when i'll die, what will be after?

      Сентябрьский дождь лил как из ведра, замешивая все больше и больше грязи на кладбище. Деревья вокруг плаксиво опустили листву, добавляя хмурости. Солнце не выходит уже третью неделю. Присутствующие мужчины и женщины аккуратно перешагивали через огромные лужи, чтобы подойти к поникшей чете Мин. Чимина никто не трогал и Сокджин, наблюдая за ним из-под черного зонта, поджимая губы, мысленно ликовал — розововолосый, на удивление, не пустил еще ни одной слезинки, упрямо смотря на надгробие с надписью «Мин Юнги».       Парню было все равно на ливень, казалось он пребывал где-то в своем мирке иллюзий, где Юнги живой, стоит рядом и все хорошо. Но иллюзии на то и иллюзии, чтобы не быть реальными.       А реальность жестока.       — Хен, — Пак вцепился в Намджуна, что крепко держал его с одной стороны, и посмотрел на него. — Хен, я-       — Чим? — Джун чуть нагнулся, заглядывая в глаза парня — те были в абсолютной прострации. — Эй, ты как? Голова кружится? — он часто закивал, тут же начав вертеть головой в поисках старшего хена. — Блять.       — Джин-хен, где Джин-хен? Мне-       — Я тут, малыш, слышишь? — блондин тут же подскочил к тонсену, обхватив его лицо ладонями.       Тот весь затрясся и вообще перестал подавать признаки адекватного состояния.       Чимин чувствовал, как к горлу подобралась истерика, в носу защипало, а глаза заполнились мутной пеленой, что не давала видеть лицо хена, которое всегда успокаивало. Он потеряно огладывался на Хосока и Намджуна, державших его по обе стороны за руки, цеплялся за них, как за последнюю тростинку. Все казалось ему таким чужим, таким незнакомым, что хотелось кричать от бессилия. Ноги совсем не держали. Чимин чувствовал себя каким-то пришельцем, который переместился в рандомное место и вообще, это все проиходит не с ним. Не его парень вскрыл себе вены, не его парня только что похоронили и добрая половина людей вокруг заливаются слезами, не его сейчас держут по обе руки, стараясь поставить на ноги, не к нему подбежали перепуганные Тэхен, Чонгук и какая-то миловидная женщина, не его Джин-хен пытается привести в себя.       — Вам не нужна помощь? — она протянула свой зонт над Джином и Чимином.       — Нет, спасибо. Я врач, знаю, что делать, — блондин мельком обернулся на женщину лет сорока в черном платье, шляпе и с прекрасными каштановыми волосами. От нее веяло домашним теплом и пахло выпечкой, но это последнее, о чем думал Сокджин. — Чимин, я прошу тебя, — он направил по-прежнему размытый и потеряный взгляд на себя. — Иди ко мне, — парень перехватил его в свои руки и крепко прижал к себе, коснувшись мокрой макушки губами, — все в порядке, я здесь, Чимин, успокойся.       Розововолосый вцепился в хена, глухо, почти беззвучно заревев ему в грудь.       — Почему именно Юнги, хен, почему?! Зачем?!       — Бедный ребенок, ему так тяжело, — шатенка позволила себе подойти чуть ближе и в утешающем жесте погладила Чимина по спине и плечам. — Вы друзья Юнги, верно? — она обратилась к Тэхену, который подошел к ней. Парнишка кивнул.       — А вы-       — Я его тетя. Меня зовут Мин Лиен. А это, я так понимаю, Чимин? — она перевела на пребывающего в истерике парня, которого продолжал крепко обнимать Сокджин и шептать что-то успокаивающее на ухо, пока Хосок и Намджун оставались в стороне. — Юнги много рассказывал о вас, но особенно про него. Они были очень близки.       — Что-то не похоже, что вы скорбите по нему, — Тэхен скрестил руки на груди, из-под лобья глядя на Лиен. В каких-то учебниках по психологии Чонгук читал, что в такую позу люди встают, когда хотят себя от чего-то отгородить. — Зачем вы вообще это говорите, мы и так все знаем.       — Хен, — Гук вцепился в его руку, заставив мельком взглянуть на себя, — успокойся. Тетушка Лиен ничего такого не сказала, не злись. Ты не знаешь, как все на самом деле.       Не злиться Тэхен не мог, хоть и не понимал причину этой злости. Все три дня его состоянию нельзя позавидовать, что уж тут говорить о Чимине и Сокджине, которые были ближе всего с Юнги, которые более ранимы, настолько, что запросто переплюнут всех парней вместе взятых, им тоже не позавидуешь. Он весь на нервах, Чонгук-и не спал две ночи, рыдая часы напролет, отчего Тэхен не спал тоже. Чимину пребовалось постоянное внимание всех пятерых, его нельзя было оставлять в одиночестве ни на секунду, ибо хер его знает, что у него в голове. Да и остальным так было полегче.       Смерть Юнги пошатнула всех, но Чимина и Джина — особенно.       Когда все присутствующие родственники, некоторые фанаты творчества Агуста Ди и дружки со стороны выразили главе семейства Мин, его жене и младшему и теперь единственному сыну соболезнования, Чимин остался на кладбище наедине с друзьями и тетушкой Лиен, которая отказалась уходить с братом и его семьей и решила задержаться.       — Чимин-и, маленький, успокойся, хорошо? — она, не вырывая парня из объятий хена, погладила его по осунувшемуся лицу и тепло улыбнулась, хотя и в этой улыбке была несравнимых размеров грусть и тоска. — Самой большой пыткой для Юнги было видеть твои слезы или знать, что ты плачешь. Пожалуйста, успокойся. Хотя бы ради него.       Розововолосый боязно оглядел женщину прикидывая примерные проценты доверия к ней. Почти все показатели зашкаливали под сто. Это же тетушка Лиен, та самая, о которой Юнги говорил чаще, чем о родителях, конечно ей можно доверять.       Смысл ее слов дошел до Пака сразу же, но вот принимать их он не хотел. Для него Юнги еще живой, стоит у фальшивого надгробия и счастливо улыбается ему деснами, расставив руки для того, чтобы словить летящего обниматься Чимина.       Вот только Чимин и с места не сдвинулся, а Юнги нет в живых уже четыре дня и это лишь фантом, придуманный горем.       — Оставьте меня, ладно? — он оглядел друзей, аккуратно выпутываясь из цепких рук старшего хена, тут же будучи подхваченным другим хеном, Намджуном — равновесие оставляло желать лучшего. — Я хочу побыть с… с Юнги.       Намджун молча довел тонсена до свежей могилы, разворачивая подлетевшего Сокджина к машине, по пути говоря что-то вроде «будешь следить за ним из салона».       Чимин во второй раз за три дня остался один, но наедине с мертвым Юнги. Первый был в морге, когда ему дали попрощаться. Кажется, тогда он дважды погиб — морально и физически. Видеть донельзя бледное и мертвое тело Юнги было отродне пытке, самой страшной, какую только можно представить и даже смерть казалось пощадой, ведь тогда они будут вместе… Чимин так громко плакал и просил блондина открыть глаза, подняться и пойти домой, что стены морга наверняка запомнили это надолго. Разве кто-то мог любить так сильно, как Чимин? Разве кто-то мог дорожить Юнги так сильно, как Чимин?       Розововолосый опустился на колени, наплевав, что черные брюки испачкались в грязи. Он оглядел надгробие, наклонив голову вбок и всхлипнул.

«Мин Юнги» «09.03.93 — 08.09.15»

      — Привет, хен. У меня уже вошло в привычку разговаривать с тобой. Может, я схожу с ума? Знаешь, я заплакал сегодня только один раз, хотя думал, что буду рыдать больше всех, — Чимин отчего-то улыбнулся, а Сокджин, что упрямо пытался открыть пассажирскую дверь изнутри салона, запереживал не на шутку — Чимин правда смахивал на сумасшедшего и, наверно, скоро так и будет — он не выдержит без Юнги, это знали все.       Дождь усилился, ветер поднялся такой, что листья летали в воздухе, как во время урагана, но Чимину было как-то все равно на то, что он весь промок до нитки и замерз до косточек.       Ему было важно поговорить с его чертовым Мин Юнги, который посмел его оставить.       — Хен, зачем ты это сделал? Тебе стало одиноко? Ты снова наглотался таблеток? Почему ты не позвонил мне? Я бы спас тебя, хен, мы бы стали жить, как до этого — ты был бы вредной букой, а я был бы твоим котенком Чи. Все было бы хорошо, хен. Зачем ты это сделал? — поток слов лился так же быстро, как этот ливень, как слезы на щеках Чимина пару минут назад, от которых он как-то внезапно избавился. — Я люблю тебя, хен.       Он читал надпись надгробия раз за разом, но ни один из них не помог понять то, что больше никакого хена нет, он, черт возьми, оставил Чимина, оставил музыку, больше которой любил лишь Чимина и никого другого, оставил всех.       Пак отдал бы все для того, чтобы узнать причину.       — Чимин, нам пора, — Намджун положил ладонь на плечо Чима, присев радом на корточки.       — Еще немного.       — Чимин, ты сидишь тут уже час.       — Что? — парень глупо похлопал глазами, с трудом веря в услышанное.       Он правда просидел так целый час? Не пустив ни слезинки? Сказав всего несколько слов?       Оглядевшись, Чимин понял, что дождь уже не идет, облака начинают рассеиваться, а ветер утих. Было слышно только пение птиц и шум из машины Намджуна, что стояла неподалеку. Там Хосок, что сидел на водительском сидении аккуратно зачем-то прижимал к себе Сокджина. Старший хен тоже плакал?       — Джин-хен плачет? — Чимин лениво перевел взгляд с автомобиля на Джуна.       — Он очень переживает за тебя, малыш, — Ким провел по подсохшим розовым волосам рукой, чуть приулыбнувшись, хотя эта улыбка была грустной.       Внутри у Намджуна была не только грусть. Внутри у него плескалась ужасная и невыносимая боль вперемешку с этой грустью, с пустотой, отчаянием и еще с сорока разными чувствами, которые Сокджин определенно бы распознал, если бы был в нормальном состоянии.       Но сейчас он в состоянии несостояния. Ему тоже тяжело. Он тоже в шаге от самовыпиливания.       От этого Намджуну тоже тяжело. Но он старается, действительно старается, прикладывает все силы, чтобы его яркий луч света не угасал, ведь без него не сможет ни сам Намджун, ни остальные, а Чимин и подавно шагу больше не делает без Джина.       — Мы скучаем по тебе, хен, — Намджун пытался сдержать слезы, которые уже с лихвой наполнили карие глаза, от дрожащей губы никуда не деться.

***

      pharaoh — давай останемся дома       Войдя в ставшую за три года родную спальню, Чимин огляделся. Все на своих местах, как две недели назад, когда он в последний раз был тут.       Дорога с кладбища была трудной и отчасти ужасно болючей. Чимин не сводил взгляда с Джин-хена, что сидел на переднем сидении рядом с Намджуном. Он выпил столько воды, сколько Чимин не выпивает за неделю, параллельно глотая горсти разный таблеток. Об их предназначении Чимин мог только догадываться. Так же, как и о причине состояния хена. Слова Намджуна о переживаниях были не особо убедительны.       Одной из догадок была причина самого Пака — внезапная смерть Юнги.       Джин-хен был категорически против переезда тонсена в квартиру, где Чимин жил раньше с Юнги, ведь вся она вдоль и поперек была пропахнута старшим, напоминала о нем, как ничто другое в этом мире.       Чимин, похоже, мазохист, раз добровольно отказался от переезда к хену или хотя-бы в другую квартиру. Но он был слабее того, чтобы оставить воспоминая об этих трех годах где-то глубоко в своей памяти, чтобы начать жизнь без Юнги, он просто напросто не в силах.       Внутри что-то защемило, когда Чим посмотрел на белое пианино, крышка которого была открыта, а на пульте еще стояли ноты. Постель была в привычном Мину хаосе, а на компьютерном стуле все еще лежали их с Чимином вещи, которые они кинули туда еще две недели назад.       — Юнги соврал, когда сказал, что разлюбил тебя и ты прекрасно об этом знаешь. Я больше, чем уверен, что все две недели он не переставал думать о тебе, — хоть Джин и запрещал поднимать темы о Юнги, но Намджун не мог не сказать это, не мог смотреть на вдвойне мучительные страдания тонсена.       Чимин не знает, почему он это вспомнил.       На столе до сих пор лежали открытые тетрадь и учебник по английскому, что Чимин оставил там, когда занимался, а потом домой пришел Юнги-хен и было уже не до английского.       Неужели за две недели Юнги ничего не трогал? Но почему?       Чимин даже не стал заморачиваться на счет предположений, мозг отказывался думать, поэтому, даже не стоит его пытать.       Он подошел к пианино, что так и стояло на своем месте вот уже три года, и взглянул на пульт. На нем стоял тот самый блокнот, что Чимин подарил Юнги на три года отношений. Это было не так давно, примерно в июне, но толстая книжечка успела закончиться — открытая страница была предпоследней. Розововолосый аккуратно взял ее в руки и прочитал содержимое разворота.       Юнги всегда ставил даты, когда писал ноты и текста к ним, поэтому Чимин без труда понял, что это последняя песня Мина.

«05.09» «Слезы на воде — это ты и я. Крики в пустоте — значит нет меня. Муражки пробегут по коже, когда на небе станет больше звезд. Я знаю — хочешь, да, я тоже, Но мы фактически не можем, адьес. Обещай, что когда меня не станет… Пообещай — моя музыка не расстает… …Сотни дорог, на которых мог бы свернуть, но я выбрал тебя одного… Выбрал тебя одного…»

      Чим читал эти строки раз за разом, пока не понял, что просто напросто не видит буквы из-за поплывшего от слез взгляда. Руки затряслись — это тоже мешало повторному прочтению. Увлекшись, он даже не заметил, что по щекам ручьем текут слезы, капая на блокнот. Чернила давно впитались в бумагу и, к счастью Чимина, не размывались под соленой влагой.       Утерев мокрые глаза и щеки, Чим листнул назад. На предыдущих страницах тоже была песня и тоже новая — неизменная привычка ставить даты показывала, что строки были написаны четвертого сентября.       Если с такой поочередностью были написаны песни — где-то через день, то получается, что Юнги исписал большую часть блокнота за эти две недели?       Чимин был готов кричать от отчаяния — Юнги так много писал только тогда, когда ему было чертовски плохо — он не делал ничего, кроме как литрами пил кофе, засыпая в душе, пока мылся, не вылезал из-за пианино и всегда рядом стоящего ноутбука, а если и вылезал, то на студию и там по кругу. Это могло объяснять то, что кровать в таком же состоянии, как и две недели назад — блондину было просто не до этого.       И если раньше Чимин успешно помогал Юнги справиться с этим, то тут это, похоже, и привело к самоубийству.       Вторая, то есть предыдущая песня, была про смерть и Чимин весь задрожал, читая ее текст. Она была вся пропитана этой горечью, тоской, одиночеством и ужасной болью, что испытывал Мин. И Чимина не было рядом, у Чимина не было шанса противостоять этим ужасным чувствам, что сейчас пожирали его самого.

Я найду тебя, там где цветет туман, Чтоб почти как раньше вместе засыпать. Я избавлюсь от мучений до утра. Мир не рухнет, просто меньше на торчка. Детка, ты же знаешь, я не мог тебе врать. Детка, я молю, не уходи без меня. Когда нашу кровь в себя впитала простыня. Сырой землей я буду тебя обнимать.

      Пака больше всего зацепила строчка «я избавлюсь от мучений до утра». Листнув на самую последнюю страницу, Чимин убедился в своих догадках — на ней была последняя довольно странная запись Юнги.

Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. 05.09. 22:17

      Юнги умер не шестого сентября, Юнги умер ночью пятого.       Аккуратно, стараясь не повредить листочки, Чимин закрыл блокнот, оставив его на клавишах, что тут же издали смесь звуков, нарушающих тишину.       Парень как-то сам по себе осел на пол, уперевшись спиной в инструмент, оглядывая комнату.       У этого окна, за которым опять нещадно льет дождь, а небо не навевает ничего, кроме ужаса, года три назад, на третьем месяце отношений Юнги впервые поцеловал Чимина. Только тогда за стеклом был ярко-розовый рассвет — такими же были и осветленные волосы Мина, Чимин запомнил это.       На кровати посередине они все три года делили сон на двоих и отдавались друг другу без остатка почти ебаную каждую ночь. Их первый раз тоже был на этой кровати.       На столе, что стоял в другом конце комнаты стоял стол с тем самым до сих пор не убранными учебником и тетрадью по английскому языку, что Чимин оставил там. На этом столе Юнги однажды оттрахал Чимина так, что тот потом не смог сидеть дня три точно, изнывая от ужасной боли в заднице, из-за того, что Юнги поленился растянуть Пака. После этого случая, Чимин получал по два оргазма за один секс, первый — с помощью игрушки, которой Юн растягивал парня, не забывая «случайно» задевать простату, дразня, а второй — уже с помощью самого Юнги, который не был скуп на втрахивание поддатливого тела в кровать, а тело и не было против, наоборот, охотно отвечало стонами и поцелуями.       В шкафу, что стоит рядом, Чимин каждый минов день рождения прятался вместе с шариками и подарком, а потом выпрыгивал, пугая «старичка Юнги, который уже не в том возрасте, чтобы такие вещи казались ему забавными», все равно улыбаясь своему чуть обиженному малышу, принимая и эти дурацкие шарики и подарок, который он будет памятно хранить, чтобы это не было.       Вон там, возле двери, почти посередине комнаты, они в четвертый раз расстались и уже навсегда. Первые три были абсолютно несерьезными, скорее, шуточными и по глупости обоих — что Чимина, что Юнги. Это было в первый год их отношений. Они были неопытными, Чимин тем более, поэтому, не совсем понимали всех прелестей ссор, который после стали только укреплять их отношения. Это были и упреки и недовольства друг другом и даже ревность, но ни один из них ни разу не произносил это ебучее «я больше не люблю тебя». До того момента, как Юнги решил перечеркнуть их отношения жирной линией.       Вот тут, у кровати, Чимин громко рыдал после ухода Мина, бился в истерике, звонил Джину, а потом сидел в его объятиях, как в бреду повторяя «я люблю его, я так сильно люблю его».       Буквально каждый уголок этой комнаты наполнен каким-нибудь их с Юнги общим воспоминанием и ему предлагают так просто оставить эту квартиру, отдав ее другому жильцу? Да ни за что в жизни. Чимин лучше будет страдать от этого натиска, лучше будет каждый день рыдать от понимания, что ни одно из них больше никогда не повторится, будет биться в истериках, рыдать, как девчонка от осознания, что Юнги, блять, больше нет, он больше не придет сюда, больше не обнимет, не поцелует, не отымеет, как следует, за какие-то незначимые оплошности, его больше не будет рядом.       Юнги больше нет.       Истерика подкралась незаметно.       Чимин полностью погрузился и придал себя воспоминаниям, что не сразу понял, что больше не может дышать, а крик, застрявший комом в горле, полез наружу. Слезы уже во всю лились по впалым щекам, а взгляд не видел дальше коленей, прижатых к груди.       Чимин уже большой мальчик, он должен научиться справляться со своими истериками и паническими атаками самостоятельно. А начнет он прямо сегодня.

Ю н г и б о л ь ш е н е т.