Звуки тишины

      На холодном камне не было свободных мест, сотни имён шли в ряд нескончаемыми полосами, и не было в них ни боли, ни печали, ни тоски. Имена — не более, чем воспоминания для всех живущих. Вся боль была в душах тех, кто не оказался в этом ряду, тех, кто высекал новые имена, стоял рядом, смотря пустым взглядом на старый монумент памяти павших в бою. Теперь монументов было два. Остроконечный памятник Второй и Третьей войн пополнился дополнительной плитой высотой в три метра в память героям Четвёртой войны. На новой плите фамилий было куда больше, павшие герои всех пяти великих деревень нашли своё место здесь. Плотный ряд имён заполнил всю плиту от начала до конца. У основания лежали свежие цветы. Сколько лет уже прошло с великой победы? Четыре года, но цветы практически всегда были здесь.        Ничто не забыто. Никого не забыли. Никто не забыл.       И он не мог забыть, притупившаяся с годами боль всегда была с ним, но он привык к ней, он жил с ней всю свою жизнь — одиночество и утрата. Высокий шиноби АНБУ с маской лиса всегда долго стоял у монумента, когда не был на миссиях. Сюда он приносил сакэ, цветы, книги, сигареты, конфеты, чипсы — все, что так любили его друзья, здесь он рассказывал им новости, надеясь, что они услышат его там, на том свете. На кладбище он обычно не шёл, там не было многих могил, многих даже похоронить не смогли, некоторых так и не нашли. А здесь они были все вместе. Все родные имена.               Сакура, Хината, Неджи, Ли, Тентен, Шино, Киба, Ино, Чоджи, Ирука и прочие, прочие люди, которых он помнил, которых он любил. Он знал, где все их имена, всегда находил быстро. Стоя здесь, рассказывая о своей жизни, об изменениях в деревне, о достигнутом мире, о новых «королях», бегающих по мирным улицам под весёлый смех, он чувствовал себя живым и нужным. Он жил, и места на монументе для него не было, ведь он должен был нести память о силе и бесстрашии всех, кого он любил, ради «королей», за смех которых была понесена слишком большая жертва. Этот смех был ценнее всего, он стоил слишком много. И эту боль, эти утраты, это одиночество должен был нести он, ведь только ему было подвластно выдержать всю боль мира, замыкая круги ненависти. Он знал это, он был к этому готов.       Обещая прийти позже, он с измученной, но стойкой улыбкой на губах, невидимой под маской, кидал прощальный взмах рукой и шёл либо в одинокую, маленькую квартирку в трущобах на окраине Конохи, либо на работу, в штаб АНБУ. Других дел у него не было. Не осталось. Он хотел было стать инструктором в академии, но послевоенные обязательства затянули его на службу, и так выпутаться из нее он не смог. Впрочем, может, так было даже лучше. В сражениях ему было привычнее и проще. Однако сейчас он свернул в другую сторону от знакомых маршрутов, легко и незаметно проносясь с лёгким ветром между домами. Его путь не был долгим и окончился у входа на кладбище. Сегодня шиноби не покидало плохое предчувствие. Он решил, что было бы неплохо навестить некоторых друзей отдельно, тех, чьи поминальные плиты все же были установлены на кладбище. И, о черт… Как же давно он здесь не был.        Первым для визита был избран тот, кто заменил ему отца — Ирука. Извинившись за приход с пустыми руками, Лис встал перед плитой. С безграничной нежностью он смотрел на мрамор сквозь узкие щелки маски, вспоминая образ учителя. Неожиданно быстро он склонился в низком поклоне.        — Я хотел, чтобы Вы узнали об этом первым, — шиноби так же быстро выпрямился и встал ровно, с волнением и гордостью продолжая. — Я скоро стану Хокаге. Вы всегда верили в меня, поддерживали, спасибо. Моя мечта вот-вот осуществится. Я обещаю, я сделаю все, чтобы мир больше не знал войн. Когда мы с Вами встретимся, поверьте, Вы будете гордиться мной.        Легкая улыбка вновь появилась под лисьей маской. Он хотел бы улыбнуться от всей души широко, как улыбался всегда, но лицо не слушалось. Капитан АНБУ повидал многое, его было сложно удивить, обычно он был сдержан, контролировал свои эмоции, знал как, с кем себя вести. Эти четыре года не прошли бесследно, Какаши готовил его основательно: заставлял читать книги, играть в сёги, учить шифры, правильно говорить, следуя этикету. Но Лис был личностью уже сформировавшейся, он принимал и впитывал в себя все новые знания и умения даже через силу, чувствуя необходимость и ответственность, но при этом долг и работу никогда не мешал с обычной жизнью, позволяя себе быть человеком со своими переживаниями и эмоциями с близкими. Увы, но за пределами территории монументов и кладбища у него была фактически только работа. Кроме уже самостоятельного и часто занятого Конохомару не было ни семьи, ни друзей. Саске так и не вернулся в деревню, изредка присылая записки с отчётами Какаши. Последний же не выходил из кабинета, заваленный работой. Шикамару отправился ещё два года назад в Суну в лице посла, там дела с шиноби и заказами были ещё хуже. Слишком уж много элитных бойцов деревни потеряли на той войне, а новое поколение еще не готово было заменить старое. Сейчас Лис жил лишь для того, чтобы приносить цветы и хорошие новости к кускам камня и защищать их общее наследие — Коноху.        Попрощавшись, АНБУ прошёл чуть подальше, остановившись у ещё одной плиты. На неё он смотрел несколько минут, не решаясь ничего сказать, его глаза впервые за сегодня наполнились грустью, внутри них застыла боль, словно изваяние. Эта боль была притуплена временем, но даже ему не под силу было сломить её.        — Здравствуй, Сакура-чан. Давно я не приходил к тебе отдельно, — тихо проговорил парень, усаживаясь в позу лотоса перед надгробием, а затем быстро замахал перед собою руками, привычно оправдываясь перед девушкой, которую любил в детстве, — не подумай ничего такого, я не задумал никакой очередной глупости, хех, просто… — он на секунду задумался, но нужные слова так и не пришли в его светлую голову, поэтому он смиренно вздохнул. — Не важно. Что ж, знаешь, тебя очень не хватает. Не подумай, что я жалуюсь, нет-нет, я со всем справляюсь. Я уже говорил это, но вы с Саске, а также Ирука-сенсей и Какаши-сенсей, и старый извращенец, вы стали моей семьёй. Вот…       Лис опустил взгляд, не зная, что сказать. Вернее, как правильнее высказать все мысли, — он был на пороге исполнения мечты, но эту радость делить было не с кем. И он очень хотел бы разделить её с теми, кто был для него семьёй. Конечно, его детская влюблённость в Сакуру стала постепенно исчезать ещё в юношестве и после того фальшивого признания окончательно исчезла, переросла в более сильное, но другое чувство, и он увидел в ней не просто подругу, а сестру, дорогого и родного человека, свою семью. Она поддерживала его, ругала, лечила, смеялась с ним. Он не видел её смерти, не видел её мертвое тело, поэтому сейчас перед его глазами всплыл образ красивой и улыбающейся девушки. Стало горько. В его голове раздался звучный вздох с тщательно скрываемой жалостью. И вздох этот явно не принадлежал шиноби.        «Ты сходишь с ума, Наруто. Остановись и иди домой», — спокойный голос Девятихвостого все же выдавал нотки легкого беспокойства. АНБУ ощутил замешательство при звуке своего имени, его давно так не называли, он уже привык к себе как к Лису или Капитану, Бунтайчо. Сам Курама в разговорах сразу переходил к делу, не используя обращения для привлечения внимания, разве что иногда с издёвкой называл шиноби «дружок-пирожок». За эти годы активного общения без клетки и печатей, Курама уже окончательно освоился в теле своего джинчуурики и занимал свой досуг тем, что смотрел на жизнь его глазами, спокойно общался телепатически, а иногда даже брал на себя контроль над телом, например, когда сам Наруто спал, чтобы погулять или поесть нормальной, здоровой еды.        «Я выгляжу так жалко?» — хмыкнул парень, переводя своё внимание на диалог с тем единственным другом, что всегда был с ним. Он легко уловил едва заметное беспокойство, впрочем, он не был удивлён, зная, что со стороны это смотрится как явный билет в клинику. — «Я больше с ума схожу, когда не прихожу к ним. Будешь беспокоиться о моем душевном состоянии, когда я перестану отличать твои слова от своих мыслей. А пока… кто-то же должен помнить, приходить к ним».       «Не обманывай себя», — перебил его биджу. Последнего чуть злило то, что столько времени они тратят впустую, поэтому обычно он спал в такие визиты, чтобы ночью брать контроль, но теперь он все же решил поднять болезненную, как считал, тему. — «Пора уже понять, что им теперь ничего не надо. На том свете с ними поговоришь. А сейчас лучше бы девушку себе завёл, что там ещё для счастья людям надо?»        Курама был прав, и АНБУ знал это. Он не смог сдержать вздох смирения. Все эти воспоминания и редкие визиты нужны были в первую очередь именно парню. Ведь там, в деревне, никто не ждал Лиса или Капитана, их ждали в Штабе и на миссиях, да и Наруто там никто не ждал, разве что порция горячего рамена. Все же встав, шиноби решил прислушаться к другу и не идти по запланированному маршруту, хотя он планировал навестить ещё одну могилу. Могилу человека, чью смерть он видел своими глазами, кого не смог спасти, будучи рядом. Человек, с которым Наруто так и не успел поговорить.        Вечерело, солнце уже почти скрылось за горизонтом, мир окрасился в тёплый оранжевый цвет. Это было лучшее время суток. Пара секунд потребовалась шиноби, чтобы достичь выхода с кладбища на окраинную улицу, здесь было абсолютно безлюдно, как и обычно по будним вечерам. Там, скрытый в тени соседнего здания, отведённого под ритуальный инвентарь, уже ждал один из его отряда. Невысокий, весьма щуплый шатен в маске обезьяны, по одному телосложению можно было сказать, что бойцу не более лет пятнадцати.        — Ты отлично скрываешь свою чакру, но ты все ещё нетерпелив. Если цель во много раз быстрее тебя, то не бойся её потерять. Ты спешишь, из-за этого есть ошибки, — спокойно сказал Лис, переступая порожек ворот, он даже не посмотрел в сторону тёмного угла. В его голосе не было ни укора, ни разочарования, лишь привычные сухие замечания. — И прячешься ты очевидно.        Из тени тут же вынырнул юркий и быстрый парень, становясь прямо перед своим Бунтайчо. Его тело говорило о его эмоциях куда сильнее, чем могло бы сказать лицо, скрытое под маской. Он был напряжён, кулаки слегка сжаты, мышцы шеи натянулись, и тени на ней стали глубже; в целом поза была неестественно скованной, будто он едва держался, чтобы не вскинуть руки вверх, потрясая ими в праведном негодовании. Его оппонент же не показывал ни тени эмоций, он казался миражом, стоял так расслаблено и спокойно, будто даже не дышал. Казалось, что если его тронуть, то рука пройдёт сквозь, даже взгляд скользил по нему, на удивление не способный ни за что зацепиться. Шиноби будто сливался с природой и самим воздухом. Таким и должен был быть уровень контроля чакры Капитана АНБУ.        — Вот черт, — тихо проговорил с досадой Обезьяна, плохо, но всеми силами пытаясь подавить эмоции. — Не зря Вы мой соперник, Вы крутой! Но черт, я ведь даже старался не дышать, как так-то? А Изума-сан меня не замечает.        Раздался тяжёлый вздох, Лис слегка наклонил голову. Он никогда ничего не разжевывал для своих сокомандников, обычно ему в пару или отряд ставили профессионалов, поэтому выходить из образа элитного бойца не приходилось. Сам Капитан был хорошо подготовлен войной и Какаши, поэтому и к нему вопросов не возникало. А вот как это знакомое ему ещё с детства чудо попало в АНБУ, да ещё и к нему в команду, шиноби категорически не понимал. Но и всей ситуации в деревне он, к сожалению, не знал, а строить теории не хотел, хоть подсознательно и имел их в виду. Служба научила его не верить всем предположениям до конца и ни на что не рассчитывать, поэтому он просто принимал это событие как факт, анализируя ситуации и держа их в памяти цельной картинкой.       — Ну ты и балда, нашёл кого сравнивать, — ненадолго выходя из своего рабочего образа, Лис быстро, но аккуратно ткнул двумя пальцами парнишку в ключицу, плечо и ровно центр груди так, что тот лишь пару раз вздрогнул, растерявшись. — Расслабься, видел бы ты себя со стороны. Будто вот-вот лопнешь. Не так надо. Не напряжённый, а собранный. Это разное.        — Ну и как это понимать? — недовольно промямлил парень, потирая ту часть груди, в которую его ткнули, понемногу чувствуя, как его эмоции успокаиваются, а чакра в этих местах начинает течь чуть иначе и медленнее, будто темп ей задавал лёгкий вечерний ветерок, окружающий шиноби. Он постарался как можно чётче запомнить это состояние. — Ха?        — Принцип тот же, как с углом. Хочешь спрятаться — прячься там, где не ждут. Вот и думай над этим, — он тут же чуть наклонился и стал говорить так тихо, чтобы его смог расслышать только Обезьяна. Даже в своей же деревне шиноби не забывал о мерах предосторожности, ведь в его руках были жизни других людей, он не мог рисковать. — А пока найди Цикаду. М2, 12/4 и, скажем… А не важно, сам пусть меня найдёт.        Лис взъерошил волосы паренька и хотел уже быстро смыться, но в его руку резко вцепились, подавшись вперёд. Обезьяна сразу понял, что раз уж «Миссия 2», то его брать никто не собирается на неё. И заканчивать второй этап их общего задания старшие собрались вдвоём. Он всеми силами пытался всмотреться в тонкие щелки на маске лиса, лишь секунду и, с усилием заметив тёплый голубой цвет глаз, отпустил руку, вспоминая о субординации. Самого Лиса это тронуло, но тот никак не подал вида, он тоже успел разглядеть глаза напарника, его эмоции в их глубине. В душе он очень заботился о мальчишке, поэтому не мог взять с собой, по крайней мере пока чувствует это гнетущее плохое предчувствие.        — Да, Капитан. Извините.        — Ты станешь сильным шиноби, я знаю это, — что-то сжимало его сердце изнутри, казалось, что надо сказать все, чтобы потом не пожалеть. Перед глазами Лиса появился образ того человека, к которому на могилу он сегодня не пошёл. Яркий силуэт быстро сменился картиной войны. Уж лучше быть плохим АНБУ, чем жить с сожалениями даже о паре неуслышанных или несказанных слов. — Знаешь, если ты захочешь, то станешь даже круче меня. Я помню твою мечту и не сомневаюсь в ней.        Вздохнув и мысленно подумав, что стареет, Капитан быстро обнял паренька и растворился в воздухе, шепнув тому на ухо одну последнюю фразу.        «Стань лучшим Хокаге, Конохамару», — эти слова ещё долго звенели навязчивым отголоском в сознании Обезьяны. Он был безгранично счастлив и растерян одновременно. Из-под маски на сухую землю упала пара соленых капель, полных радости. У него тоже в этом мире никого больше не было, кроме его названного старшего брата, его главного соперника.        «Ну и как это понимать, тупой Капитан? Не хвали, будто прощаешься. Вот придёшь в гости как гражданский, я тебе так всыплю», — с недовольством и гордостью подумал мальчишка.       Но Наруто больше не пришёл.        

***

      Монотонный писк бездушных медицинских аппаратов со временем начинает сводить с ума, но для этого необходимо слышать его. Взгляд ярко-голубых глаз был устремлен в потолок, слишком белый, слишком невзрачный. Он не любил это, наверное, так бы выглядели «сухие слова», иногда думал он, если бы им можно было придать форму. В голове сразу появились мысли — сотни ярких образов, сменяющих друг друга. Картинки шли чередой, продолжая внутренний монолог, и что-то уж очень отвлеченное от белизны штукатурки появилось в сознании, а именно альбом. Действительно, пару хороших аллегорий стоило зарисовать.       Он всегда мыслил картинками, образами и цветами, поэтому иногда терялся в общении с другими людьми, с трудом подбирал нужные жесты, пытаясь четче донести мысль. Иногда, задумавшись, отвечал странно. Например, на вопрос занят ли он, мог пару раз провести указательным пальцем по правой щеке от губ до уха, что значило «зеленый». И теперь пару секунд думать надо было оппоненту. Сначала говорили, что это задержка в развитии, что он глуповат, и дай бог научится читать до двенадцати лет, но его мама просто всегда говорила, что он особенный. И он не разочаровал ее. Научился читать в шесть, вскоре уже отлично и разборчиво писал. Он не был гением, но у него была мечта. У него был идеал. Он хотел стать шиноби, таким же отважным шиноби, как и его отец. И он к этой мечте шел.       Его не хотели брать в Академию. Он любил деревню, доказал способность выдержать нагрузку, но не проходил по третьему критерию — «быть здоровым душой и телом». Не хотели, но взяли. Нелестные слухи разрастались, они могли бы свести с ума, но он не слышал их.       «Глухой мальчик никогда не станет шиноби». «Он поступил в Академию только из-за своего отца». «Зачем Хокаге-сама мучает беднягу? Он что, пытается избавиться от этого калеки на первой же миссии?». «Ты что, не знаешь, кто он? Тс, тише, это секрет». «Он за одну ночь уничтожил всю Деревню скрытого Водоворота. Такому лучше не становиться шиноби».       «Он и есть Демон Лис».       Преподаватели были против, но с Хокаге и советом старейшин спорить никто не мог. Мальчик учился заочно. Он занимался сначала с личным учителем, потом один, посещая Академию во время тестов и экзаменов.       В учителя Наруто приставили АНБУ, специализировавшегося на шпионаже и работе с подозреваемыми, это было долгое побочное задание до тех пор, пока мальчишка не получил необходимую для жизни и развития базу. Из отличительных черт можно приметить то, что у шиноби была четкая мимика, говорил он неспешно, отлично владел языком жестов гражданских, был холоден, терпелив и в душе презирал, терпеть не мог младшего Намиказе. Но долг есть долг. Он был АНБУ, пусть и не носил тогда маску. Тем не менее, это внутреннее презрение, мастерски сокрытое данным экспертом по психологии и физиогномике, отражалось на поведении. Он был сух на объяснения, не давал ничего сверх требуемого, никогда не хвалил, принимая все успехи как должное, был строг и индивидуализировать программу под особенности и желания самого Наруто не рвался. Впрочем, сам мальчишка к нему не приставал и, научившись понятно писать и использовать быстро все необходимые жесты, больше в няньке не нуждался. На том они и расстались.       Уже сам, со скрипом, мальчишка учил теорию, читая занудные книжки с «белым, как потолок, текстом», абсолютно сухим и неинтересным. Учил, потому что так было нужно, это было необходимо для его мечты, потому что нельзя было сдаваться. Шел по программе Академии, не более, прекрасно понимая, что более уж точно не потянет, с усердием переворачивая страницы учебника, будто они весили тонны. В ниндзютсу он не особо преуспел, технику превращения освоил еще хорошо, но вот с клонированием дела обстояли плохо: клоны выглядели бы точно, как оригинал, если бы не были чуть блеклыми и не просвечивали. Про тайдзютсу… Что ж, тут сразу стоит написать про то, что Наруто был активным ребенком сначала, но играть ему было абсолютно не с кем, этап социализации стал огромной дырой в его биографии. Он привык быть один, любил бегать, ощущать на себе сопротивление воздуха и тренироваться в ближайшем лесу у Конохи.       Иногда в гости и, чтобы не тратить время зря, на совместные тренировки к Наруто приводили Шикамару, сына приближенного советника Хокаге. Тогда, пока их отцы в компании пары АНБУ что-то обсуждали в кабинете или изредка в подвале, парни со всей отдачей посвящали себя иногда валянию на траве, иногда валянию на диване в гостиной. Пару раз Наруто пытался научить Шикамару языку жестов, что облегчило бы общение, ведь так быстрее, чем писать в блокноте, но тому было слишком лениво учить. Все равно оживленной беседы между ними никогда не было. Так они и проводили свои часы вместе, Наруто часто рисовал, обычно что-то яркое и в своем порядке странное в силу необычного типа мышления, будто вел дневник картинками, а будущий глава клана Нара лежал, наблюдая за буйством красок на бумаге. Изредка последний порывался что-то сказать, но тянуть руку, чтобы привлечь внимание, было так же лень. Пусть в необычной манере, но эти отношения они оба могли назвать не напрягающей дружбой, ведь Шикамару никто не отвлекал и не донимал болтовней, а Наруто был просто благодарен за компанию.       Намиказе всегда старался как мог, чтобы достичь своей мечты и, наконец, заставить своих родителей им гордиться. Он хотел, чтобы отец иногда тренировался с ним в те редкие моменты, когда не был завален работой, хотел, чтобы мама, постоянно занятая подготовкой сестры на должность главы ныне уничтоженного клана Узумаки и восстановлением разрушенной деревни, уделяла время и ему. Он хотел быть шиноби, а не калекой, не хотел чрезмерной заботы, разжигаемой жалостью. Наруто отдалился от семьи, не принимал помощи; сам разрушил гнетущий мост, чтобы позже построить новый, правильный, чтобы быть сильным, равным и достойным. И каждый раз старался как мог, учился дома, и вот наступали тесты. Он приходил в аудиторию, стараясь не ловить на себе косые взгляды и не смотреть на чужие губы, отпускавшие колкости или, что хуже, слова жалости. Впрочем, детский и подростковый лепет он разбирал по губам редко, поэтому почти не понимал свою младшую сестру, так они все быстро говорят. Вот с Шикамару было просто — он ничего не говорил или говорил медленно и четко. Больше боялся Наруто смотреть на взрослых, их речь, почти всю, он разбирал на автомате, и то, что он читал, иногда его пугало, но он старался не думать об этом, напоминая себе о мечте. Всегда смотрел вниз под ноги, чтобы оставаться сильным. Впрочем, если возвращаться к детям, никто в Академии глухого не задирал, не бил, не толкал, ведь все считали его инвалидом, даже задиры, как Киба, будто вообще не замечали. Даже плохое отношение к себе надо заслужить, это Наруто понял сразу. Он старался максимально проявить себя на тестах, но результат всегда был одинаковый.       В теории Наруто знал все всегда хотя бы на четверку объективно, и если тесты решал почти без ошибок, то вот с развернутыми ответами было сложнее. Ему в принципе надо было больше времени, чтобы перевести свои мысли в слова и написать их правильно, поскольку ответы требовали специфических терминов и оборотов. Часто его писанину не засчитывали из-за неправильного изложения или слишком абстрактного объяснения, за задачи на расчет хоть балл набрать был большой успех, но почти нереальный. Ирука знал это, знал, что формат экзаменационных тестов просто не подходит Наруто, но знал и то, что мир шиноби не будет подстраиваться под всех. А излагать свои мысли правильно и доступно — жизненно необходимо для ниндзя. Он вздыхал и ставил все ту же оценку, по одинаковым критериям для всех. Оценка: «Удовлетворительно».       В ниндзютсу путно не выходило ничего, кроме дзютсу перевоплощения, и то были придирки к все той же чуть заметной прозрачности и неточностям в деталях. Клон же, увы, всего один, просвечивал вполне заметно, а вот для техники замены было ограничение расстояния, поэтому Наруто мог меняться только с ближайшими предметами, но никак не с нужными, стоящими дальше. Причину этого Наруто не понимал, да и никто особо не порывался объяснять. И все же, не смотря на старания мальчика, Ирука-сенсей оценивал так же объективно. Оценка: «Неудовлетворительно».       С тайдзютсу было сложнее. Сначала он проходил тесты спаррингами, как и все, но имея в арсенале только зрение и скудный опыт самостоятельных тренировок, все равно так или иначе пропускал удары клановых отпрысков. Так он не выиграл ни одного боя и, начиная с третьего года обучения и до последнего, седьмого, был освобожден и не допускался, как говорили, «во избежание травм по состоянию здоровья». Оценка: «Не допущен».       И только в сюрикендзютсу проскакивали оценки «Хорошо». Для Наруто это было большой гордостью, ей он старался при любой возможности поделиться с мамой, когда она была не занята, так, невзначай оставляя лист с выпиской о результатах на видных местах. И нарочито удивленно вскидывал брови, получая похвалу в виде растрепанных волос или крупного следа от помады на щеке, а затем недовольно пытался привести себя в порядок, приглаживая длинные, по пояс, локоны, которые отращивал, или растирая след от помады в огромное пятно. Он был счастлив, и это придавало сил.       И все же в семье он чувствовал себя часто одиноким, не способный нормально участвовать в оживленных семейных беседах, слышать смех родных, пение мамы. В глазах родителей на все его старания он видел знание, ему пока не ведомое. Он уже знал, что родители что-то придумали для него, и нормальным шиноби ему никогда не стать. Они желали ему счастья, любили его, но абсолютно не верили в его мечту. Это раздражало и ставило новые, все новые стены между ними. Младшая сестра слегка сторонилась, для нее длинноволосый, старший всего на два года брат, вечно что-то рисующий и часто куда-то пропадающий, был загадкой. Он не понимал многое из того, что она говорила, ввиду ее оживленной и быстрой натуры, она не понимала язык жестов. Они были друг другу чужды как люди, но Наруто присматривал за ней, готовил еду, когда родителей не было, заплетал волосы, причем всегда более аккуратно, чем себе, а красноволосая и активная Мито воровала его альбомы и иногда что-то в них рисовала. Она была гением в фуиндзютсу, преуспевала в ниндзютсу, ее контроль чакры был лучшим в ее группе, и хоть в тайдзютсу она и была полным профаном, зато славилась верткостью и хитростью. Наруто было трудно это признавать, но он завидовал ей, по-своему любил, но очень завидовал.       И каково же было счастье, когда год назад, когда парню только исполнилось десять, на кухню вбежала счастливая мама, оживленно тряся какими-то листами, уже по своему богатому опыту Наруто знал, что это были больничные листы, ведь он каждый год проходил обследования. Она тараторила что-то с такой скоростью, что младший Намиказе даже слова разобрать не мог, только по ее лицу и широким взмахам руками можно было догадаться, что там что-то грандиозное. Отец, сначала отрешенный, впал в ступор и чуть не выронил вытираемую полотенцем тарелку, поспешно оставляя ее на столе, а затем заулыбался, затараторил что-то в ответ, пытаясь поймать и удержать руки Кушины. Даже сестра вскочила с места, стараясь повиснуть на ком-то из родителей. И только сам Наруто остался на месте, с недоумением хлопая глазами. В подсознании первой мыслью возник образ ребенка, может, у него будет еще один братик или сестра? На него тут же накинулась мама, она, забывшись, с широкой улыбкой что-то быстро говорила, приобняв сына за плечи, и остановилась, когда заметила недоумевающий и сосредоточенный взгляд сына на своих губах. Спохватившись, она медленно и четко проговорила то, что никогда, даже в мечтах, не надеялся увидеть Наруто:       «Ты. Будешь. Слышать.»       Он никогда не разрешал себе плакать, жалеть себя, не считал себя калекой, а глухоту недостатком. Намиказе всегда старался быть сильным, но в тот день он плакал. Он был счастлив. Ему дали надежду.       Секрет столь неожиданной новости был прост, последние обследования показали небольшие, но реальные результаты восстановления чакроканалов в левом ухе, учитывая, что глухота была приобретенной, многие врачи уже давно махнули рукой, ведь заново построить то, что было разрушено, они не могли. Госпожа Цунаде же, единственная надежда на исцеление, сказала ждать пока организм и чакра, плотность и поток которой нарушала самая крепкая печать из арсенала семьи Узумаки, не стабилизируются, а там уж надо будет смотреть по ситуации. Шансы были мизерные, положение не стабилизировалось на протяжении десяти лет. И все же случилось чудо благодаря упорству в развитии контроля чакры и генам, и раз организм Наруто уже окреп и все же начал понемногу самовосстанавливаться благодаря крови Узумаки и крохотной, искусственно созданной бреши в печати Девятихвостого, то можно было надеяться на помощь Цунаде. Процесс подготовки к операциям занял чуть меньше полугода.        Следующие полгода прошли в больнице, по прогнозам врачей еще пару месяцев лежать здесь точно. Наруто практически не покидал ее. Ему постепенно помогали воссоздавать заново разрушенные каналы, но дело шло медленно, ведь для этого процесса необходима была личная чакра, а она была неплотной и слабой. Цунаде уже несколько раз переносила операции. Это был последний срок. Оставалась неделя.       Чертов белый потолок. Невыносимо белый. Левое ухо нестерпимо зудело изнутри уже несколько месяцев, но он держался. Это была малая жертва на пути к его мечте. Он все еще не слышал, уже восстановившиеся каналы надо было подправить и «подключить» к неработающей части внутреннего уха. Мальчик уже представлял себе, какие примерно ощущения может нести звук. Он пытался связать его с цветом, образами, то есть с эмоциями. Мама говорила, что звуки бывают громкие и тихие, грубые и нежные, звонкие и глухие, яркие и мрачные, для Наруто это объяснение значило много, если так, то звуки можно связать с цветом. Тогда он представлял голос мамы как нежно-розовый цвет, папы как желтый, сестры — светло-голубой.       Именно в этих размышлениях о звуке и цвете терялся сейчас младший Намиказе. Он уже было хотел встать и потянуться за альбомом, как перед глазами появилась небольшая изящная рука, загораживая собой потолок, подушечки большого, среднего и безымянного пальцев были сомкнуты, указательный и мизинец оттопырены как рога. «Рот» козы раскрылся и сомкнулся на кончике носа мальчика, заставляя его непроизвольно улыбнуться. Это была мама, они любили этот жест, это был их личный секрет, о котором не знали ни папа, ни сестра. Небольшая драгоценность, ведомая им одним.       Наруто постарался поспешно сесть. Последние дни ему плохо спалось, волнение не отступало, смешиваясь с предвкушением. Иногда к нему заходила Цунаде, проверяла пульс и поток чакры, причем при проверке правого уха ее лицо всегда было больно уж недовольное. Изредка отец приходил вместе с Мито, но ненадолго, обычно минут на пять, чтобы что-то принести или спросить про самочувствие, не более, диалог с сыном уже давно не клеился. Чаще заходил Шикамару, но скорее для того, чтобы скрыться от обязанностей или назойливых людей, он лежал обычно на соседней пустующей койке и либо спал, либо делал оригами из неудачных рисунков, иногда читал или рассказывал Наруто краткие новости из Академии. И вот, наконец, пришла мама, Наруто знал, что она была в Узушиогакуре, а здесь сидел теневой клон, но все равно был рад, так как был осведомлен о способности перемещения воспоминаний оригиналу. Она улыбалась, с нежностью смотря на своего сына, и гладила его по длинным волосам, пытаясь расправить непослушную челку. Он хотел выглядеть так же круто, как дедушка в молодости, которого видел, увы, только на фотографиях. Высокий джонин с длинными красными волосами, собранными в высокий хвост, и гордым, серьезным взглядом внушал уважение. Узумаки их ветви всегда отпускали волосы, и он хотел быть похожим на них.       Сказав на прощание пару нежных слов и извинившись за отсутствие, Кушина обняла сына, обещая вернуться аккурат к концу его реабилитации. Сложив пальцы в привычный знак козы, она протянула руку Наруто и в ответ получила точно такой же жест, тянущийся к ней. Как только козы соприкоснулись кончиками носа, клон испарился, оставляя младшего Намиказе в одиночестве. Он был счастлив.       Так прошла неделя, успешная операция и, наконец, две недели реабилитации. На пятый день Наруто уже сидел на койке, на девятый ходил по палате, но так ничего и не слышал, поэтому искренне не понимал, в чем был успех операции. На десятый день пришел его старый учитель и сел напротив мальчишки. Намиказе напрягся, этого человека он не особо жаловал. Цель визита гость обозначил сразу, он хотел поскорее закончить с этим и вернуться к нормальным миссиям. Так как каналы чакры были возвращены к работе искусственным путем, то для нормальной работы уха саму чакру надо было направлять и концентрировать вручную. Учитель сравнил это с хождением по воде или стенам, сначала сложно, а потом делаешь на автомате. Но Наруто ходить по стенам не умел, поэтому ничего не понял. Вернее, до него дошло что надо сделать, а вот как? Ответ не заставил себя долго ждать. Контроль чакры и правильное направление. Единственным доступным способом тренировки в рамках палаты было упражнение с листом, но его Наруто уже прошел сам, прочитав инструкцию в учебнике; этого, конечно, было мало, но для начала достаточно, поэтому учитель сразу ушел. В голове ребенка сразу возник образ маминого набора для вязания, что пылился в шкафу, он был таким же бесполезным, как и его временный сенсей. Оставалась только медитация, причем в гордом одиночестве и без подсказок, это устраивало, он всегда все делал сам. Оставшиеся дни до выписки Наруто провел в попытках ощутить поток чакры и направить в нужном количестве непрерывно к уху. Первым звуком в жизни Намиказе стали шумы, тихие при слабом потоке и безумно громкие при слишком сильном. Он будто настраивал радио и пытался попасть на нужную волну. Сначала это сбивало и сводило с ума. Отвратительные шумы будто разъедали его мозг, приходилось останавливаться и делать паузы, чтобы прийти в себя. На лбу проступала испарина. Сначала ему казалось, что эти шумы должное, что все люди их слышат и это и есть звуки тишины, но изредка заходившая медсестра его разуверила. Дни проходили, но лучше не становилось. Уже не хотелось слышать. Мир без звуков казался уютнее, но сдаваться было нельзя.       Конечно, Наруто мог спросить совета у иногда заходившего отца, но не стал, ему не хотелось быть ему обязанным. Было ли дело в упрямстве или в давно стоящей между ними невидимой стене, парень не знал, но это и не было важно. Под конец тринадцатого дня перед выпиской пришла Цунаде и с интересом посмотрела на измученного и понурого ребенка, рисующего большеглазых пушистых котов, они его успокаивали.       — Как ты, Наруто? — с порога спросила она, но он ее не услышал. — Вот лодырь.       Парень едва успел боковым зрением засечь приближающуюся тень, как его резко огрело неожиданным подзатыльником.       — За что? — едва проговорил Наруто, ошарашено фокусируя зрение на злой как черт женщине. Он умел говорить, но делал это очень редко, так как чувствовал себя неуверенно, ему привычнее было писать на бумаге или использовать язык жестов. Сейчас же была чрезвычайная ситуация.       — И долго ты собираешься прохлаждаться? Я что, зря тут полгода штаны просиживала, в этой дыре, где даже пачинко нет, чтобы восстановить твой слух? — ее вид был настолько грозный, что волосы у мальчишки стали дыбом. — Да я ж тебе уши оторву, назад даже Рикудо Сенин не пришьет.       — Стоп! — он не знал, насколько это было громко, отвечая непроизвольно, но по слегка удивленному лицу женщины понял, что достаточно, а затем указал пальцем на ухо. — Зуки, как иглки.       Цунаде понимающе хмыкнула. Ребенок выглядел скорее озадаченно, нежели сломлено. Он всегда был тихим, не привлекал внимания, но он никогда не сдавался, правда борьба у него была всегда внутренняя, никому не видимая. Он сомневался, как может сомневаться детское, еще не окрепшее сердце, но обида и желание доказать всем, что он тоже может быть шиноби, причем достойным шиноби, были сильнее страха и боли. Он вздохнул, посмотрел на Цунаде исподлобья полным решимости взглядом и поклонился так низко, как мог, собирая в себе все силы, чтобы максимально четко произнести чуть постыдные, как он считал, слова:       — Подскажите, что мне делать, Цунаде-сама! — фраза была сказана так громко, что Сенджу даже слегка передернуло. — Я хочу… Я стану шиноби!       — Вот разорался-то, — с раздражением, но весьма довольно процедила Цунаде и тут же подняла из поклона за плечи парня, чтобы он хорошо видел ее губы. Он напомнил ей ее младшего брата, что тоже бежал за почти невозможной мечтой, и в случае Наруто причиной трудного пути была не глухота, а мощная печать, и женщина знала это, но все же добрая душа ее хотела верить. — Значит так. В больнице больше не орать, а то получишь. Это раз. Я покажу тебе, как надо направлять чакру, но только один раз, не запомнишь — не мои проблемы. Это два. И последнее, если хочешь стать шиноби, запомни эту решимость, ты не обычный человек, потеряешь ее хоть на секунду — и ты никогда больше не достигнешь своей мечты. А теперь смотри внимательно.       Словно зачарованный, Наруто внимал каждому ее слову, она была сильным и известным саннином, причем явно не за красивые глаза, и теперь вколачивала каждое слово в голову парня с таким видом, будто сильнейший демон в мире — это она, а не Девятихвостый. Он аккуратно кивал после каждого ультиматума, боясь даже пискнуть. Женщина была непреклонным авторитетом, она заставляла себя уважать одной только аурой. Вдруг ее взгляд смягчился, а теплая ладонь накрыла левое ухо. Наруто закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям, чакра ровным потоком потянулась от очага, но не сразу к необходимому месту, а по привычному маршруту, проходя сначала через другие органы, и лишь потом дошла до уха, продолжая движение, шумов не возникло. Так вот в чем была его ошибка, он стягивал чакру из ближайшего потока, чуть меняя ход, из-за этого были нестабильность и шумы, а надо было вести весь поток от начала.       — Ну как? — услышав голос, пусть слабо и с эхом, как из бочки, Наруто широко и удивленно распахнул глаза, не зная, как реагировать, его зрачки сузились и чуть заметно подрагивали. Он столько раз представлял себе этот момент, но сейчас просто растерялся, он не ожидал такого. На глазах непроизвольно навернулись слезы. — Ну-ну, неужели мой голос тебя так расстроил?       Он хотел отрицательно помахать головой, но рука женщины все еще была на его ухе, и парень просто боялся, что нарушит этот хрупкий момент, когда весь мир обрел новую, удивительную сторону. Слезы скатились по его щекам градом. Он слышал! Он мог теперь слышать все! Он мог исполнить свою мечту. Это безграничное счастье передалось и Цунаде, она с нежностью улыбнулась, понимая, что одни эти слезы, это счастье стоят всех месяцев, проведенных в кабинете над книгами по медицине в поисках нужного лечения, всех бессонных ночей. На ее глазах разгорались надежда и новая жизнь, ради этого стоило быть медиком. Поддаваясь эмоциям, она по-матерински поцеловала мальчишку в лоб, с самого его детства женщина следила за его состоянием, все же стабилизировавшимся благодаря тренировкам, это был долгий бой и прекрасная маленькая победа на пути к мечте.       — Стань сильным шиноби, Наруто.       Он еще долго не мог успокоиться, наворачивая круги по палате. Перед уходом Цунаде сказала, что Кушина должна вот-вот вернуться в деревню, и если верить прилетевшей ласточке, призывному животному ветви Узумаки по бабушке, то это вот-вот должно было произойти ближе к полночи. Мама уже давно стала для Наруто единственным человеком, ради которого он жил и старался находить в себе силы добиваться, оставаться сильным. Только она всегда поддерживала его, пусть и вечно была занята кланом и сестрой, но он и не просил большего, даже той редкой немой похвалы в виде растрепанных волос или следа от помады и их личного знака на удачу перед экзаменами было достаточно. Он не знал другой любви, проводя большую часть жизни в вынужденной социальной изоляции, боясь смотреть на людей, лишь бы не увидеть на их губах совсем неприятные вещи. И эти редкие крохи любви были для Наруто жизнью.       Он хотел быть Узумаки. Отращивал волосы, как уже не существующая коноховская ветвь их клана, носил эмблему водоворота, хоть и отвечал на вопросы по этому поводу, что это знак мира еще со времен Первого Хокаге. Изучал документы, связанные с фуиндзютсу, надеясь, что когда-нибудь сможет изучить техники печатей и научится применять, когда он, наконец, станет шиноби. По праздникам посещал храм клана на окраине Конохи. Он хотел бы, чтобы именно его готовила мама наследником теперь уже главной ветви их семьи, чтобы сестра была Намиказе, а он, именно он, Узумаки. Но не вышло. Он был светловолосым, как отец, да еще и глухим. От семьи со стороны мамы мальчишка взял только неимоверное упрямство, живучесть и довольно большие запасы чакры, но толку от них было мало, ведь даже чакра работала как-то дефектно. Как человек, Наруто рос на удивление хорошим ребенком: добрый, тихий, сдержанный мальчик никогда не доставлял проблем, не ввязывался в сомнительные истории, ничего не просил и не закатывал истерики. Но как шиноби… Как шиноби он был полным разочарованием. Даже при его старании, ничего выше генина ему не пророчили ни учителя, ни старейшины небольшой семьи Намиказе, отказываясь обучать его, а ведь он наследник клана. Был. Как бы Минато не любил свою семью, долг был долгом, тем более в военное время.       Наруто знал это, как бы Минато не пытался скрыть все, парень быстро догадался, что старейшины сбросили его со счетов, а клан Узумаки, вернее, что от него осталось, и слышать не хотят о том, чтобы обучать кого-то «не выбранного кровью», не красноволосого. А значит, он добьется всего сам. Своими силами.       Сев на кровать, Наруто снова попытался пустить чакру по нужному течению, чтобы успеть к приходу мамы научиться самому «включать» ухо. Пара минут медитации привела к легкому писку, что ж, всяко лучше невыносимых шумов. Так постепенно он начал вести чакру по всему организму по кругу, стараясь повторить темп и плавность движения за Цунаде. Писк понемногу стихал, пока не смолк совсем.       Что-то было не так.       Открыв глаза, мальчишка не увидел привычных скучных белых стен, от чего тут же подскочил, озираясь. Окружающий мир в миг стал темным и мрачным, вокруг пеленой стоял зыбкий холодный туман. Ничего не было видно, только развернувшись, Наруто понял, что стоял спиной к зеркальной стене, но даже так едва смог различить в ней себя. Идти в пустоту совсем не хотелось, а значит, оставалось подойти к стене и идти вдоль нее. Одного прикосновения к ней хватило, чтобы зеркало превратилось в стекло. И тут же неизвестный звук раскатом достиг его, но что он значил? Наруто не знал, как звучал рычащий вздох, но тем не менее эффект он произвел должный, и парень попятился назад. Два огромных красных глаза полыхнули за стеклом демоническим светом, даже сквозь туман два вертикальных зрачка пристально наблюдали за ребенком. Лис, не имевший возможности пошевелить чем-либо, кроме головы из-за печати, заговорил первым.       Спустя долгие полчаса времени реального и два часа подсознательного, показавшиеся вечностью, Наруто открыл глаза. Он уже лежал на кровати в привычной больнице, вот только мир теперь был другим. Демоны вселяют страх и ужас, когда лгут, но правда с их уст кажется еще ужаснее. Да, это была правда, истина, сказанная с сожалением, с жалостью не как надзирателю и тюремщику, а как другому узнику. Даже ему, девятихвостому демону, было жалко ребенка. Курама знал, что от этой печати уже не избавит ничего, только следующий круг перерождения, а значит, врать ему было незачем. Он говорил то, от чего было бесполезно уводить взгляд в сторону, в пол, ведь в мире подсознания Наруто все прекрасно слышал. То, что всегда так боялся узнать прямым текстом. Лис говорил правду, потому что она была болезненнее любой лжи, а насолить своим врагам, Кушине и Минато, он был рад всегда.       «Ты не станешь шиноби. Никогда. Эта печать не даст тебе. Посмотри, твоя чакра как туман. Ты — тюрьма, и для меня, и для себя».       Он рассказал все: о том, что джинчуурики до этого была мама, об ослаблении печати при родах, что единственным вариантом оставить Кушину в живых после извлечения его, Кьюби, была эта сильнейшая техника, влияющая на чакру как биджу, так и человека, накладываемая во время рождения ребенка от носителя демона, когда организмы еще едины, но вот-вот разделятся. О том, что печать до этого работала только в теории, что остаточный взрыв от огромного аккумулированного массива чакры, необходимого для перемещения, повредил слух маленького Намиказе и разрушил Узушиогакуре к чертям собачьим, уничтожив всех, кроме матери и ребенка, находящихся в самом центре, в мгновение ока. Рассказал про то, что все знали, всегда знали об этом.       Это была ноша. Ноша, о которой лучше было не знать. Мыслей не было. Остался лишь белый потолок и холодный, отрешенный взгляд на него. Ну и как жить дальше? Ради чего? Все мечты и стремления теперь пустота. И даже для мамы он был жертвой?       «К черту», — это был тот редкий, уникальный случай, когда Наруто думал словами. — «Эту семью, деревню, путь шиноби. К черту. Гори в аду эта мечта.»       В этих мыслях не было злости, разочарования или ненависти. Только сухая боль, сравнимая с удушением, будто выпила его душу. Он не спеша встал и подошел к окну, открывая оное, второй этаж — это мелочи, оставаться в больнице было бесполезно. Дом встретил привычной темнотой и пустотой. Сбор вещей занял еще меньше времени, чем путь из клиники. Он уже по пути решил что возьмет и что наденет. Жизнь социальной изоляции обычно не предполагает особой любви и связи с деревней или людьми, а семейные мосты парень давно разрушил. И вот, последний мост между ним и мамой был сожжен. Никаких сожалений. Он всегда старался доказать что-то другим, доказать себе. Больше в этом нужды не было.       Теперь Наруто нужны были путь, новая жизнь и человек. Путь, отличный от пути шиноби. Жизнь среди людей, не знающих о нем и его прошлом. Человек, которого он никогда не найдет в Конохе, тот, кто увидит в нем обычного ребенка. Достаточно хотя бы одного. Нет, только одного. Ему нравилось о ком-то заботиться. Какое счастье, что он так и не стал генином, а значит, мог свободно уйти, получив все необходимые навыки выживания в Академии и из книг. Он пообещал себе больше не возвращаться.       И Наруто больше не вернулся.

***

      Светало. На холодной земле лежал еще чуть теплый светловолосый мальчик. Стеклянный, застывший взгляд смотрел в пустоту. Из перерезанного горла уже не текла кровь, свежая рана начинала покрываться сухой коркой. Уйти из дома, начать новую жизнь в поисках счастливой судьбы — приятная блажь, но не в эпоху войны для ребенка, еще даже не закончившего академию. На поле брани нет женщин, детей, стариков. Есть шиноби и война, за ними идут голод и бедность, а там и разбойники. Убить хорошо одетого ребенка с полным рюкзаком, не заметившего ловушку у проселочной дороги? Не так уж и сложно. Наруто даже подумать ничего не успел перед смертью, от деревни он бежал несколько часов и лишь на подходе к какому-то небольшому поселку сбавил темп, почувствовав сильную усталость с непривычки.       Иногда судьба несправедлива и иронична. Утром ты имеешь мечты, лелея свои надежды и стремления, в обед тебе дают крылья и лестницу в небо. Но уже вечером ты теряешь всё, ступеньки рассыпаются трухой под ногами, и ты летишь вниз в объятия ночной смерти. Воспетая, романтизированная жизнь где-то там, где нас нет, оказывается жестокой и беспощадной. Не такой идеальной, как нам казалось, а в ином случае жизни и вовсе нет.       Он хотел быть нужным, стать кем-то, возможно, другой участи. Просто хотел быть шиноби, простым ребенком, а также немного любви и внимания. В его мире было только презрение, страх, жалость и одиночество. Он хотел строить правильные мосты, быть сильным. Но не мог. А теперь ему это и не было нужно, ведь впереди ждала вечность, а там чем черт не шутит, покой и море яркого света. В его рае не было звуков, только тишина и вековой сон до следующего перерождения.       — Йо.       Младший Намиказе ошарашенно распахнул глаза, он уже было смирился с произошедшей маленькой катастрофой в его жизни и теперь растворялся в том, что было его раем, но чей-то голос — это явно выбивалось из картины гармонии. Перед ним в вольной позе сидел, повиснув в воздухе, другой Наруто, короткостриженый, взрослый, явно хулиганского вида однорукий субъект. Мальчишка так растерялся, что даже тени мысли в голове не стало.       — Ну, рассказывай. Как зовут? Ты Менма или Наруто?       Немного замявшись, Намиказе, чуть погодя, неуверенно стал складывать пальцы руки в жест цифры два. Его лицо изображало вид вселенской боли непонимания.       — Здорово, я тоже Наруто, — по четкости движений старший быстро смекнул, что мальчишка часто использует руки для ответов. — Ты немой?       — Глухой, — ответ сопровождался необходимыми жестами. Говорить ему было непривычно и сложновато, однако это того стоило, пусть даже речь была медленной. — Но тут я слышу.       — Вот как, — хмыкнув, протянул шиноби. — Не легко тебе, видимо, пришлось, еще и умер молодым. Незавидная доля. Как умер-то?       Этот вопрос не стал удивительной неожиданностью. Кратко рассказав предысторию и последние события, младший Намиказе сильно поник. Чувство морального неудовлетворения душило его огромной жабой. Он уже думал, что старший, на вид явно реализовавшийся шиноби, одарит презрительным взглядом или начнет его жалеть, но это не произошло. Последовал легкий смешок.       — Хах, знаешь, я бы над тобой посмеялся, но я умер еще глупее. У меня ни с того ни с сего прихватило сердечко прямо на миссии. Даже Курама ничего не понял. Судьба, видимо, — тут он резко поменялся в лице и стал необычно серьезным, уверенно смотря на свою маленькую копию. — Знаешь что, когда я тут появился, один мой старый знакомый рассказал о тебе немного. Скажем так, он помогает тем, кто имеет волю никогда не сдаваться, волю огня. Мне он дал когда-то силу защитить нечто поистине ценное. Жертвой тысячи пешек, мы отстояли «короля». Ты тоже никогда не сдавался, пусть ты и ребенок, и делал ошибки. Тебе не могут дать силу, но дадут второй шанс, как я понял.       — Что? — удивленно спросил Намиказе, он слышал слова, но смысл особо не доходил до него.       — Ага, мы можем поменяться с тобой.       — Что? — еще раз повторил негромко мальчик, еще сильнее вскидывая брови в искреннем недоумении, он в принципе не был слишком эмоционален, чтобы показать внешне нечто большее.       — Ну смотри. Я сирота и достаточно сильный шиноби. У меня нет родителей, почти все мои друзья погибли на войне. Оставшиеся разбрелись по миру. А ты в своем мире сам разрушил все «мосты», как ты сказал. Если мы поменяемся, я получу семью, живых друзей. У тебя же будет новый мир, новый старт, слух, возможности. Это второй шанс, и поверь, он дается далеко не всем, — почти дословно пытался повторить АНБУ недавно услышанную речь, чтобы не упустить ничего важного, его этот расклад вполне устраивал.       — То есть, я попаду в тело крутого бойца, а ты станешь почти глухим изгоем? Ты уверен? — в голосе звучало недоверие, слишком уж странной казалась ситуация.       — Мне не привыкать быть изгоем. Пустяки, — протянул старший, как обычно заводя единственную руку за голову. — Да и, как я понял, после того, как твоя душа попадет в мой мир, мое тело уменьшится до возраста двенадцати лет, когда печать Кьюби была абсолютно цела. А тогда я был не в самой лучшей форме. Такова наша судьба — таскать с собой наших хвостатых друзей, ничего не попишешь, тебе понадобится на первое время целая клетка, — он тут же продолжил, предупреждая вопросы. — Да, девятихвостый возродится с тобой. Но поверь, этот старый лис не так уж и плох.       Все казалось нереалистичным, как сон. Намиказе не был уверен, что он вообще хочет возвращаться к жизни и опять добиваться чего-либо. Да еще и этот лис… Сомнения привели к нерешительности. Он не знал, что делать, удивительным казалось то, что старший даже на секунду не колебался. Быть глухим, изгоем, да еще и с дефектной чакрой? Не вопрос, лишь бы жить, лишь бы все были живы. Откуда это стремление к жизни?       — Ну ты думай, — резко вывел из задумчивости Намиказе бодрый голос шиноби. — А я пойду уже, меня ждет чудесное воскрешение в агонии сшивающего обратно горла. Бывай и позаботься о Конохамару.       — Стой, куда?       Но тот уже исчез.       Пустой сосуд в виде тела никто не сжег и не уничтожил, разбойники и подумать не могли, что мальчика будут искать шиноби, поэтому просто оттащили в лес и скинули в овражек, где оно должно было сгнить, упокоив все свои тайны. Но этого не произошло. Вдруг, спустя минут десять-пятнадцать после смерти тела, перерезанное горло покрылось бурлящей красной чакрой, зашипело и стало стягиваться. Глаза вновь приобрели блеск, и тут же в них отразилась агония, реагируя на болезненное исцеление. Тело неестественно выгнулось, а лицо исказилось в немом крике. Его будто выворачивало наизнанку, хрящи хрустели, сердце колотилось, как бешеное. Перерождение — невыносимая пытка.       Наруто не мог думать и оценивать ситуацию. Весь мир за одну секунду превратился в неописуемую боль, будто ничего другого и не существовало. Лишь спустя полчаса мышцы перестало сводить, и агония начала сходить на нет. Каждый вдох больше не приносил невыносимые страдания, сравнимые с вдыханием раскаленных паров серы. Он попытался подняться, но сие было тщетно. Ноги не держали, а запасы чакры как парня, так и Курамы, были почти на нуле после поспешного лечения и приспособления к новому телу. Сделав еще пару попыток встать, Узумаки потерял сознание от изнеможения.