любовь терпелива, любовь добра

      Последнее отчётливое воспоминание Чимина — как он стоял перед ресторанчиком и смотрел на Юнги, который сидел в одиночестве за столом, опустив взгляд вниз и с кепкой на голове, скрывающей выбеленные волосы. Да, он точно помнит, как находился там весенним утром, холод пощипывал кожу, а под ботинками таял снег. Но почему-то Чимин больше не уверен, дует ему в шею холодный весенний ветер, или же бриз раннего лета.       Последнее, что он помнит — как стоял посреди дороги, однако сейчас вдруг бежит по ней, тяжело дыша. Небо уже тёмное, хотя красноту заходящего солнца всё ещё можно увидеть у холмов. Мерцающие звёзды появляются постепенно. Это последний вздох заката — как раз то время суток, когда они с Юнги приближались обычно к Сончонгыль.       Только в этот раз он не знает, где Юнги. В последний раз они виделись… в подсобке спортзала, где младший заливался слезами, а Юнги держал за руку и говорил, что Чимин — лучшее, что когда-либо происходило в Йоранмёне. Он мотает головой: нет, Юнги просто поступил как хороший друг, хоть и в своеобразной своей странной манере. Не стоит ощущать покалывание в желудке, теплоту, растекающуюся в груди, сильное сердцебиение.       Но почему он несётся сейчас в поисках Юнги так, словно на кону его жизнь? Чимин останавливается резко, пытается перевести дыхание и одновременно стягивает обувь. Ноги болят. Ну естественно, они болят — он же всего несколько часов назад бегал босой по Йоранмёну. Он осматривает ступни повнимательнее и обнаруживает кровь, которая проступает даже сквозь носки. Чимин, вообще-то, сменил ту ужасную повязку, которую ему накрутил Юнги, когда добрался до дома, и носки надел довольно толстые.       Вздыхая, он снова натягивает обувь, игнорируя боль. С физической он всегда хорошо справлялся — никогда не плакал из-за неё, даже в детстве, когда доктор брал кровь своим жутким шприцем.       Да, Пак Чимин хорошо умеет переносить физическую боль, чего не скажешь о совершенно другой, с которой он справляется ужасно. Которая может вывести его из строя одним лишь взглядом или парой слов.       Чимин ускоряется. У Намджуна он был всего полчаса назад — спрашивал, знает ли тот что-нибудь о местонахождении Юнги, на что лидер лишь пожал плечами и сообщил, что тот заходил не так давно.       — У него, на самом деле, уже репутация человека, который убегает, — сказал Намджун Чимину. — В прошлый раз он сбежал из дома, и почти весь город с ног сбился в его поисках. А он спокойненько себе заявился через три дня, будто ничего и не произошло.       — Так такое уже случалось раньше?       Намджун пожал плечами:       — Это типичное поведение Юнги. У них с отцом там тёрки. Только при нём не упоминай эту тему.       Юнги никогда не рассказывал. На самом-то деле, он вообще о своей семье почти ничего не говорил.       — И где он сейчас может быть? — спросил Чимин.       — Честно, не знаю. Знаю, что Юнги может о себе позаботиться, хотя переживаю не об этом, — ответил Намджун. Чимин понял, что тот имеет в виду, и кивнул, заверив, что посмотрит по городу. А когда мальчишка уже развернулся, лидер добавил: — Юнги пришёл к тебе. Это значит, что он тебе доверяет, Чимин. Присмотри за ним, хорошо? Ради всей нашей компании. — А после этого просто помахал, и Чимин ушёл.       Юнги доверяет ему. А доверяет ли он Юнги тоже? Он почти рассказал о Сеуле — слова едва тогда с языка не сорвались, да и не только это. Каждый раз, когда они идут вместе по дороге, когда Юнги смотрит на Чимина со своей усмешкой, нечто необъяснимое заставляет закусить губу и задуматься, правда ли Йоранмён может оказаться чем-то большим, чем возможностью сбежать.       И Чимин бежит, не обращая внимания на саднящие ступни, просто продолжает бежать. Он всегда бежит, или по направлению к Юнги, или же в противоположном — как, например, в тот день, когда плюнул на свои кровоточащие ноги, или когда они выиграли матч без сломавшего ногу Юнги, или даже в тот дождливый день, когда он бросился прочь в попытке скрыться от разрывающего грудь чувства и призраков прошлого.       Так куда он бежит сейчас? Подальше от Юнги, от боли, которую пытается спрятать, или по направлению к этому мальчишке, к маленькой надежде на счастье, за которую так наивно цепляется?

+.-.+

      Пробуждает от транса его звяканье колокольчика. Чимин моргает, и вот он уже не несётся больше по улице с израненными ступнями. Он фокусирует взгляд, и над ним висит уже не широкое ночное небо — его окружает бряцанье столовых приборов, людской гомон и шум огня на плите. Женщина средних лет проходит мимо, неся в каждой руке по тарелке с раменом к ближайшему столику, где сидят две парочки, после чего опять исчезает на кухне.       Чимин больше не посреди дороги. Он…       — Вы собираетесь садиться и заказывать, или так и будете здесь стоять, молодой человек? — спрашивает голос.       Та самая женщина стоит рядом с Чимином, уперев руки в бока, взирает немного раздражённо. Парень извиняется, поворачивается, и взгляды пересекаются.       Юнги сидит в углу за пустым столом и смотрит на него с нечитаемым выражением лица.       — Я… эм, меня друг ждёт, — бормочет Чимин женщине, и та позволяет ему уйти.       Ступает он неуверенно, пальцы дрожат. Юнги не разрывает зрительного контакта, а Чимин с каждым шагом пытается разгадать, что же означает этот взгляд: недоверие, счастье или облегчение? У Юнги по глазам трудно что-то понять.       Каждый собственный шаг тоже понять трудно — Чимин не помнит, как входил в ресторанчик, и даже не помнит своё намерение это сделать. Что в памяти кристально ясное — так это спор с Сынён, из-за которого девушка уехала, а ещё тот факт, что Чимину Юнги совершенно не нужен. Ему нужно прямо противоположное.       И всё-таки почему он здесь, словно притянутый какой-то незримой силой без собственного на то согласия?       Зрительный контакт разрывается лишь тогда, когда Чимин переводит взгляд на пустое сиденье напротив, прикидывая, не слишком ли поздно сейчас развернуться и уйти.       Он внезапно вспоминает слова Сынён — о том, что до сих пор ему на Юнги не плевать. Значит, если он сядет сейчас и поговорит с Юнги, то докажет, что она неправа, и встречу Чимин перенесёт спокойно, а после отправится обратно в свою квартиру без окон под мрачным небом. У него будет подтверждение, что ничего этот разговор не изменил бы.       Он сидит здесь из-за собственного эго. Спустя три года, вот они и встретились.       Чимин не произносит ни слова, ждёт, что начнёт Юнги — это ведь старший был так одержим идеей поговорить, а ему самому сказать нечего. Юнги смотрит на него какое-то время, словно пытается убедиться, что перед ним действительно сидит Чимин, а не призрак. Тот почти физически ощущает чужой изучающий взгляд, а свой пытается отвести куда-нибудь ещё.       Не нужно ему видеть глаза Юнги так близко. Не нужно напоминаний о мерцающих звёздах, до которых не дотянуться. Ему не нужно смотреть на губы Юнги и вспоминать, какими мягкими были на ощупь, когда прикасались к его собственным.       — Спасибо, что пришёл, — наконец подаёт Юнги голос, нарушая тишину, после чего вздыхает и натягивает на лицо улыбку. — Ну, как у тебя дела, Чимин? — добавляет, пытаясь завязать светский разговор.       Как у тебя дела? Реально? Спустя три года, после всего, что произошло, Юнги решил спросить такое? Чимин прекрасно знает, что это лишь вежливость, обычай, так что по идее вопрос удивлять не должен — он стандартный при любой встрече и ностальгическом событии, но внутри у него сейчас просто жжётся ярость, та самая, из-за которой он вчера раскричался на Сынён, из-за которой он отрицает сам смысл такого обыденного вопроса. Эта встреча ой как далека от обыденности: это три года тягот, горькой концовки и пролитой крови, и из всех возможных слов, которые можно было бы произнести, Юнги выбирает вопрос о том, как у Чимина дела. Смешно просто. И как вообще ярость от такой ерунды закипеть умудрилась.       — Как у меня дела? Серьёзно, Юнги? — возмущается он. Его слова стирают вежливую и неловкую улыбку с лица старшего, заменяя её виной и печалью, отражающейся в глазах, которые Чимин теперь презирает. — Что тебе надо?       — Просто хотел поговорить с тобой, — отвечает Юнги тихо.       — Три года прошло, и вот ты хочешь поговорить, сейчас? Поздновато, тебе так не кажется? — Чимин выплёвывает эти слова ядовито.       Юнги не отвечает сходу — словно принимает каждую сторону реакции Чимина, какую только может: и холодный тон, и резкий взгляд, и — самое основное — ярость, которую тот и не скрывает.       — Ты презираешь меня, Чимин?       Чимин подмечает, что старший вместо ненависти использовал другое слово. Несколько лет назад он мог бы перепутать ненависть с кое-чем другим, и тоже понимает, почему Юнги сделал такой выбор. Какой же он тогда был наивный. Всё произошло из-за простых слов — и та ошибка, которую он совершил, и та, что оставила выгравированный на груди шрам.       Чимин честно никогда не думал, что сможет настолько разозлиться. При мысли о разговоре с Юнги он представлял себе боль и горечь, от которых будет страдать, однако, возможно, злость и правда в тысячу раз лучше — лучше винить Юнги за всё произошедшее, осуждать и ненавидеть так же, как Чимин ненавидит себя.       Так презирает ли он Юнги?       — Да.       Выражение лица старшего не меняется — кажется, ответ его нисколько не шокирует. Они перекинулись всего несколькими словами, и Чимин замечает, что ярость внутри уже усиливается, заменяет собой пребывавший там когда-то страх, волнение, которое возникало при виде Мин Юнги, из-за чего он дрожал и дёргался. Может, легче зарыться с головой теперь в эту злость, когда человек прямо напротив сидит с жалким выражением лица.       — Я тоже, — шепчет Юнги. — Не думаю, что есть вообще правильный способ сделать это, но хотя бы попытаюсь. Я знаю, насколько сильно ты, должно быть, презираешь даже само моё существование, — продолжает он, бегая взглядом по улице через окно, что пробуждает давние воспоминания.       Его глаза. Чимин не может не заметить, сколько в них грусти, как они отличаются от глаз того Юнги, которого он когда-то знал. Он никогда не видел в этих глазах настолько тоскливый взгляд скитальца, уставшего от своего путешествия и всего, что пришлось за это время повидать. Три года для такого взгляда — срок слишком короткий. Юнги смотрит опять на Чимина, и его губы готовы произнести слова, которые либо посеют в сердце хаос, либо ещё больше усилят ненависть — Чимин не знает, что именно произойдёт. Его сердце сжимается.       — Чимин, я просто хочу сказать, что мне…       — Нет, замолчи, — быстро поднимает тот руку.       Внутри мешанина — и сжимающая боль в сердце, и бурлящая злость. Странно ощущать такое одновременно. Одна часть готова рассыпаться — та самая, из-за которой Чимина вырвало при одном только взгляде на Юнги и звуке его голоса, из-за которой он накричал на Сынён, и из-за которой ему удаётся сейчас говорить с Юнги тоном, полным отвращения. Другая же часть хочет лишь сбежать, и именно из-за неё он сейчас разговаривает с человеком, сидящим напротив, который разрушил его жизнь.       Ещё в тот момент, когда он стоял на улице чуть поодаль, снаружи ресторанчика, смотрел на эти три года, растянувшиеся между ним и Юнги, ощущение было такое, словно Пак Чимин поделился на две половины, соперничающие друг с другом — они будто расположились на плечах и шептали в уши каждая своё. Одна половина встретит тоскливый взгляд Юнги сжавшимся сердцем и искусанными губами, в то время как другая предпочтёт отреагировать громким потоком проклятий.       Вопрос в том, у какого Пак Чимина сейчас контроль?       — Не произноси этого, — требует Чимин.       Потому что он не может такого вынести, не знает наверняка, как поступит, услышав эти слова — если Юнги, сидящий напротив, скажет их с такой горечью.       — Не смей говорить, что тебе жаль, потому что ты этого не заслуживаешь. У тебя нет права просить прощения, только не после всего, что ты сделал, не после того, как поступил со мной.       Чимин и не осознаёт, что его пальцы, покоящиеся на бёдрах, дрожат. Голос сейчас скорее напоминает шёпот, сломанный и ранимый, он чувствует пощипывание в глазах, но держится. Всеми силами старается не позволить дождю пролиться.       — Как ты представлял себе итог этого всего, Юнги? — спрашивает он, продолжает, потому что боится, что не сможет дальше сдерживать дождь, если перестанет говорить. — Ты думал, что всё станет клёвенько и прекрасно спустя три года? Что ты можешь просто заявиться внезапно и попросить о прощении, чтобы облегчить своё бремя вины?       — Конечно, нет, — шепчет Юнги.       — Так зачем ты вообще здесь? Три долгих года спустя ты просто в один прекрасный день утром открыл глаза, вспомнил все свои грехи и решил стать святым?       Почему сейчас? Почему не через десять лет, не через двадцать, или вообще когда они совсем сморщатся, а волосы поседеют? Неужели Юнги просто взял и проснулся с внезапным прозрением и намерением исправить всё, что сделал в своей жизни не так?       Старший молчит, смотрит Чимину в глаза жалостливо, и тот тут же переводит взгляд, утыкается им в деревянную столешницу. Не нужно видеть глаза Юнги и вспоминать то лето, которое они провели вместе, его тёплую спину во время поездок на велике, или как их пальцы переплетались под звёздным небом. Однако Юнги и вовсе не отвечает, позволяет тишине затянуться — будто ждёт, когда Чимин снова поднимет взгляд и посмотрит ему в глаза.       Что тот и делает, прячась за маской ненависти, которую смог отыскать внутри. За всем тем гневом и презрением, которые, по его словам, переполняют.       — За три долгих года я ни разу не просыпался без мысли о тебе, — отзывается, наконец, Юнги.       И Чимин совершенно теряется.       — Да ты смеёшься, — тянет он, и его губы растягиваются в улыбке, хотя брови нахмурены, а в глазах неверие и растерянность.       В смысле? Неужели Юнги всё это время живёт с постоянным чувством вины? Неужели сердце у Юнги при взгляде на небо сжимается так же, как и у Чимина? И квартира тоже без окон? Задирает ли он голову к беззвёздному небосводу Сеула с чувством благодарности?       Однако слишком всё это смешно, гротескно, слишком глупо для того, чтобы оказаться правдой. Юнги сам назвал его омерзительным, разбил на кусочки, а теперь, спустя три года, приходит к Чимину и…       — И что? Ты и правда думаешь, что мы сможем снова стать друзьями, прямо как раньше? На это надеешься? Думаешь, сказал, что тебе жаль, и все три года магическим образом стёрлись, словно ничего и не было? — напускается младший.       — Нет, Чимин, это не так. Я…       — Так зачем ты здесь, Юнги? — усмехается Чимин цинично уголками губ. — Не можешь же ты быть здесь ради того, чтобы сказать, что всё это время ты…       И он видит это, прямо в глазах Юнги — слова, который тот хочет произнести, причину, почему он вообще тут. Чимин видит ответ, который Юнги даже не нужно озвучивать, как и вопрос ему самому не пришлось договаривать. Каким-то образом всё и так ясно.       Улыбка с губ Чимина исчезает, а Юнги не говорит ни слова — ему и не надо. Чимин, конечно, мысли читать не умеет, и может лишь желать, чтобы его вывод был ошибочным, и Юнги не собирается отвечать тем, о чём Чимин сейчас думает. Иначе это его прикончит.       — Нет, ты шутишь, — шепчет он больше для себя самого, так тихо, что Юнги наверняка даже не слышит.       Потому что видит всё в глазах напротив. Он знает прекрасно, как выглядит Юнги, когда поднимает голову к небу и мечтает об освобождении из этого ужасного города. Во всяком случае, раньше Чимин знал, а теперь надеется, что ошибся, и на вопрос о том, любит ли его Юнги до сих пор, на протяжении всех этих лет, тот не ответит положительно.       Чимин поднимается с места. Прав он был, не стоило приходить. Он просто разворачивается и двигается к выходу без единого слова. Нужно уйти прямо сейчас.       — Нет, Чимин, подожди, — слышит он сзади голос, когда выходит из ресторанчика. Колокольчик на двери звякает, а та женщина средних лет кричит им что-то, но оба её игнорируют.       Снаружи Чимина приветствует холодный ветер, и парень ускоряет шаг. Слышать, что скажет Юнги неохота, прямо как и извинение, которого тот, по мнению Чимина, не заслуживает. Господи, он же даже вопрос не смог договорить, потому что, как и в случае с извинением, понятия не имеет, что сделал бы, если бы Юнги ответил.       — Чимин, подожди! — зовёт старший, хватая его за руку и останавливая. Держит крепко, просто так не вырваться.       Только по ощущениям кажется, что не рука, а сердце сжато в пальцах Юнги, который не отпускает.       — Что ещё тебе надо?! — кричит Чимин. Ему плевать, что они оба сейчас посреди оживлённой улицы и все на них смотрят. Плевать.       — Знаю, я тогда облажался, прекрасно знаю. И я пытаюсь это исправить.       Чимин останавливается, разворачивается:       — Ох, ты не просто облажался, Юнги. Ты сказал то единственное, чего я боялся услышать, хотя ты знал всё. Ты единственный знал всё о Сеуле.       — И я поступил неправильно, — соглашается Юнги. Он выглядит совсем отчаявшимся, и Чимин даже по голосу это слышит. — Мне нет никаких оправданий, но я поступил неправильно, когда сказал тебе те слова.       Три года, и Юнги признаёт это только сейчас. Где он был всё это время? А где он был, когда убегал, когда исчез больше чем на сутки после поцелуя в тот четверг? Что творилось в голове Юнги в тот снежный зимний день, из-за чего он тогда произнёс такое? Почему он не мог произнести эти слова раньше, когда Чимин был в состоянии думать лишь о том, насколько сильно ненавидит себя?       — И ты понял это только сейчас? — циничная улыбка возвращается на его губы. — Позволь сказать тебе вот что, Юнги. Ты не облажался. Ты тогда просто уничтожил, разбил всё, что от меня осталось. Так что нет, исправлять тебе теперь нечего.       Старший выглядит так, словно ему только что дали пощёчину — стоит ошарашенный, с приоткрытым ртом. Его словно ранили, и Чимину больно тоже — дышать, стоять тут, смотреть на Юнги. От всего больно.       — В новый год, — произносит Юнги тихо, подрагивающим и срывающимся голосом. — Я пришёл к тебе домой в новый год, но твоя бабушка сказала, что ты уже уехал.       Чимин хмурит брови. Юнги врёт? Если он пришёл бы к нему, то бабушка бы всё знала, однако старушка Пак ни словом не обмолвилась о том…       — Я пришёл, но тебя уже не было, и я извинялся перед твоей бабушкой, раз за разом. Я заставил её пообещать, что она ничего не скажет.       Взгляд Юнги не поднимается от земли, парень вспоминает моменты, о существовании которых Чимин даже не подозревал. Младший поначалу сомневается в правдивости этой истории, но он знает, что лжецом Мин Юнги никогда не был. Вопрос в том, как воспримет он эти слова в своём состоянии: как правду, или же как вероятную ложь?       — Я нашёл потом свой блокнот в классе, — продолжает Юнги. Он всё ещё бегает взглядом по всему вокруг, глаза блестят, а губы на каждой паузе поджимаются. — Забавно с ним получилось. Я вечно забывал его, и именно поэтому наткнулся на тебя тогда первый раз в классе.       Чимин сжимает кулаки. У них не момент ностальгии, не нужно вспоминать про их первую встречу. Только не снова. Он знает, куда Юнги клонит, и с радостью выбрал бы неведение.       — Ну да, я потерял его тогда, после того, как сбежал из дома, а когда отыскал, то нашёл и запись, мне не принадлежащую.       Это Чимин написал те самые заляпанные слезами строки. Он помнит, как читал блокнот Юнги. После каждого ругательства, каждой незначительной детали о прошедшем дне, после текстов, в которые вложено сердце и к которым подвешены мечты — всегда в конце страницы было упоминание о нём. Однако как мог человек, который был так добр, осознанно разбить его на куски?       — Ты был важен для меня, Чимин, и важен до сих пор. Всё, что я писал там о тебе — это всё правда. Я просто был тогда сбит с толку и напуган, поэтому поступал неправильно. И жалею с тех самых пор, — говорит Юнги, снова возвращаясь взглядом к Чимину. В его голосе отчаяние.       — Это всё равно не оправдывает твой поступок, — замечает Чимин холодно.       — Не оправдывает. Ничто никогда не сможет изменить прошлое. Но, пожалуйста, можешь…       Всё внезапно снова белое, с неба опять падает снег, а река Сончон журчит внизу. Волосы у Юнги чёрные, контрастируют с белым вокруг, а глаза смотрят на Чимина не с жалостью, не так, словно его избили. Он выглядит как тот мальчишка, с которым Чимин проводил ночи, разговаривая о мечтах и желаниях.       — Пожалуйста, могу я что? — спрашивает Чимин.       Слова, слетающие с языка, звучат очень знакомо. Он никогда их сам не произносил, но точно раньше слышал — это ему они были сказаны.       — Хочешь, чтобы я простил тебя? Притворился, что ничего не произошло, чтобы мы снова стали друзьями? Выслушал о том, что всё это время ты действительно был влюблён в меня?       Влюблён. Как же глупо.       — Во время последнего нашего разговора ты сказал мне, что никогда бы не влюбился в кого-то такого омерзительного, как я.       Те слова, которые Чимин так боялся услышать. То, чего Юнги обещал никогда не делать.       — Может, после всего случившегося омерзительный именно ты, Юнги.       Чимин словно протыкает ножом чужую грудную клетку, пронзает бьющееся сердце, из которого хлещет кровь, пятная белую землю красным. Однако в то самое время ощущение такое, будто и своё сердце он тоже ранит, сжимая сильно пальцы на рукоятке и вгоняя кончик лезвия в кожу.       Произнесённые слова не приносят ни счастья, ни облегчения. До сих пор больно, и ещё больнее становится оттого, что Юнги просто стоит неподвижно. Проходит, кажется, вечность, прежде чем старший размыкает губы, но ни слова не произносит. Его взгляд мечется — то к глазам Чимина, то вниз к земле. Он вскидывает ладонь, однако сразу же опускает и стискивает крепко в кулак, поджимая губы.       — Да, — говорит Юнги тихо. — Я понимаю.       Он выглядит проигравшим, и странно, что Чимин себя победителем тоже не чувствует. Кажется, никакая часть этого разговора ни для одного из них не стоит запоминания — встреча лишь добавила ещё больше боли их разбитым душам.       — Тогда больше я тебя не побеспокою, — заверяет Юнги.       Отлично — хочет заявить Чимин. Даже не показывайся мне на глаза — хочет закричать, однако сердце почему-то снова сжимается.       — Я уеду из Йоранмёна через несколько дней, — добавляет старший. — Но если ты когда-нибудь думал о…       Он запинается, кусает губы, не смея больше смотреть Чимину в глаза.       — Если можно, то я попрошу о последнем. Если хотя бы на мгновение у тебя промелькнёт мысль о том, что у меня всё-таки есть ещё шанс это исправить, то я хотел бы, чтобы ты послушал мою песню.       Да, Юнги же теперь рэпер — ну, почти рэпер — Сеула, об этом Чимин слышал. Его песню? Она-то к извинениям каким боком относится?       — Она в моём микстейпе. Ты поймёшь, какая, — заканчивает Юнги.       С этими словами он выдыхает и всё-таки смотрит на Чимина, словно в последний раз. Тот чуть ли не задыхается — всё наваливается такой тяжестью, что воздух в лёгкие едва проходит.       — Мне правда жаль, Чимин, — добавляет Юнги.       И сейчас Чимин позволяет ему произнести эти слова, после которых старший, наконец, разворачивается и уходит — точно так же, как Чимин тогда, в тот снежный день — растягивая три года обратно в беззвёздное небо и мрачные ночи.