пожалуйста, позволь мне извиниться,
2 ноября 2018 г., 00:00
— Ты точно не хочешь, чтобы я купила продуктов на нормальный, человеческий ужин? — уточняет Сынён.
Уже стемнело, дождь прекратился, оставив после себя сырую землю и влажность в воздухе. Сынён вскипятила воду, налила чай, и они молча сидят за столом на кухне.
— Всё нормально, нуна. Я всё равно не голодный, — отвечает Чимин.
Девушка явно хочет возразить. Снаружи слышен шум сверчков — звук непривычный для человека, у которого в течение трёх лет ночи сопровождались гулом машин и воем полицейских сирен в отдалении.
— Чимин, нельзя так, — настаивает подруга мягко. — Надо кушать. Я не хочу, чтобы ты заболел.
— Не заболею, не волнуйся.
Её нахмуренные брови красноречиво выражают несогласие, и она явно настроена образумить Чимина.
— Сколько ещё ты планируешь так продолжать? Разве не лучше тебе закончить все оставшиеся дела в Йоранмёне и вернуться в Сеул?
Да, так было бы лучше, только вот у него ни единой идеи, где стоит развеять прах бабушки, а нормально размышлять, учитывая текущее его ментальное состояние, не получается. Чимин чувствует себя словно пойманным в коробку, которую снаружи охраняет Юнги. Он задыхается в своей квартирке без окон, в своём тёмном углу без неба и звёзд.
— А если уж ты не собираешься в Сеул в ближайшее время, то, может, стоит хотя бы попробовать поговорить…
Никогда ещё реакция не была такой быстрой. Он тут же поднимает взгляд со столешницы, переводит на Сынён, которая из-за внезапного резкого движения запинается посреди предложения, хотя Чимин и так знает прекрасно, что девушка хотела сказать. На мгновение она кажется несколько напуганной и неуверенной — словно осознаёт неправильность своего поступка. Обеспокоенность в глазах сменяется настороженностью. Чимин и сам, наверное, смотрит на Сынён довольно враждебно.
Девушка закрывает рот, сглатывает гулко и пытается подобрать слова. Друг она хороший, хотя и прямолинейная очень — вечно говорит то, что думает, и некоторые люди воспринимают это как оскорбление. Однако прямо сейчас девушка явно старается быть с Чимином помягче.
— Я знаю, как много проблем у тебя сейчас из-за Юнги. Знаю, что для тебя каждая секунда здесь, словно пытка. Но как твой друг, который искренне заботится о твоём благополучии, я думаю, что тебе, возможно, стоит дать ему шанс.
Чимин знал, что грядёт подобное — знал ещё с того момента, когда заметил Сынён с Юнги, сидящих на крыльце и болтающих за сигареткой о том о сём. Чимин как-то резко перестал видеть в подруге человека, на которого можно всецело положиться. Да, совсем по-ребячески, но учитывая, что Юнги — это именно то, чего он так старается избегать, учитывая, что этот человек начал представляться даже неким врагом, против которого надо сражаться, то тот момент душевного понимания между Юнги и Сынён обратил девушку в соперника, которому доверять полностью больше нельзя. В глазах Чимина эти двое будто сговорились у него за спиной.
Естественно, после того, как он увидел их на крыльце, он вернулся к себе в комнату, сел у кровати и просто дождался, пока Сынён позовёт вниз ужинать — не стал ничего упоминать. Поэтому-то разговор, который разворачивается прямо сейчас, Чимина не удивляет совсем. Он знал, что такое произойдёт, ещё в момент предательства друга, которому, как он раньше считал, можно было доверять.
— Я знаю, как тебе сложно, как больно, и хочу, чтобы стало лучше, Чимин. Думаю, тебе надо перебороть эту травму, и, может, всё же выслушать, что Юнги хочет сказать.
Её слова звучат нелепо. Как он может перебороть всё, пересилить собственное преследующее прошлое, если Мин Юнги и есть тот самый человек, который эту травму нанёс. Единственное логичное решение — это избавиться от первопричины, вышвырнуть из жизни всё, связанное с Мин Юнги, закопать глубоко-глубоко все воспоминания, пока их не сотрёт время.
— С каких это пор ты на его стороне?
Сынён теряется из-за этих слов, которые звучат более ядовито, чем Чимин сам ожидал.
— Ты о чём, Чимин? — спрашивает она, чуть повышая голос.
— Я думал, что ты на моей стороне. Представить не мог, что ты способна так предать.
— Предать?! — кричит девушка. Она теперь защищается, и в голосе от былой осторожности не осталось и следа. — А с каких пор ты ведёшь себя, как ребёнок, Чимин? Какие ещё стороны? Ты что, считаешь, что это какая-то игра?
— А разве ты здесь не ради меня, нуна? Ты сказала, что приехала, чтобы поддержать, чтобы мне стало лучше, а вместо этого вы сидите с Юнги, как дружочки закадычные, болтаете, и ты его так поддерживаешь, хотя прекрасно знаешь, что я ни говорить с ним не хочу, ни даже рядом находиться.
Сынён явно в шоке — точно не ожидала таких слов, ведь не подозревала совершенно, что Чимин подслушал тот их разговор.
— Так это всё из-за того, что я поговорила с Юнги? — спрашивает она. Голос до сих пор резкий и недружелюбный, хотя и стал снова потише. — Ты устраиваешь истерику, как дитя малое, потому что увидел, как я разговариваю с Юнги?
— Я хотел, чтобы ты помогла удержать его подальше от этого дома, а не общалась, как с соседом каким-нибудь, — шипит Чимин в ответ. Он даже не представлял, что когда-нибудь будет говорить что-то настолько язвительное.
— Я твой друг, Чимин, а не сторожевая собака, — отрезает Сынён. Взгляд у неё острее лезвия, из-за чего парню тоже становится как-то не по себе.
В глубине души он понимает, что за него сейчас говорит его эго — все эти обвинения и злость подпитаны так называемым предательством, свидетелем которому он оказался, вкупе с эмоциями, кипящими внутри. Он знает, что не должен говорить такое Сынён, однако рот словно действует сам по себе, а эго утверждает, что девушка должна понимать, обязана угождать его нуждам и поступать так, как он хочет, чтобы она поступала.
— А больше похоже на то, что ты его друг.
— Господи, Чимин, — восклицает Сынён, занося ладонь над столешницей, словно собираясь ударить по ней, однако ей удаётся взять себя в руки, и кулак зависает в воздухе. — Ты ведёшь себя, как ребёнок, сам хоть понимаешь?
— Ну а с моей перспективы ты ведёшь себя не как подобает хорошему другу.
Сынён смеётся. Она не ожидала такого ответа. Кажется, для неё всё происходящее уже просто смехотворно.
— Если для тебя понятие хорошего друга означает, что он должен делать всё в точности, как ты хочешь, тогда пошло оно, плохой я друг. Самый ужасный друг на свете, потому что мне, блять, не плевать на тебя. — Она говорит довольно низко, с угрозой.
Чимин знает, что Сынён может быть пугающей, если разозлится — на самом деле, многие знают. Он знает, насколько дерзкой бывает девушка в разгар эмоциональных споров, однако проигрывать сейчас тоже не хочет.
— И какая же часть твоего плана заставить меня поговорить с Юнги воплощает в себе заботу, если ты прекрасно знаешь, что разговаривать я с ним не хочу, нуна? — выплёвывает Чимин. «Заставить» это довольно резкое слово, да, но он уже слишком заполнен эгоизмом и злобой, чтобы контролировать и обдумывать слова, что слетают с языка. — Ты прекрасно знаешь, что я не хочу говорить с ним, и вообще никаких дел не иметь. И для меня так лучше. Мне плевать, что он там сказать хочет, и на него самого уже тоже плевать.
— Но это неправда, — замечает Сынён, уже чуть мягче. — Тебе не плевать на Юнги. До сих пор.
Чимин хмурится. В ответ охота закричать, возразить, отрицать всё, но почему-то последние её слова оказываются острее всех криков и проклятий — они пронзают грудь насквозь, на мгновение отбирая у Чимина способность говорить.
А его замешательство для Сынён словно сигнал, и она продолжает:
— Тебя же вырвало, когда ты его увидел. Если его присутствие влияет на тебя настолько сильно, что происходит… такое… — это «такое», должно быть, ссылается на поведение Чимина, на то, как из-за одной лишь их встречи он спустился в пучину депрессии. — Сначала я думала, что тебе и правда лучше будет держаться от Юнги как можно дальше, но после того, как увидела тебя такого, то поняла, что не это тебе нужно. Ты так упорно отказываешься поговорить с ним, трясёшься и дрожишь. Нормальный человек так бы себя не вёл. И ты всё равно утверждаешь, что на Юнги тебе теперь плевать, только я не куплюсь, Чимин.
— Ты не знаешь, нуна. Не знаешь, что он мне сказал, и через что я прошёл.
— Не знаю. Только ты сейчас убегаешь, ничего не решая. Я не понимаю тебя, Чимин. Да, Юнги сделал нечто ужасное, и нельзя взять так и отменить это, стереть, но разве не должен ты быть способен просто его выслушать, не больше? Эта твоя неспособность и говорит мне, что тебя это всё до сих пор не отпускает, как и Юнги.
Так по мнению Сынён его содрогание и нежелание говорить означают, что у него до сих пор не решена та проблема с Юнги.
— У меня три года было всё в порядке, нуна. Всё было прекрасно без Юнги. Мне не нужно слушать, что он там скажет, а надо только держаться от него как можно дальше.
— В порядке не подходит под описание жизни в квартире без окон в течение трёх лет. В порядке не означает плакать посреди ночи и чуть ли не задыхаться. Нет, Чимин, у тебя всё не в порядке, и лучше бы ты прекратил врать самому себе!
Девушка уже кричит, не сдерживаясь. Чимин и не заметил, когда они оба успели подняться со стульев, а следующее, что регистрирует его мозг — это звон разбивающейся кружки, которая встречается с кухонным полом, и осколки разлетаются повсюду. Наступает тишина, и только тогда Чимин осознаёт, что именно его пальцы потянулись к кружке и столкнули её вниз.
На мгновение он слышит только стрекот сверчков на фоне. Этот звук не прекращался на протяжении всего разговора, но теперь, в момент затишья, стал будто в сотню раз громче.
— Ну и что, если я не могу жить в квартире с окнами, нуна? Ну и что, если я не любуюсь на прекрасный закат, или выбираю жизнь под мрачным городским небом? Это низкая цена за всё, что случилось. Я уже говорил тебе, нуна, ты не знаешь ничего. Не знаешь, как мы стали друзьями, как провели лучшее в моей жизни лето.
Пусть Сынён и Сыльги в курсе его прошлого, однако их там не было. Они не знают о мелких деталях, обо всех тех днях, проведённых вместе с Юнги под аккомпанемент смеха и ночных шутливых перепалок.
У Пак Чимина три года всё было хорошо. Именно, если под «хорошо» понимать обычную посредственную жизнь с учёбой, подработкой и тренировками, тогда у него было всё просто прекрасно. И пусть даже его определение расходится с определением Сынён, но если она действительно говорит правду — что он последние три года лишь обманывает себя — тогда Чимин желает притворяться и дальше.
Потому что если её слова правдивы, то ему легче делать вид, что всё хорошо, чем признать, что он живёт в постоянной всепоглощающей боли.
— И ты не знаешь, что Юнги сказал мне в тот ужасный зимний день. Не знаешь, как он посмотрел на меня, как произнёс эти слова. Никто не знает. Это сломало меня, нуна, и я не думаю, что когда-нибудь смогу стать прежним. Даже после Тэкхуна, после родителей — никто из них не ранил меня настолько сильно.
Юнги для него сейчас олицетворяет настоящего демона, некое злобное существо, разрушившее жизнь. Чимин провёл в покое без него три года, пусть ему даже и пришлось убрать из своей жизни небо и построить вокруг себя квадратную бетонную коробку с низким потолком. Три года всё было хорошо.
— Пожалуйста, нуна. Надеюсь, ты поймёшь все-таки, почему я не хочу с ним говорить. Надеюсь, позволишь мне жить дальше, потому что ты ничего не знаешь. Не знаешь, как я чувствую себя после всех этих лет.
Он поднимает голову, смотрит Сынён в глаза в надежде увидеть понимание, убедиться, что достучался до неё, смог объяснить свою точку зрения, то жалкое чувство, скрывающееся внутри. По выражению лица девушки до сих пор трудно что-то понять.
— Но ты тоже не знаешь, Чимин, — отвечает она тихо. — Не знаешь, что случилось за последние три года с Юнги, после того, как он сказал тебе это. Ты не знаешь, какие у него от этих слов последствия в жизни.
— Не знаю, — соглашается Чимин. — И мне плевать.
Сынён смотрит в глаза пристально, словно ждёт, что он скажет что-нибудь ещё, ожидает какое-нибудь «но» или «если», чтобы Чимин опроверг свои слова, привёл ещё какой-нибудь аргумент, однако единственное, что громче тягучей тишины — это стрекотание сверчков. Они оба понимают, что разговор на этом окончен.
Сынён вздыхает первая — глубоко и устало, словно проиграла. Она опускает глаза, избегает взгляда Чимина.
— Я сказала Юнги больше тебя не беспокоить. Ну, во всяком случае, не стоять перед домом и не кричать. Взамен он просил передать, что будет ждать в том ресторанчике с раменом, куда вы все любили ходить. Сказал, ты поймёшь, в каком, — говорит Сынён. — Он сказал, что будет ждать тебя так долго, сколько потребуется, и если ты захочешь с ним всё-таки поговорить, то он будет там.
С этими словами девушка разворачивается и поднимается наверх в спальню, добавляя:
— Я уезжаю завтра утром. — Чимин едва не прослушал.
Он стоит здесь в компании ночной музыки и радуется, что этот разговор завершился, хотя и не знает, стоит ли радоваться его итогам.
А ещё он гадает, на самом ли деле всё так, как он говорил.
+.-.+
Сынён не обманула, когда заявила, что следующим утром первым же делом уезжает — она и правда пакует вещи, собираясь вернуться в Сеул. Девушка, должно быть, злится из-за того разговора. Вечером они не сказали друг другу больше ни слова, она сразу же легла спать. Чимин не впервые видит её в таком состоянии, однако никогда ранее её злость не была направлена на него, и он прекрасно знает, что лучше держать сейчас рот на замке. Всё-таки Сынён не может злиться вечно, и когда он вернётся в Сеул, они снова будут общаться, как и обычно. Девушка вообще не хочет, чтобы Чимин провожал её до станции, однако у него получается настоять на своём — он утверждает, что поступить так будет порядочно, пусть даже Сынён раздражена и злится на него. В итоге она соглашается, однако путь проходит в молчании. Чимин стоит на станции, смотрит, как поезд отъезжает всё дальше. Даже попрощались они холодно, хотя винить он никого не может. Эта нуна упрямая. Ей нужно время, чтобы понять, по какой причине Чимин её идею отвергнул. Да, верно. Ей просто надо подумать некоторое время и осознать, почему Чимину не нужно разговаривать с Юнги. Ему нужно только держаться от Юнги как можно дальше, и тогда всё будет хорошо. Сынён сказала, что он не знает — не знает, что произошло в жизни Юнги за эти три года, не знает причину тех слов. А заботит ли его эта причина? Когда Чимин выныривает из бушующего в голове шторма мыслей, то обнаруживает себя в центре Йоранмёна, где остановился по пути домой. Это самая людная в городке улица, люди ходят туда-сюда, от одного магазинчика к другому, а каждые несколько секунд мимо проезжают велосипеды. Тот ресторанчик рамена, который упомянула Сынён — единственное место помимо дома Сокджина, где их компания собиралась, чтобы перекусить. Сын владельца учился с ними в одном классе, и если оказывался там, то можно было выпросить порции побольше. Сынён сказала, что Юнги будет здесь. Ноги несут его поближе, а про себя Чимин громко повторяет, что ему просто-напросто любопытно, что он только хочет убедиться, что обещание Юнги, которое он передал через Сынён, правдиво — а в противном случае просто посмеётся цинично над такой жалкой попыткой сдержать слово. Всё-таки Чимин как никто другой знает, что с обещаниями у Юнги плохо. Однако когда он подходит ближе с бьющимся в ритм шагов сердцем, фокусирует взгляд на окне ресторанчика, то безошибочно узнаёт фигуру, сидящую за пустым столом — спина слегка ссутулена, а глаза опущены вниз, на деревянную столешницу. Даже несмотря на то, что выбеленные волосы сейчас спрятаны под чёрной кепкой, Чимин всё равно узнаёт этого человека. Юнги снова от него всего в нескольких шагах. Однако расстояние это кажется далёким, словно те растянувшиеся три года, превратившие их в незнакомцев, между которыми зависли слова, что разрушили всё.
