Genesis

До этого момента он не задумывался, почему не возвращался. У него всегда были причины, отговорки, которыми он закапывал собственные мысли: какой смысл? Оно того не стоит. Это ничего тебе не даст. В конце концов.. Зачем? Это место, лишь поле брани. Отголосок войны, миг ее рассвета, который Каин встретил лицом к лицу, просто очень далеко отсюда. Он медленно спускался к залегшим в низине руинам старого Ноксианского города, находившегося далеко от крепкого сердца империи, на одном из островов, усеянном разношерстными отрядами несокрушимой армии. Здесь поджидали часа своего триумфа, шанса сесть на корабль, что пересечет черное море, последний рубеж, отделяющий их от Ионии. А дальше желанная война. Каин видел с ранних лет, как люди бредят ей, живут ей, мечтают и дышат войной. Таковы были Ноксианцы, захватчики по своей природе. Поражение при Пласидиуме в Навори сильно ударило по гордости всех и каждого, кто мнил себя достойным почестей империи. Борам, человек, даже среди хладнокровных и расчетливых командующих псов Ноксуса славившийся своей неоправданной жестокостью и подлым нравом, объявил о наборе в элитный отряд армии молодых и способных детей, мальчишек покрепче и девчонок, что могли удержать в руках меч. Голодный, брошенный на улице, Каин рвался в ряды войск в надежде, что доказав в бою свою верность, он обретет кров и пищу. Он был слеп, мал и наивен. Легковерен и слишком прост для того, кто не жил, а выживал, промышляя мелким воровством и прошением милостыни у приплывших на остров богатеев из столицы. Он надеялся, что ему повезет, как повезло трем беспризорным детям из прибрежного Базилика. Но первый бой, при Ипуле, обещал быть для, таких же как он, детей, последним. И стал таковым: простые крестьяне не щадили юнцов, как на то рассчитывал Дарквилл, и большую часть насадили на вилы и пронзили копьями еще в первые часы наступления. Это были обычные люди, чьи земли не имели для Ноксуса никакой ценности. Бой, в котором не было нужды. Кровь ради крови, никто не стал собирать тела падших или еще живых, оставив их воронам. Отмахнувшись от воспоминаний о тех ужасных сутках, что он провел в вязкой крови и душном запахе разорванной плоти, он подошел ко входу в некогда процветавший город оружейников и ремесленников. Здесь всегда пахло огнем, сталью и кожей. Теперь это обветшавшие дома, черные пожранные пламенем кости которых торчат во все стороны. Ворота — рассыпающиеся камни, булыжники, на которых никогда не заживут глубокие рубцы от мечей и топоров. Там, где была самая процветающая улица — разгром. Ничего не осталось, даже ручек у дверей. Он смотрел на мертвый город и не мог простить людей, сотворивших с ним подобное. Угасающие искры воспоминаний из детства через силу были втоптаны в пепел под ногами. Вернувшись сюда, он нашел лишь горечь. Зная, что Мастер терпеливо ожидает его, Каин не стал задерживаться дольше. Собственная прихоть, навестить место, которое он когда-то с натяжкой мог назвать домом, оказалась бессмысленным капризом, принесшим ему больше разочарования, чем покоя.

***

Прошли годы, прежде чем он снова оказался на вражеской земле, за черной холодной пропастью моря. В тот день началась долгожданная расплата. Древнее оружие, чья разрушительная мощь могла сравниться только с его жаждой мести, признало достойным того, кто был предан собственной империей. Каин Шида стал тенью ужаса, стелющейся под ногами ноксианских солдат. Зов прошлого настиг его снова через год. Тихое, возможно не родное ему желание, увидеть дом, погнало сквозь ночь, и к рассвету он стоял на входе в город, у тех самых камней некогда величественной арки, служившей теперь надгробием к тысячам могил. Каин вошел внутрь, чувствуя, как пересекает черту, погружается в смог, давно развеянный по ветру. Закинув косу на плечи, жнец шел по наитию, по следам шагов мальчишки-сироты, что бегал здесь одиннадцать лет назад. Там, где не было погрязших в земле построек, лишь расколотый колодец фонтана, он остановился. В чаше давно не было воды. Камень потрескался и истлел на солнце до костяного, почти белого, цвета, а внутри оставался густо черным от въевшейся сажи. Значит, в последние часы этого города, вода была глянцево-черной от растаявшего в ней пепла. Я чувствую тоску, шепчет отовсюду голос, почему-то непривычно тихо. «Здесь я родился и жил, пока не попал в Орден тени. Пусть я не застал сражения, знаю, что это место стало полем неоправданно жестокого боя. Удача, что я выжил при Ипуле. Но здесь бы не смог.» Рааст молчал, что было редкостью, несвойственной Даркину, вечно огрызающемуся и с жадностью рвущему за края глубоких ран. А эта была особенно болезненна, зияющая пустота потерянной жизни. Я понимаю. Шида отчетливо ощутил откат чужого сочувствия и принятия. Сквозь что-то зыбкое, колющее. Он заглянул в око, что отводило взгляд в сторону, желая увидеть в нем несказанное вслух, потаенное в неизведанной и темной душе Даркина. — Рааст? Через силу, сдавшись любопытству мальчишки, он ответил с неохотой, колеблясь до последнего: Ты потерял дом. Город, каждый камень в котором ты считал родным. А Я... В глазах помутнело. Размылись силуэты домов, покосился мир, унося из под ног землю. Он терял опору и зрение, тяжесть тела и ясность в голове. Каин осел на край чаши колодца фонтана, уже зная, что слепота вот-вот сменятся мутным маревом, а после — поблекшими картинами из прошлого. Призма чужих воспоминаний, второй жизни, отголоски которой приходят во снах, стали еще одним кошмаром, с которым он стоически боролся, старясь не забыть, кто он такой, в особенно жуткие минуты. Но перед ним предстали не смазанные кадры, не размытый образ, а величие и мощь, так ясно, что казалось, резало глаза. Шурима. Империя. Могущественная и необъятная, как само небо. Безжалостная и вечная, как само Солнце. Золотой диск светился слепяще ярко, отражая свет звезды, и словно жидкий электрум, он растекался по Империи. Десятки людей, закованные в искусную броню, стояли по обе стороны богато украшенного трона. Каждый из них унаследовал в образ что-то от зверя, какого он не видел в живую. Рааст позволил рассмотреть, не разрушая момент осознания: то не оказались шлемы или украшения. Звериные морды, лапы и хвосты, оскалы и клювы. Они явно когда-то были людьми, став позже подобными Васстайи, но все равно, совсем на них не похожими. Вознесенные. Их доспехи освещали ночь, крылья — рассекали ветер и порождали бурю. Стрелы из их лука пронзали сталь как шелк, а удары топором раскалывали землю. Он хотел увидеть Рааста. Искал отражение во взглядах, в начищенной стали клинков, но тщетно: лишь тень. Длинные, толстые рога, словно у буйвола; грудь, что ширилась от вздохов; ладонь, в золотых когтях — коса, что никогда не затупится. Это войско было грандиозно. Сила духа людей и тела божеств, спаявших воедино зверя и человека. Никогда он не видел ничего, что могло бы сравниться с ними. Каин... Он увидел, как средь песков, расползалась тьма. Скользкая, голодная, всеполгощающая. Она выжидала, зная, что скоро спасаясь от света, люди обратятся к ней. Шуриму постиг трагический конец. Он увидел треснувший диск, более не сияющий в небе. Он увидел как войны из золота и Солнца погрязли в скверне, отравились кровью Бездны и сошли с ума. Их крылья сломались, стрелы били в грудь собратьев, а коса разрывала плоть любого, кто попадал под лезвие. Они померкли, следом за своей империей, и о них забыли. Бросили. Без дома. Без надежды. С желанием мстить. А после, перебили, как собак. Кого не смогли — прокляли. Заперли в собственном оружии. Единственно вечное, что осталось от Шуримы. Каин стоял на коленях, уронив под ноги косу. Он пережидал, когда пройдет разрывающее на куски чувство: боль столь сильная, что вынести ее способен только Даркин. Кожу щекотала горячая влага на подбородке и шее. Срываясь вниз, капает на землю далеко не первая слеза, впитываясь в бурую пыль. Резко притянув руку к лицу, он яростно вытер щеку тыльной сторону ладони: следа слез не осталось. Пораженный, он медленно потянулся пальцами к левому глазу. «Это не мои слезы.» Вся щека, пораженная скверной, шея до ключицы, где сталь и плоть Рааста пожирает его собственную — влажная, соленая. Не твои.