when i'll die, what will be after?

      Холодный морской ветер с ног до головы окутывал Чимина, как и плед, в котором он сидел на пляжном песке напротив голубого моря. Солнце почти зашло за горизонт, создавая приятный глазу мрак и сумерки.       На пляже не было никого, кроме Чимина, его одиночества, боли внутри, которая уже скоро перерастет размеры нормального человека, и пары дворняжек, что игрались с палочкой неподалеку.       Юнги не очень часто приводил Пака сюда, когда был живой, но Чимину понравилось это место, поэтому, теперь он приходит сюда каждый вечер, когда город засыпает и на улицах не так много людей.       Ему почему-то здесь было спокойно.       Он смотрел лишь на море, что плескалось у берега, на птиц, что летали над ним, вслушивался в морской шум и наслаждался прибережным бризом, улыбаясь. Как будто там, за буйками появляется силуэт ангела по имени Юнги, хоть при жизни он не был этим крылатым существом от слова «совсем». Как будто этот силуэт видит Чимина, что сидит на берегу, поэтому так ярко улыбается и пускает смешки, наверное, над тем, какой Чимин рассеянный глупыш, раз снова забыл одеться потеплее, по привычке надев только кофту.       Пак лишь всхлипывает и трет глаза — фантома вдали больше нет, а слезы застелили глаза толстой пеленой. Жалостливый стон сам по себе вырвался из груди, будучи заглушенным пухлыми ручками, а тело как-то внезапно мешком свалилось на плед, расстеленный на песке.       Юнги, на самом деле, очень любил море. Приходя сюда со своим парнем, он не боялся отдаться воспоминаниям без остатка, рассказывая Чимину одну историю за другой и все они были связаны с детством, родителями и морем. Это могла быть история про то, как Мин ездил с родителями куда-нибудь на отдых или как любил прогуливаться по пирсу, когда ему было лет пятнадцать, чтобы проветрить мозги. Чимину было интересно слушать каждую из них, даже по несколько раз, мягко прижимаясь к миновому плечу, чтобы не мерзнуть, но ровно до того момента, как он не начинает слышать всхлипы со стороны старшего. Тогда эти истории как-то быстро улетали из головы, а вместо обычных касаний были крепкие объятия, нежные поцелуи по всему лицу и повторяющееся, как мантра, «прости».       Чимин винил себя.       Если бы Паку предложили хуманизировать голубого цвета воду, то он бы безоговорочно указал на своего, тогда еще живого, парня Юнги. Между морем и Мином довольно много общего, по-крайней мере, на взгляд розововолосого. Они одинаково красивы и, в основном, расслабляют(ли) Чима. Одинаково бывают(ли) вспыльчивы, «плескаются большими волнами», отчего Чимину сразу не по себе и хочется спрятаться. Наверное, эти схожести можно долго перечислять, Чимин не прочь бы завести даже блокнотик для сравнений, но ему слишком пусто, слишком тоскливо, слишком больно, чтобы усугублять это слишком.       Но одно различие все же было — в море тонуть страшно, а в Юнги нет.       Пак обхватил себя и колени руками, уткнувшись носом в них, хлюпая от слез. Он уже не помнит, когда в последний раз смеялся, улыбался своими глазками полумесяцами. За последние дни он только и делает, что кричит в пустоту так, что стены трясутся, ревет навзрыд и калечит себя все тем же ножом, оставляя на теле кучу шрамов, надеясь хотя бы ненадолго унять шторм внутри. И еще, каждый вечер приходит к морю, а дома пялится в окно, сидя на полу.       Он не помнит, когда в последний раз ел и помнит ли вообще, какая на вкус еда, но запах любимого горячего шоколада он узнает из тысячи.       — Чимин-а, — так же, как и голос Джин-хена.       Шаги, что он слышал до этого, но не придал им внимания, остановились, а шоколадный аромат пробрался внутрь всех органов. Живот неприятно скрутило, отдаваясь болью. Пришлось свернуться в калачик. Хнычущий стон как-то сам по себе вырвался.       Наверно, потому что рядом Джин-хен, можно и жалобно похныкать? Ведь старший хен обязательно прижмет к себе, успокоит, поцелует в макушку и накормит.       А кушать захотелось ужасно.       — Хен? — больше похоже скулеж побитого щеночка, нежели на звонкий голос Чим-Чима. Он открыл глаза и увидел перед собой блондина с двумя стаканами из обожаемого раньше «Старбакса», от которых и исходил этот приятный сладкий запах, и пакетик с чем-то тоже вкусно пахнущим.       — Садись, покушаешь, — Джин присел на плед рядом.       — Я не хо… — Чим по привычке начал говорить это дурацкое «я не хочу, не голоден», но тут же одернул себя, отведя немного стыдливый взгляд в сторону. Потому что действительно хотел впервые за несколько дней. — Ладно.       — Вот и славно, — Ким передал тонсену, который уже уселся поближе к хену, стакан с горячим шоколадным напитком.       Чимин перехватил его, тут же припадая к маленькому горлышку в попытках согреть закоченевшие руки, да и согреться вообще.       — Спасибо, хен, — он благодарно взглянул на Джина, но тот лишь махнул рукой, мол, пустяки.       — Держи, пока ты тут морозишься, тетушка Лиен стояла у плиты и готовила их для тебя, — старший протянул Чимину аппетитно выглядившую и пахнущую булочку с какой-то посыпкой, что смахивала на пончик.       У Чимина впервые за три недели загорелись глаза при виде еды. Он жадно припал к выпечке прямо с рук хена и принялся есть, почти не жуя. Слишком вкусно, чтобы тянуть.       Сокджин лишь тепло улыбнулся, погладив тонсена по голове.       Когда булочки были съедены до последней крошки, а горячий шоколад оставил после себя лишь аромат в стаканчиках, Чимин прижался к Джину, тот лишь крепко обнял его в ответ.       Солнце, которое было редким гостем в эти три недели, уже ушло за горизонт, оставляя ярко-розовые, фиолетовые, оранжевые кляксы на синим небе. Такие же огромные, как на душе у Чимина.       — Это же я виноват, да? — Джин нервно сглотнул, когда услышал хриплый голос Чимина. Внутри все неприятно сжалось. Сейчас Чимин снова начнет, а Джин потом будет реветь Намджуну в грудь, потому что устал, что Чимин винит во всем себя и только себя.       — В чем? — парень посмотрел на тонсена, убрав с его лба челку.       — Во всем, — Джин замолк и даже вроде затаил дыхание, потому что сейчас начнется. — В том, что вообще начал общаться с вами. В том, что родители Юнги не приняли его, ведь если бы не я, он бы не стал встречаться с парнем, у него бы не развилась депрессия из-за ненависти родителей, он бы не резал себя, не пытался бы покончить с собой, он бы был жив, если бы не я, хен. Я во всем виноват, — Чимин снова заплакал, а Джин понял, что если этот поток слов не остановится, то он расплачется следом и тогда никто не сможет прийти в норму. Это как принцип домино — если заплакал один, то заплачет второй, третий, пятый, все заплачут.       — Успокойся, малыш, — Сокджин понимал, что Чим не успокоится. — Покажи мне свои руки.       — Нет, — Чимин натянул рукава на ладони и немного отпрянул от блондина.       — Ты снова резался? Чимин, ты же обещал мне, — он мягко положил руки на плечи тонсена.       — Я не могу, хен, не могу, не могу, не могу, — нижняя губа продолжала трястись, а образ хена расплывался. Чимин зажмурил глаза, из которых с новой силой брызнули слезы. — Я так люблю его, я не хочу без него, не хочу и не буду, я не смогу, он нужен мне. Зачем он ушел, зачем, почему он оставил меня одного топиться в этом дерьме, я же не справлюсь без него, — он уткнулся опухшим лицом в свои колени и пуще прежнего заревел.       Джин бы сказал почему, но только не уверен, что сейчас именно то время. Не уверен, что Чимин выдержит это.       Он ведь такой маленький, такой хрупкий и совсем не понятно, как такое количество боли, одиночества и отчаяния умещается в его маленьком мирке, который был доступен только Юнги и больше никому кроме.       Джин не уверен, что Чимин сможет пережить это, не уверен, что Чимин выстоит до конца.       — Пошли домой, малыш. Ты очень устал, тебе нужно поспать, — Сокджин накинул на плечо Чиминов рюкзак, закинув туда пакетик со стаканчиками и аккуратно, без особого труда, взял на руки Чимина вместе с пледом.       Он весит слишком мало для своих девятнадцати.       Он был счастливым слишком мало для своих девятнадцати, всего пять лет и те с Юнги. Он испытал слишком много боли для свои девятнадцати. Прошло всего три недели, а он уже не похож на живого.       Они шли до машины неспеша. Чимин успокоился и вцепился в хенову куртку пухлыми пальчиками, кажется, даже засопел. Джин аккуратно шагал по холодному песку, иногда оглядываясь на горизонт и море. Он никогда не видел там силуэт Юнги, даже не мог представить себе, как он выглядит. Грустная улыбка сама тронула пухлые губы, совсем беспричинно.       Намджун уже ждал их, уперевшись спиной о двери, залипнув в телефон с никаким лицом, но присутствие парня почувствовал сразу.       — Он уснул, — блондин аккуратно положил Чимина на заднее сидение, дверь которого предусмотрительно открыл Джун.       — Как он? — а затем тихо прикрыл ее, стараясь не нарушить драгоценный сон Чимина, который был сейчас отродни чему-то фантастическому.       — Ему все еще плохо, Джун, — Сокджин упал в крепкие объятия своего парня, тыкаясь носом в его шею — это всегда успокаивало и не давало заплакать, так Джин чувствовал себя защищеным.       Намджун прижал блондина к себе за плечи и талию, не давал разревется или скатится безвольным мешком на песок и продолжил слушать сладкий голос, который теперь был замучанным и хриплым, почти дрожащим, срывающимся на плач:       — Он наконец-то поел сегодня, но он продолжает убивать себя, продолжает страдать, продолжает резаться, он не хочет жить дальше, Джун. Я не знаю, как ему помочь, я так бесполезен в этом.       — Не говори ерунды, Джин-и, прошу, — Ким поглаживал его по спине, предотвращая попытки разревется. — Прошло слишком мало времени, ты же знаешь это лучше всех.       — Знаю, знаю. Я просто… не могу больше. Такое чувство, будто… я тоже скоро выпилюсь, — старший чуть отстранился и посмотрел на Намджуна — у того в глазах страх и отчаяние.       — Не говори об этом, глупый, — он аккуратно провел ладонью по непривычно впалой щеке и быстро стер первую слезу. — Не плачь, прошу… Черт, я так плох в словах и-       — Тогда молчи и просто будь рядом, потому что я не смогу двигаться дальше без тебя, — Сокджин попытался улыбнуться, но не вызывал этим ничего кроме жалости к самому себе.

Но веришь ли ты, что завтра станет лучше, лучше…? Но веришь ли ты, что завтра вообще будет…?