Сеул-Гонконг

Джексон с самого утра на взводе. Он поглощает завтрак чемпиона, раскидывая рис, кажется, по всей кухне. Ему тяжело усидеть на месте, будто его СДВГ снова берёт над ним верх, хотя свою норму таблеток он уже принял. Джексон ёрзает и ёрзает, листает ленту телефона и ни на чём не может сфокусироваться. Не доносит чай до рта, заливает свои спортивные штаны, шумно по-детски ругается, пугая маму, и, под её обеспокоенным взглядом торопится переодеться, сбивая по дороге стул. Потому что на тренировку в таком виде идти точно не вариант. Джебом прилетает уже сегодня, всего через каких-то 8-9 часов. А у него, Джексона, совсем ничего не готово! Он всегда мечтал сделать это: встретить кого-то в аэропорту с плакатом. Но встречать Джексону всегда было некого, это его обычно встречали после соревнований. По всей комнате разбросана цветная канцелярия, листы бумаги и две упаковки намертво засохших красок. Он вернётся ко всему этому хаосу сразу после занятий, а пока что шустро переодевается, бежит на выход, уже в дверях звучно чмокает маму и уносится со спортивной сумкой наперевес. На тренировке Джексон ужасно лажает: роняет саблю, спотыкается, пресильно бьёт Бонгиля, прилетевшего на пару недель, а потом громко извиняется перед ним, не переставая отвешивать глубокие поклоны. Отец, в другой стороне зала прячет лицо за ладонью, и прикрикивает на них, что таких лодырей, как они, быстро отчисляют из Стэнфорда. Джексон продолжает кривляться до тех пор, пока не получает воспитательный шлепок по заднице жесткой перчаткой. Он начинает ныть на тему, что ему уже почти 20, а его всё еще бьют пониже спины, но, наткнувшись на взгляд отца, как-то разом давится словами, подбирает саблю и продолжает тренировку. Внутри всё кипит и жжётся, ему не хочется быть тут, потому что Джебом, где-то там в Сеуле, наверное, уже едет в такси на рейс. А может он едет на метро? Интересно, много у него вещей с собой? Успел ли он поесть или будет завтракать в аэропорту? Смог ли поспать ночью, или тоже проворочался с боку на бок из-за ожидания? Узнают ли они друг друга? Джексон замирает на месте, пропускает удар в маску от Бонгиля, но не замечает этого, бросаёт всё там же, где стоял и несётся под возмущающиеся крики в раздевалку. Он забыл, совсем забыл написать Джебому, где они встретятся! Джексон едва не выламывает дверцу своего шкафчика и щупает всё-всё внутри, пытаясь найти телефон. Он продолжает переворачивать сумку вверх дном, хотя уже точно знает, что телефон остался в облитых чаем штанах. Вот же... Тренировку приходится срочно сворачивать, Джексон едва не выпрыгивает из формы, бросает её на пол, выбегает в коридор и сталкивается нос к носу с отцом. Тот смотрит на него вопросительно, а Джексон начинает быстро-быстро нести всякую чушь, пытаясь обойти того по широкой дуге. Он уже почти проскакивает, но в последний момент оказывается пойманным за рукав толстовки. В голове крутятся тысячи идей оправданий, но отец просто напоминает ему, что, наверное, стоило бы определиться с обувью. Джексон смотрит на свои ноги и заливисто смеется сам над собой: на правой ноге специальный ботинок для зала, а на левой, не до конца зашнурованный кроссовок. Спустя минут сорок он уже нетерпеливо переминается с ноги на ногу в лифте дома. В одинаковых кроссовках, кстати. Лифт ползёт еле-еле до их 70-ого этажа, а Джексон изводит себя мыслями, что Джебом может подумать, что он, Джексон, забыл про него, или пошутил, и в самый последний момент не сядет в самолёт. Залитые штаны в комнате не находятся, зато находится телефон, который мама положила на единственное чистое место на его столе. Да, точно, еще бы не мешало убраться. Потому что Джебом — чистюля. Ему определенно не понравится неделю спать в таком хаосе среди крошек органического печенья. На телефоне висит пара оповещений о пропущенных звонках от сокомандников, смски со сводками погоды и, вот оно, сообщение от Джебома. Джексон сверяет время и выходит, что самолёт должен уже вылетать. Он быстро набирает ответ, надеясь, что не опоздал, и Джебом, всё же, его прочитает и спокойно зайдёт на борт. Разобравшись с телефоном, Джексон ответственно разгребает себе место на полу, чтобы было где рисовать плакат. Высунув кончик языка, он неровно склеивает листы бумаги между собой, пачкая всё вокруг клеем. Бумага идёт волнами, и это всё портит. Джексон ужасно расстраивается, а потом придумывает склеить листы скотчем. Со скотчем дела идут куда лучше, ворох бумаги принимает вид плаката, и Джексон даже почти доволен. Он раз за разом бьётся то о кровать, то о стул, крутясь волчком на полу. Набив еще один синяк, Джексон сгребает краски, кисти, фломастеры, хватает зубами край плаката, потому что туда-сюда ходить очень лень и очень некогда, и, словно стихийное бедствие, обрушивается на их светлую гостиную, украшенную к Рождеству. На плакате спустя полчаса красуются кривые жирные буквы, складывающиеся в “DefSoul”. С кисточки капает краска прямо на белый паркет, но Джексона это мало волнует. У него пока что есть только одна проблема — пятна от пальцев по всей поверхности плаката. Джексон задумчиво грызёт карандаш, а потом снова опускается на пол и поверх грязных отпечатков вырисовывает пальмы и морды котов. Обводит всё это поярче и, в порыве вдохновения, добавляет каждому коту по паре родинок над глазом. Закончив, он снова сверяет время, ойкает и уносится разгребать завалы в комнате, оставив сохнуть свой шедевр. Вслед ему кричит мама. Кажется, что-то о том, что он запачкал всё вокруг, и называет его бессовестным ребёнком. Но он не вникает в суть. Джексон распихивает по шкафам одежду, выбрасывает помятую бумагу, выковыривает из-за матраса кровати изгвазданные салфетки и там же находит несколько носков из разных пар. Из-под кровати выуживает давно потерянные спортивные и не очень журналы и две упаковки недоеденных запрещенных в их доме чипсов. Он высыпает остатки себе в рот, жмурится от удовольствия, и расталкивает весь мусор по пакетам. Пробегая мимо гостиной, Джексон слышит, что там шумит фен. Просовывает свой любопытный нос в проём и видит, как мама стоит над плакатом и старательно сушит. В гостиной уже чисто, пол отмыт, а плакат лежит поверх их журнального столика. Твой шедевр, говорит она, медленно сохнет, а мы и так уже опаздываем. Джексон улыбается ей благодарно и несётся за своей счастливой зелёной кепкой. Они грузятся в машину, и едут до аэропорта с ветерком. Немного стоят на въезде, долго ищут место, где можно оставить машину, а потом Джексон, зажав свёрнутый плакат подмышкой, сломя голову практически летит в сторону зала ожидания, скользя по лужам. Сбавляет темп только перед табло и видит, что рейс задерживается. Вокруг него куча недовольных, а он, наконец, может выдохнуть. Самолёт летит, никто никуда не опаздывает, плакат готов. Джексон успевает выпить кофе, пошататься по холлу аэропорта, подразнить чужую болонку в переноске, оставить плакат на кассе сувенирного магазина, запаниковать, найти плакат и вернуться к табло, где обещала караулить мама. Замучив окружающих и себя самого, он всё же дожидается объявления о посадке рейса Сеул-Гонконг. Встречающие сразу начинают шевелиться и куда-то двигаться, буквально за пару минут вокруг них собирается толпа, загораживающая Джексону обзор. Он в очередной раз проклинает свой низкий рост, злится, что забыл взять очки, и ужасно боится, что пропустит Джебома в этой толкучке. Пытается пройти ближе, но его теснят назад, так что он просто разворачивает плакат и старается держать его как можно выше. Ему наступают на ноги, попадают локтями под рёбра, но Джексон продолжает упрямо стоять. Он всё беспокоится, что его не видно, так что начинает беспорядочно подпрыгивать. Народ вокруг него разбегается, видимо опасаясь попасть ему под ноги. Он прыгает снова и снова, пока не замечает в образовавшемся просвете впереди знакомое растерянное лицо. Джексон тут же бросает плакат на чьи-то головы, победно ревёт и, спотыкаясь обо всё, что только можно, бежит навстречу Джебому, хватает его в охапку и стискивает, что есть сил, не переставая орать от радости. Джексон никак не может себя унять, даже приподнимает окаменевшего Джебома над полом, прежде чем отпустить. Они стоят очень близко друг к другу, людей вокруг них нет совсем, словно их расшвыряло по залу выбросом энергии, и Джексон без стеснения рассматривает лицо напротив. Тонкий разрез глаз, нос с горбинкой, острые скулы, отросшая чёлка, спадающая на глаза, сквозь которую он всё пытается разглядеть те самые крутые родинки на веке. Родинки на своём месте. Яркие, очерченные и совсем не похожи на те кляксы, которые он нарисовал своим котам на плакате. Мимолетно отмечает, что Джебом выше его. Совсем не на много, но всё равно обидно. А еще он какой-то весь неожиданно тонкий, замороженный, очаровательно стеснительный. Это совсем не вяжется с тем образом, который рисовал в своей голове Джексон. Шикарный и сексуальный Джебом, видимо, остался в Корее среди ящиков с помидорами. Но он всё такой же красивый, как и по ту сторону экрана. Это даже неприлично для парня быть настолько красивым, думает Джексон, ничего не может с собой поделать и опять тянет к Джебому руки. На фоне играют рождественские песни, раздаётся смех спешащих по своим делам людей, и всё это попахивает каким-то дешевым подростковым ситкомом. Губы сами собой растягиваются в широкой улыбке, и Джексон коряво произносит давно выученную фразу на корейском: — Здравствуй, хён! И слышит неуверенное в ответ: — Привет. Я очень рад тебя видеть, Ван Цзяар.