова воцаряется тишина. Судя по часам, кое-кто безответственно сбежал с тренировки раньше положенного. И это не Руиджи. Она идёт в прачечную, возится с бельём, звонит мужу, делясь новостями, они вдвоём смеются над их таким взрослым и таким, одновременно, всё еще маленьким сыном. А потом, когда возвращается, хватается за сердце. Посреди её светлой, когда-то идеально чистой гостиной, прямо на полу, упираясь в него голыми коленками в синяках, около чудовищной красоты плаката сидит Джексон. Он возюкает по бумаге растрепанной кисточкой, оставляя то тут, то там зелёные кляксы. Белый паркет утопает в зелени, стеклянный журнальный столик весь в отпечатках, а сам Джексон похож на солдата в засаде. София стоит в оцепенении пару минут, затем глубоко вдыхает пару раз, разворачивается и торопится на кухню пить чай с молоком. Спустя минут десять, как раз, когда она допивает первую чашку, мимо кухни в сторону своей комнаты топочет Джексон, яростно хлопает дверью о косяк, и начинает, судя по звукам, всё там громить. София кричит ему вслед, что он бессовестный ребёнок, а потом, зажмурившись, осторожно входит в гостиную, смотрит на плакат, заполненный кошками и пальмами, и пытается вспомнить, кто у них в семье также ужасно рисует. До прилёта самолёта остается около трех часов, так что она быстро всё приводит в первоначальный вид, перекладывает шедевр сына на журнальный столик и замечает, как водянистые цветные пятна катаются по бумаге, заставляя нарисованных котов плакать. София стоит над ними, цокает языком и несёт из ванной фен. Мимо, шурша пакетами, бегает уже умытый Джексон, он что-то возбужденно вопит из коридора, просовывает голову в комнату, смотрит на плакат, на неё, на фен, расплывается в улыбке, посылает ей воздушный поцелуй и, перекрикивая фен, говорит что-то про свою зеленую счастливую кепку и снова шумно убегает куда-то вглубь квартиры. Спустя полчаса они, наконец, садятся в машину на подземной парковке и собираются выезжать в аэропорт. Джексон суетится со своим плакатом, и София, не желая, чтобы он ёрзал у неё под рукой, непреклонным жестом отправляет его на задние сиденья. Джексон дует губы, но не спорит, плюхаясь на кресла. Пока они едут, он всё сверяет время и беспокойно поднимает-опускает стекло. Это мешает, и София, пытаясь хоть как-то отвлечь его, беспорядочно начинает задавать вопросы об их госте. Так она выясняет, что Джебом-хён — обалденный, крутой и очень красивый, у него есть кошка по имени Нора, которая никому не даётся в руки, и аллергия на собак, еще он жутко умный, начитанный, любит готовить, смешно говорит по-английски, но лучше над ним не смеяться, а то он обидится. Еще Джексон торопливо говорит, что родители Джебома развелись, когда он был ребёнком, но об этом лучше его не спрашивать, потому что он этого не любит. Еще Джебом-хён не любит беспорядок, когда его называют не Джебом-хёном, но тебе, мам, можно, и катастрофически не любит дурианы. Но дурианы — совсем не проблема, хоть я их и люблю, частит Джексон. София кое-как паркуется на только что освободившемся месте, а Джексон тянется к ней с заднего сидения и загораживает обзор телефоном с фотографией крутого Джебом-хёна на экране, чтобы она случайно не пропустила его в толпе. Она едва не царапает бочину Хонды рядом, почти ругается вслух и щелкает Джексона по носу, тот пищит, сгребает плакат в охапку и, еще до того, как мотор машины затихает, убегает в сторону зала ожидания, раз за разом поскальзываясь на тёмных пятнах луж. Закрыв машину, она аккуратно идёт следом, стараясь не потерять ярко-зелёную кепку среди встречающих. У самого табло Джексон тормозит и стоит там замершим сусликом. София догоняет его и видит, что рейс задерживается, выдыхает и идёт неторопливо к свободным креслам. Джексон перекатывается с пятки на носок перед пёстрым экраном, разворачивается и, с абсолютно расслабленным лицом, двигается в сторону ресторанчиков и сувенирных лавок. Он рассекает толпу в обнимку с плакатом, бесконечно тянет большой стакан капучино, потом пропадает из её поля зрения, а когда София снова его видит, он уже рассеяно-обижено рассматривает свои пустые руки. Джексон крутится вокруг своей оси и целеустремленно топает куда-то по диагонали, и спустя минут десять возвращается снова таким же спокойным и со своим шедевром, надежно зажатым подмышкой. Когда из-за неудобных кресел у неё уже начинает ныть давно травмированная спина, объявляют посадку их долгожданного самолёта. Вокруг сразу собирается толпа, Джексон стоит рядом и нервничает, потому что совсем ничего не видит. Он пытается встать ногами прямо на кресла, но София за ворот стаскивает его оттуда, и шутливо отвешивает подзатыльник. Он пристыженно втягивает голову в плечи и начинает просто энергично подпрыгивать на месте, становясь похожим на забавного Тигру из мультика про плюшевого медведя. Люди рядом в ужасе шарахаются от них, боясь попасть под ноги здорового детины, а София всё смотрит на двери, из которых торопливо выходят пассажиры. Она видит Джебома даже раньше Джексона. Понимает, что это он, не потому что Джексон показывал ей его фото, нет. Просто Джебом тоже видит Джексона до того, как тот его замечает. Он застывает прямо посреди толпы, глядя на плакат поверх голов, его со всех сторон пихают, но Джебом продолжает стоять в абсолютном ужасе, обняв свою сумку, и поэтому София скорее интуитивно догадывается, что это он, чем действительно узнаёт. Мальчишка и правда очень приметный: высокий, широкоплечий, небрежно растрёпанный с самолёта, но это ему даже к лицу. Одет он, правда, совсем не по погоде, по-матерински отмечает София. В косухе в их гонконгские +20 жарко, а вот острые, тоже в синяках, как и у Джексона, коленки, торчащие сквозь огромные дыры тёмных джинс, точно должны были отмёрзнуть в Сеуле в это время года. Она уже хочет указать Джексону путь, как тот победно орёт у неё над ухом, швыряет плакат ей на голову, и несётся вперёд, расшвыривая во все стороны людей, чужие сумки и заграждения. Джексон буквально обрушивается на Джебома, сжимает в объятиях, очень легко приподнимает его над полом и всё не перестаёт вопить, пугая криками несчастных пассажиров. София аккуратно сворачивает уже не нужный плакат, и спешит на помощь. Даже издалека видно, насколько неравны силы: такими темпами, если Джексон не отпустит свою жертву, придётся выкинуть молоко в холодильнике за ненадобностью. Чем ближе София подходит, тем больше ей видно. Джебом весь какой-то очень тонкий, и, на контрасте со спортивным Джексоном, даже хрупкий. Его первый шок от приветствия успел смениться смущением, и он раз за разом трёт свой нос, дёрганно убирает слишком длинную чёлку с глаз, и смотрит куда-то мимо Джексона. Джебом пытается вырваться из хватки, но Джексон, всё еще очень взбудораженный, снова и снова тянет к нему руки. Она подходит к ним со спины и легонько бьёт Джексона по макушке свёрнутым плакатом, и говорит им отойти с прохода. Джексон неразборчиво пищит, буквально выдирает из рук Джебома сумку и тянет его за край куртки в сторону. А это, говорит неожиданно Джексон, моя мама. Джебом поворачивается к ней, фокусируется, и моментально расцветает, широко и светло улыбнувшись. Его глаза превращаются в два полумесяца, а над одним из них сквозь пряди чёлки сияют две очаровательные звёзды-родинки. Джебом склоняется перед ней в вежливом поклоне, звеня цепочками и длинными серьгами, и бархатно-низко произносит: — Здравствуйте, меня зовут Им Джебом. Рад встрече. Действительно, думает София, завороженно глядя на склонённую макушку перед собой — обалденный, крутой и очень красивый Джебом-хён.