Девочка-Киборг

            Мой день начинается очень нелепо: я несколько раз успеваю упасть со своего лежбища, стукаюсь об спинку дивана своей головой, кажется, я стену пробила…       Что?!       Погодите, что мне делать. Я реально пробила стену.       Я резко зажмуриваю глаза, пытаясь обдумать дальнейший исход. Лучи утреннего солнца как раз падают на дыру, завлекая большее внимание птиц за окном. Они толпятся, создавая сутолоку из своих седовласых перьев, кукуют и, видимо, удивляются моей утренней утехе.       Как вы видите, я не очень обычная школьница, которая опаздывает в академию.       — Минами Сэттэй!       Кажется, мне кранты. За дверью стоит моя мама, в одной лишь цветочной ночнушке и с кухонным ножом в руках. Это обыденное её состояние утром – никогда не вижу свою мать без кухонного ножа, ибо всё своё свободное время она уделяет готовке.       — Ми-на-ми Сэт-тэй.       Каждый слог моих имени и фамилии она проговаривает со злобой. Это явно не к добру. Она не особо любит называть кого-то по фамилии, а намеренно называть её по слогам – высшая степень гнева.       — Да, мамочка?       Улыбаемся и машем. Главное улыбаться и состроить милое личико. Нет, глаз, не дёргайся, кому говорю!       Моя мать, глядя на меня, обводя взглядом мои металлические конечности… Горько вздыхает.       — Разберусь сама. Шагай прочь.       Когда мама пытается взять всё в свои не менее крепкие руки, понимаю, насколько я являюсь плохой дочерью.       — Но… Мама…       — Шагай прочь, я сказала!       Я опускаю голову вниз, думая, как бы не отхватить порцию подзатыльников от своей матери и, что самое главное, железных поджопников от своего отца.       К слову, это утро предвещает ещё много опасностей. Я чуть не сваливаюсь с лестницы, но вовремя хватаюсь за перила, не рассчитав свои силы… Проламываю пол под собой. Я уже боюсь поворачивать свою голову на сто восемьдесят градусов и ненароком не увидеть мамин кухонный нож, который она завертит в руках, едва завидев это зрелище. Пролетает мысль, что этот крах обязательно привлечёт внимание.       Я быстро спускаюсь, обходя стороной ту проломанную в лестнице дыру, сразу же проскользаю по деревянному полу, аки «юри на льду», сразу же на скоростях чищу зубы, причёсываюсь, надеваю форму и запрягаю свой рюкзак на бесконечные мучения. Это всё сопровождается с опаской направленными и косыми взглядами на лестницу, а так же дёрганными движениями и немыми сигналами о помощи.       И тут я вспоминаю о том, что отцу сегодня надо было прийти на работу пораньше. Смотрю на время – без пяти восемь. Успеваю.       От осознания того, что отец уже на своём рабочем месте, становится чуточку легче на душе. По крайне мере пока что.       Я уже возношу свою руку к двери, но вовремя одёргиваю её, когда понимаю, что не контролирую силу. Через несколько секунд повторяю своё действие более мягче, поглаживая ручку двери успокаивающими движениями.       Замочная скважина будто бы сейчас заморозится под моим обеспокоенным взглядом. Мне даже кажется, что я никогда так душевно на человека не смотрела, не то, чтобы на весомую часть двери.       Выхватывая позолоченный ключ, что ранее был во власти замка, я медленно тяну дверь на себя, понимая, что любое лишнее движение будет стоить моей жизни. Когда деревяшка уже находится с правой стороны, а передо мной – лестничная площадка, я выдыхаю нервный порыв воздуха, выгибая свою спину.       Неужели всё так просто?       Я слышу шаги позади себя.       Я оборачиваюсь, надеясь, что мне лишь показалось.       Блеск металлической ноги заставляет меня дрогнуть всем телом. И в голове единственная мысль: «Мне конец».       — Ну что, Сэтт, доигралась? Утро неудачное, как погляжу?       Манера речи у отца до одури нервирует все клетки тела, предвещая этим что-то неладное.       — Я… Я реально не хотела.       — Мы знаем, что ты не специально. И давно силу не контролируешь? Почему раньше не сказала?       — Такого у меня раньше никогда не было. До этого момента.       — Может, не пойдёшь в академию?       Я теряю дар речи. Зажмуриваюсь. Резко выдыхаю и сжимаю лямки рюкзака.       — Нет… Я думаю, оно того не стоит…       — После учёбы нас ждёт очень и очень серьёзный разговор.       Когда отец надевает на себя пиджак, поправляя ворот рубашки и нелепо теребя манжет, это высказывание, кажется, вовсе не вызывает какого-либо страха.       — Хорошо, — скрипучим голосом отвечаю я, медленно выходя на лестничную площадку. — Па, а ты не опаздываешь?       — И вправду. Спасибо, что напомнила.       Я уже вызываю лифт, нажав на белую размашистую кнопку на стенке.       — Мать очень зла. И вчера была такой же.       — Что-то случилось? — на секунду кажется, что отец скалится. Но я не вижу его лица. Мы общаемся по разные дебри, он в квартире, а я уже собираюсь спускаться на первый этаж.       — Да. Заходит речь о разводе.       Ноги подкашиваются, руки начинают трястись, но слёзы предательски не идут из глаз. Веки тяжелеют.       — Что?       Мои родители женаты двадцать лет, и в моих глазах они были всегда идеальной парой. Они всегда были очень разными и я думала, что это тут случай, когда два человека дополняют друг друга. Знаете, как два кусочка пазла. Мой отец – добрый мужчина, который изредка любит подгонять людей на свершения, при чём в грубой форме; не скуп на похвалу. Моя мать безэмоциональна, а если её пробирает злость, то из неё кишит фейерверк эмоций.       — Ты не ослышалась.       Я всегда наблюдала за ними, удивляясь, как они уживаются вместе. Что их объединяло? Как они смогли воспитывать меня? Неужели моя мама – инициатор конфликта? Столько вопросов.       Я видела, как они обнимались в потёмках года два назад. В моих мыслях пронеслось смущение, смешанное с подростковым отвращением.       Видела, как отец каждый раз целовал её в щёку перед тем, как уйти на работу. В последнее время такого ни разу не наблюдала.       Чувствовала безграничную любовь ко мне. Отец всегда подбадривал меня, а мама обучала.       Всегда возникала сложность в вопросе «Кого ты любишь больше?». Отвечала, что спрашивая такое, человек показывает себя не с самой лучшей стороны.       Помню, когда Джун ещё была жива, мы всей семьёй ездили к дедушке. Рассаживались рядом, чувствуя прикосновения друг друга. Семейная идиллия. И тогда кишила любовь. Чувствовалось, что каждый член семьи любил друг друга, в том числе и меня.       Что же случилось?       Огонь. Пламя, повергнувшее меня в шок. Я думала, что умру на том пожаре, но понеслась, сломя голову, вытаскивать свою сестру из тех обломков. Лишилась руки. Она буквально погрязла в пепле.       Всегда меня окружал огонь. Огонь страсти, любви, уюта. Тепло окружало меня. Я тоже любила пламя, тянула к нему руку. Обжигалась, но это сразу же забывалось страшным сном. Сейчас вся моя жизнь – страшный сон.       Перед глазами проносится вся моя жизнь. Как я качалась на качелях со своей сестрой, в то время, как отец с матерью сидели на скамейке напротив, посылая нам умиротворённые самолётики счастья. Красивые узорчатые обои в моей комнате, что мы расклеивали всей семьёй. На одной стене остался рисунок от Джун. Он маленький, корявый, но он продырявил мою душу и раскрыл путь красным языкам пламени.       Джун больше нет с нами.       И сейчас, когда я стою, пытаясь уложиться в мысль «речь идёт о разводе», я не могу ничего сказать. Я не замечаю, как лифт давно раскрыл свои двери и неловко, со скрежетом металлических дверей, приглашает посетить мир других этажей. Не замечаю, как эти же двери закрываются перед самым носом.       Развод?       Да, я думала, что когда-нибудь повзрослею. Думала, что подавно повзрослела, ведь достаточно понимать темы, которые поднимают взрослые в разговорах.       Но сейчас мои розовые очки буквально разбились внутрь, ослепляя меня. Я думала, что вижу всё, что происходит вокруг меня. Нет. Теперь не вижу. Как и тот огонь надежды в сердце. Этот огонь разжёг во мне ненависть когда-то, а теперь ослепляющие осколки летят, царапая мои щёки, пробивают глазницы. Идёт кровь разочарования.       Я безмолвно нажимаю на белую кнопку вызова лифта, безэмоционально слышу щелчок. Массивными и точными шагами захожу внутрь. Двери закрываются так же, правда, хочется, чтобы между двух концов застряло моё прошлое, эта новость, а так же все мои мысли. Чтобы этот комок исчез под тяжестью стали.       — Минами, ответь на вопрос!       — А? Да? — я не замечаю, как нахожусь в школе, а передо мной учитель с указкой.       — В каком предложении допущена ошибка? В первом, втором, третьем или четвёртом?       Вижу, как кто-то поднимает руку, в надежде ответить. Я брякаю что-то нечленораздельное, рандомное, не пытаясь вслушиваться в свои же слова.       — Четвёртое.       — Хм… И что же за ошибка в предложении «I’m afraid you can’t hide me»       — Эээ… I’m afraid that you can’t hide me?       — Непринципиально. Не витай в облаках, так бы я спросил любого желающего.       Я успеваю фыркнуть и уткнуться в свою книгу, ощущая наблюдение гетерохромии. Поворачиваю голову и вижу полушарного.       — Что-то не так? — спрашиваю я его, получая молчок. Хм, ясно.       Класс кажется слишком просторным. Большие окна, за которыми – зелёная листва, прикрывающая массивные кроны деревьев. Ослепительные лучи солнца, порядком приследующие меня. Чистые, протёртые до ослепительного блеска полы. Ровные и богатые деталями парты, доски из дорогого дерева, новенький набор мела.       Раздаётся оглушительная трель школьного звонка, зазывающая учащихся на перемену.       Я резко встаю с места, ощущая взгляды своих одноклассников. Хочу проветриться, унести эти ненужные мне мысли далеко-далеко.       Попутно с кем-то сталкиваюсь.       Замечаю алые волосы, голубые глаза, прожигающие меня взглядом. Я еле слышимо цокаю, понимая, что моя неуклюжесть с невнимательностью сказывается сейчас не самым лучшим образом.       — Извини меня, я не заметила тебя, — развожу руками.       — Я… Есть… Муюки… — на ломанном японском пытается представится она. — Ничего страшного.       На секунду я не понимаю, что происходит.       — Откуда ты? Студентка по обмену, как погляжу?       Понять это не так уж и сложно, исходя из факта того, что выглядит она совсем уж не как японка, а разговаривает ломанно, коверкая слоги.       — Я из Шаолинь, — отвечает она. — Муюки Кхамууль, — она протягивает руку, на что я неловко отзываюсь в ответ.       — Я Минами Сэттэй, приятно познакомиться, — пожимаю ей руку. Через какое-то количество времени я могу полностью разглядеть её, бесстыже заглядывая в её голубые глаза: чуть помятая форма после столкновения со мной, тёмные чулки, густые, словно магма, волосы; тонкие губы и пунцовые щёки.       — Ещё раз извини меня. Я очень неуклюжа.       — Прости… То есть… Извини, — путается она, — я так себе разговариваю по-японски.       — Да, это заметно. В этой академии ты легко сможешь поднять свой уровень. Главное стараться. Ну, надеюсь, ты понимаешь мои слова, — я не замечаю, как мы идём по коридору. Я, скорее, погружена в свои мысли. Мне важно найти хоть кого-то, с кем я могу обмолвиться добрым словом.       — Да, я больше по устной речи… У меня не было должной практики. Не разговариваю, — она пытается обобщать слова, произнося наиболее лёгким путём. Обобщёнными конструкциями. Её голос очень приятный, тембр слишком правильный… но не для японского.       — Раз уж я тут, давай я покажу тебе академию. Ты в какой класс пойдёшь?       — 1-B       — Вау, а у них много иностранцев, однако. Желаю удачи.       — Аригато.       Мы проходим что-то длинное, но по времени занимающее очень короткий промежуток времени. Расстояния ужасают, а терпение даёт отпор и приносит нам скоротечность времени и сил.       Я тоже особо не знакома с местоположением каждого кабинета, поэтому было приятно проходить, хоть и со слишком тихой, но студенткой, которая постигает что-то вместе со мной. Проходит через длинное расстояние, меняясь взглядами на жизнь…       Коридоры слишком чистые, чуть ли не белоснежные. Это подметила сама Муюки. Сразу же мы идём к двери с номером кабинета. Мы заглядываем внутрь и заключаем вывод, что этот кабинет выделен для литературы. Библиотека. Не особо люблю ходить в такие места.       Сразу же пересекаем поворот, видим целый ряд пронумерованных кабинетов.

А.

      Огромная дверь, пересекая с рывком препятствие я наткнулась на Муюки, сейчас мы наворачиваем круги и пытаемся не заплутать.

B.

      Точно такая же дверь, только с другой буквой. Знаете, как говорят: «Ааа, вот оно что!» – «Бэээ, как не понял ты сразу!». Ну так вот, кажется, B класс именно для таких людей. Проход до безумия величественный во всех классах, вдали один и тот же вид на первые ряды парт, сделанные из того же дорогого дерева. Свет люминесцентной лампы бьёт в глаза.

C.

      Я чуть не наворачиваюсь, а за мою руку успевает ухватится Муюки. Раздаётся крик, но слава Богу, что мы не в полёте.       — Кто вы, что вам здесь надо?       На проходе встаёт какой-то студент, видимо, он явно не любит гостей.       — Просто школу осматриваем.       — Осматривайте, но отсюда проваливайте.       — Эмм… Как скажите…       Под бесконечным шумом за дверями C класса мы приближаемся к другим кабинетам.

D.

      Самый загадочный класс. Никого нет, но шума море. Мы переглядываемся между с собой, а красноволосая решается постучать в стенку, чтобы хоть как-то привлечь внимание. Но реально никого нет.

E.

      К последнему классу мы подходим с небывалой осторожностью. Один раз нас послали, что же будет сейчас?       Я сразу же вхожу на порог, на нас направляются несколько десятков пар глаз.       — Меня зовут Шина! А её Ашидо! Из какого вы класса?       — Я Минами, это Муюки. Она студентка по обмену, из 1-B. Я же из Aшек.       — Вау! Это очень круто! — девчушка с хвостиками, или же Шина, искренне заулыбалась, подбадривая свою подругу – Ашидо.       — Я ловлю мух в свою мухобойку и использую их. Это моя причуда… А у Ашидо повышенная регенерация!       Да, в этот момент я задумываюсь, что совсем забыла спросить о причуде своей „подопечной“.       — Ну, у меня железные руки. Муюки, какая у тебя причуда?       — Ну… Огонь, вода, воздух и земля…       У меня пропадает дар речи.       — И ты скрыла от меня столь впечатляющую информацию?! Четыре стихии? Ты ебобо… Ой, то есть…       — Это очень редкое явление! Вау! В моей жизни я встречала только человека, который имел целых две причуды! — говорит темноволосая Шина. Ашидо, в свою очередь, молчит, заливаясь румянцем.       — Да уж… Аж голова кругом…       — А… — начинает говорить Ашидо. — Покажешь свои… причуды?       Думается мне, что на месте Муюки я бы отказалась от этой затеи. Но та увлечённо кивает, чуть ли не падая, как в тот раз. Но сейчас подхватываю её я, легонько чувствуя локтём её толстую ткань пиджака.       Сразу же после того, как она привстанет, выпрямит спину и возведёт свою руку перед нами, она показывает на примере все четыре стихи. Только используя один палец. Сначала вспыхнет огонь, вода его громогласно потушит, маленький камушек затыкает нахлынувшую стихию, после чего летит в конец E-класса с помощью слабого порыва ветра.       Мы с новоиспечёнными знакомыми смогли только раскрыть свои глаза от удивления, после чего повернуться в сторону улетевшего камня.       — Это… Просто… Magnificent! — размахивает руками Шина.       — …Ого… — успеваю отозваться я.       — Интересно, я одна заметила то, что Муюки тушит свою стихию другими стихиями? — Ашидо утыкает свой в палец в щёку, додумывая что-то в своей голове.       — Да. Я не думаю, что вы заметили это, но я не могу без других стихий потушить то, что я использовала.       Я подмечаю, что основная проблема Муюки – запомнить времена. Порой её предложения сложно разобрать, потому что в одной части – настоящее, а в другой – прошедшее, пересекаясь с будущем.       — Да, она очень наблюдательна! — Шина пытается унять свой пыл, но её больше мальчишеский гогот слышит весь класс. Вдруг замечаю, что камень, который сейчас был в углу, берёт в руку какой-то парень. Видимо, пытаясь остаться незамеченным, он сливается со стеной. Я провожу его своим взглядом от головы до пят: синие волосы, собранные в хвостик, такого же оттенка глаза, до безумия бледная кожа, покрытая фиолетовыми синяками… От такого его вида мне дотошно и любопытно одновременно. Он делает первые шаги в нашу сторону.       — …Это ваше?       Он протягивает камень Муюки, а потом отходит на два шага, играя в гляделки со мной. Потом опять обращает свой взгляд на иностранку.       — Тетсуя-кун, ну не пугай так наших гостей! — вопит Шина. — Даже мы не привыкли к твоему присутствию!…       — Заткнись, малявка, — да, Шина была очень низкой, около ста пятидесяти сантиметров. — Свои замашки оставь для испытаний.       — Вот видите, девочки?! Какой нахал!       — Ой… Кажется, нам с Муюки пора. Мы хотим ещё в столовую заскочить, — я смотрю на настенные часы их класса.       — По-осторожнее со своей причудой, — загадочно протягивает он нам вслед. Ненароком кажется, что это адресовано именно мне. Но это не так.       Мы идём гуськом, пытаясь разобраться, где находится столовая. Наши скитания доходят до места, где в потёмках витает уходящая сутолока: народ, видимо, под необычайными ласками вкусовых рецепторов расходятся, сталкиваясь друг с другом у прохода. Я оглядываю боковым взором Муюки – она задумчиво смотрит вдаль совершенно не моргая. Жутковато, но на фоне уютных оттенков и свечения, что озаряет всё помещение, не так страшно.       — Вот мы и пришли, — потягиваюсь я, вставая на носочки. — Думаю, на этом мой экскурс окончен.       — Экс-курс?       — Ну… Adventure, — ляпаю я что-то приземлённое.       — А! Экс-курс – приключения?       — Нет, — я делаю шаг вперёд, после чего поворачиваюсь к ней. — Но смысл зато поняла.       Кивнув, Муюки растворяется в толпе. Ну и я, простояв чуть дольше, чувствуя на себе необъяснимый град ответственности, растворяюсь тоже.       Я иду между рядов, в промежутке между заставленными сплошь и рядом столами и фикусами, что появляются на дороге тогда, когда не надо. Моему взгляду поддаются различные вкусности: начиная от обыкновенной миски с рисом и заканчивая миниатюрными десертами, украшенными витиеватыми узорами. Кажется, уют царит везде. Умиротворение идёт умеренными шажками.       «В чём причина раскола?»       Думается мне, когда я в очередной раз прохожу между рядов украшенных столиков.       «Я виновата в их разводе…»       Мысли поражают моё сознание до глубины души. Я уже не вижу того направления, в котором иду. Просто перебираю ногами, а надежде найти своё спасение.       «Это… Правда? Почему я об этом думаю? Успокойся, пожалуйста, успокойся…»       Мои думы заходят до апогея. Мой взор на секунду туманится. Я пытаюсь отвлечься о тех мыслей, что сводят меня с ума последние часы. Это до безумия нелепо. Они ещё не решили разводиться, а я уже делаю из этого драму. Ну разведутся они, им же лучше.       Да ведь?       «Да» – твёрдо отвечаю я самой себе. В следующий момент я почувствую острую боль, которая опоясывается вокруг моего лба. Я резко падаю в сторону, ничего не понимая. Чувствую что-то мягкое под собой… Это ощущение… Вязко, липко под боком. Волосы соломой раскидываются по поверхности, застревают в чём-то. Слышу шум, гул, ропот.       — Миноми! — этот голос я узнаю из тысячи. — Ми-но-ми! — это меняющееся „а“ на „о“ и неправильное произношение моего имени заставляет меня раскрыть глаза. Вместо желаемого, точнее, ожидаемого лица вижу разноцветные волосы и гетерохромные глаза.       Твою мать, что произошло?!       Не успеваю я возмутится, приподнимаюсь, осматриваясь вокруг.       Проломленный под моим весом стол – недешёвый.       Лица студентов, некогда сидящих за этим самым столом – бесценны.       Я сразу же вспоминаю расцветку, что была подвластна моему взору несколько секунд назад. Это был Тодороки. Сейчас он лежит рядом со мной, изнывая от боли. Правда, вопрос, что пришёл ко мне в голову, ничуть не относится к случившемуся: «Как он может сохранять спокойствие?!»       Я медленно встаю, наблюдая, как мои движения фиксируют несколько десятков свидетелей. Как неловко. Моё горло пересохло.       — Миноми, всё окей?       — Она Минами!       — Минами? Ой…       — Что здесь произошло?       — Боже, это что, последствия неудавшегося видео для порнхаб?       — Как остроумно! Бедненькие… Кто же их так…       — Слушайте, а та красноволосая рядом, это, случаем, не студентка по обмену, у которой ещё отец педофил?       — Что тут случилось?!       — Моя еда! Требую компенсации!       — Стоп, что ты только что сказал?…       Пока я пытаюсь снова не упасть на тот самый стол, что встретил нас с Тодороки с распрастёртыми объятьями и, в итоге, сломался, я стараюсь подать руку своему „другу по несчастью”. Он, в свою очередь, не сразу замечает моего жеста, но всё же принимает мою помощь. С каменным лицом он обводит меня взглядом.       — И что это было? — скептически спрашивает он, отряхиваясь.       — Мне бы узнать.       — Ты на меня налетела. Стол сломался. Студенты недовольны.       — Последствия я знаю. Но я реально не понимаю, как так получилось. Почувствовала… Боль в голове… На лбу… — я пытаюсь нащупать то место, где некогда вселял дискомфорт. — Чёрт.       Честно говоря, эта ситуация мне непонятна. Мне известны лишь последствия этого столкновения, а сама физическая или логическая сторона этому происшествию не поддаётся объяснению.       Когда я отвожу взгляд чуть-чуть правее от Тодороки, я замечаю Муюки, которая с кем-то явно мельтешит. Сразу вспоминается недавний крик «А это не та студентка, у которой отец педофил!»       Смеяться или плакать с этой ситуации? Даже не знаю. Но я слышу, с кем разговаривает Муюки.       — У тебя реально отец педофил? Ой, погоди, не то… Я хотел спросить… Ты реально по обмену?       — Педофил? А, Ну да… Он педофил. Знаете, кем он работает сейчас? — на её лице ни капли грусти.       — И кем же? — усмехается собеседник.       — Учителем!       Мою заинтересованность к тому диалогу замечает Тодороки, об этом свидетельствует наглое сверление своим холодным взглядом по мне.       — Даже не знаю, каковы будут затраты.       — Ты о чём?       — За стол же платить надо.       Я некоторое время переминаюсь с ноги на ногу, но потом поясняю.       — Может, нам придётся делить сумму, которую нам надо будет заплатить. А потом ещё дежурство по всей академии.       Кажется, Тодороки это не очень сильно обрадовало, что я понимаю по его нахмуренной мимике и чуть заострённым чертам лица.       — Да, ты права, — он замолкает, отводя взгляд. — Сенсей.       Не успеваю я услышать последнюю реплику, как рефлекторно оборачиваюсь и вижу учителя Айзаву. Конец подходит медленно, не оставляя нам кислорода в своих сетях.       — Я слышал, что произошло тут, Минами и Тодороки.       Его разгневанность была не такая ярая, как на тех тестах в первый день.       — Вы понесёте наказание, но в другой форме. Знаю, что вы это сделали ненамеренно. Стол мы возместим сами. С вас двоих – уборка коридоров после уроков в течении месяца.       — Это жестоко.       — Жестоко, это когда убивают человека в своих собственных целях или разводят мятеж, террор в заведении. Всё, что сделали вы – неуважение по отношению к академии у учащихся в ней. Вместо того, чтобы расхаживать меж толпы, надо занимать потаённые места, в конце концов, осторожно занимать очередь. Вместо этого ты, Минами, продолжительное время ходила между рядами, после чего налетела на Тодороки. Эффект неожиданности и всё – вы двое остаётесь в академии чуть ли не на весь день.       — Но ведь…       — Я всё сказал. Сейчас всё, что вы можете сделать, остаться после уроков и послушать мои указания. А, кроме того, Тодороки… — он переводит свой взгляд на полушарного. — Со своими навыками вовремя не увернуться – большая неудача, вызывающая череду неприятных ситуаций.       — Хорошо, сенсей. Я все понял, — его слова разрезают похлеще холодного лезвия, становится очень тяжело на душе. — Мы выполним всё, что от нас требуется.       — Да, — сухо соглашаюсь я, не забывая кивнуть.       Сенсей разворачивается и уходит, не забыв кинуть на нас последний взгляд.       — Извини. Я не хотела.       — Ничего страшного, — его голос звучит более приятно, будто заживляет нанесённую в сердце рану. — Ты не виновата.       — А кто?       — Та студентка по обмену. У неё очень сильная причуда.       На секунду я отвожу свой взгляд вверх, пытаясь понять, что хочет до меня донести Тодороки. Привычной толпы, что мазолила глаз, уже нету. Их разогнал учитель Айзава своим только образом и подобию. Сейчас мы медленно передвигаемся по залу, складывая ошмётки в пакет. Эту задачу нам уже успел всучить Быстроланч.       — Даже если и так, зачем ей было это делать?       — Не читаю мысли и намерения других людей. Иногда жалею, что не могу этого сделать, — он берёт мусорный мешок и расправляет его. Меткими и быстрыми движениями разделывается с сердцевинами фруктов и косточек, оставшихся от яблок.       — Проскакивала такая мысль? — я отвожу взгляд, пытаясь убрать стол.       — Да. И не раз.       Наверное, от такого маленького откровения мне становится намного лучше на душе. По-другому нельзя объяснить улыбку, возникающую на моём лице.       — А я сейчас борюсь с этой мыслью и нездоровым желанием узнать, что движет людей на некоторые поступки, — усмехаюсь я, складывая миски и слушая нелепый их трезвон. — Это правда очень мерзкое чувство.       Молчание длится слишком долго. И эта атмосфера раздавливает, я пытаюсь не взорваться от тех эмоций, что поглощают меня.       — Что-то случилось в твоей жизни? — его голос, скорее, шёпот, что издаёт до крайней степени безумный вопрос, застаёт неподходящий момент. Но я не могу сказать ни слова, эта сухость в горле мне дороже.       — Да.       Односложный ответ заставляет Тодороки вздохнуть и потереть переносицу. Пока я отношу грязную посуду, он шуршит своим пакетом.       — Так себе работёнка, — вслух комментирую я. — Может поменяемся?       Он одаривает меня безразличным взглядом.       — Как хочешь.       Я решаюсь забрать у него пакет. Дела идут более размеренно и быстро. Кажется, мне стоило нанятся уборщицей, нежели поступать в Юуэй.       В последнее время меня одолевают сомнения, всё ли правильно я делаю. Складывая весь мусор в пакет, ощущая липкость очередных ошмётков, я ненароком понимаю, что сейчас всё идёт так, как и должно идти. Неприятно, но спокойно.       Когда я кидаю взгляд на Тодороки, что-то во мне переворачивается. Это не те ощущения, когда я подхожу к Мидории. Это какой-то страх, смешанный с горечью и любопытностью.       — Можно задать личный вопрос? — пакет шуршит, но руки не трясутся. Я смотрю в эту глубокую дыру, в которой бултыхается мусор.       Тодороки молчит. Еле заметно кивает.       — Откуда у тебя этот… ожог?       Кажется, этот вопрос не стоило задавать. Я поздно понимаю, что это не столько лично, сколько тяжело, это что-то, что заставляет поджилки отниматься, трястись в немой судороге. Но реакция у него холоднее прежнего. Нету ни единого указательного знака на то, чтобы он злился или страшился своего прошлого. Будто бы этот вопрос ему задают каждый день, а он, смирившись с этим, молчит, своим безразличием и отрешённостью поражая меня. Мне становится неловко и презренно одновременно. Он относит поднос с грязной посудой, потирает виски.       — Надо возвращаться в класс.       — Э? Но… — я на секунду отвожу свой взгляд на безликую стену. — Ладно…       Мне кажется, что время замедляется там, где, по сути, замедляться не должно. Мы проходим по коридорам, этим бесконечным, а в этой тишине – устрашающим. Подходим к двери. Сначала переглядываюсь с Тодороки, он горько вздыхает и прикрывает глаза. Подношу свою сталь к этой массивной двери, пытаюсь плавно постучать. Вместо этого получился громкий лязг.       Чёрт.       Тодороки опять хмурится, уже самостоятельно открывает дверь. На нас устремляются взоры одноклассников, а так же внимание учителя Айзавы, который в это время занимался объяснению указанного материала.       — Я осведомлён в том, где вы были. Занимайте свои рабочие места.       Я еле заметно кивнула, погружаясь в школьную суету. И только до меня доходит, что после уроков меня ждёт серьёзный разговор с учителем, а дома – с родителями. Нечто глобальное ждёт меня там, в будущем.

***

      Сэттэй измучена бесконечными нравоучениями, но когда прозвенел последний звонок за этот день – тяжёлый камень освободил душу девушки, упав с её хрупких плеч. Нарастающее убеждение и страх наводит мысль о том, как будет вместе с Тодороки отсчитываться у классного руководителя, и, не впервой, сжимает свои руки в кулаки только из-за ощущения дискомфорта. Пространство между партами хватает на одного обычного человека, но передвигаться с последних мест просто невыносимо для психики. Ушатанная нервами, она делает короткие шажки, боковым взглядом замечая крепкие деревянные стулья на прямых ножках. Сразу же заметен глазу невзрачный стол, закиданный папками, книгами и листовками, а так же восседающий за своим привычным местом Айзава, лениво наблюдающий за передвижением Сэттэй и ледяными повадками Тодороки.       — Итак. Как я уже говорил, дежурные работы. Месяц этой тягомотины. Не буду лясы точить, сразу скажу что от вас требуется, ну а там посмотрим.       — Ладно, — Сэттэй упирается о парту своей рукой, но чувствуя, что не может контролировать силу, быстро выпрямляется, определённо чувствуя что-то тяжёлое под своими ногами. — Так что именно?       Тодороки подходит к учителю без всяких заминок, Минами начинает еле слышимо и нервно хихикать, пытаясь освободить из себя это дискомфортное напряжение.       — Во-первых – уборка класса, что включает в себя… Дайте-ка подумать…       Тодороки хмурится, буквально прожигает и так уже напряжённую Сэтт.       — Будете разворачивать стулья, протирать полы, доску в порядок приводить…       — А… Что-то с ней не так?       — После урока Сущего Мика она уже готова потрескаться. Создаётся такое впечатление, что рано или поздно она не выдержит и уйдёт в бездонную пустоту. Ладно, шуткой шутками, в вашем классе уже нашёлся „художник“, который оставляет разные каракули. Мел портится. Мне его самому купить пришлось.       — Чем мы тут поможем? — задумчиво спрашивает Шото.       — Если вычислите этого человека, то будете освобождены от дежурных работ. Рассказываю дальше…       — Погодите, это Вы серьёзно?! — восклицает Минами Сэттэй. — Вы отказываетесь от такой возможности…       — А похоже, что я шучу?       — Э… Ладно, молчу.       Студенты внимательно слушают указания учителя, пока в один момент в дверях не появляется неизвестный пожилой человек, зовущий Сорвиголову. Тот закатывает глаза, встаёт со своего места и, когда спина учителя мелькает у прохода, Сэттэй бесцеремонно обращается к Шото.       — Я знаю, тогда это был неловкий вопрос, просто пойми… — не успевает она объясниться, как Шото качает головой, садясь за первую парту. Сэттэй садится напротив.       — Ты подобрала не очень удобный момент. Просто я знал, что тогда пойду относить поднос и мы пойдём в класс. Рассказ прервётся.       — Так… Просто?       — Мне не составляет труда рассказать. Другое дело, что пока что мы друг другу особо не доверяем.       — Да. Ты прав. Но всё же сгораю от любопытства. — она прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд на доску. — Доверие нелегко заработать.       Тишина на секунду окутывает своим полотном Тодороки и Минами, погружая обоих в бесконечные раздумия.       — Кажется, я знаю выход.       — М? — Сэтт опять поворачивает голову и встречается с серьёзным взглядом гетерохромных глаз.       — Мне самому интересно, что у тебя случилось в жизни, — Шото потирает виски, смотря куда-то в потолок.       — Неужели?       — Именно.       — Можно узнать, с чего такая любопытность?       — Встречно.       — Я первая спросила, — грозит Сэттэй.       — Всё очень просто. Ты напомнила мне себя. Вот и стало интересно увидеть что-то подобное со стороны.       Сэттэй сначала не знает, что ответить. А потом неожиданно выдаёт.       — Я такие ожоги на своей руке видела, — не успевает Тодороки осознать сказанное, как учитель Айзава уже видется вдалеке своим хмурым лицом, опасно приближающимся к своему учительскому столу. Сэттэй быстро садится в нормальное положение, сложив руки на парте, как истинная школьница, а Шото остаётся невозмутимо-удивлённым. Смешенные чувства одолевают его. Появляется ещё больше вопросов.       — Итак, на чём я остановился?       — На окнах, Айзава-сенсей, — напомнил Тодороки.       — Верно. К слову, каждый класс имеет свой собственный интерьер, хоть он на первый взгляд особо и не виден.       — Единственное, что я могла заметить, так это отличия дверей… — Сэтт задумалась, положив голову на свою стальную руку. Смотря куда-то вдаль, она вспоминает о странной девушке из 1-B класса, которую она встретила недавно.       — Да, уход за такими огромными дверьми обеспечивает наш уборщик, это, пожалуй, самая главная его задача.       — Так… Что насчёт окон?       — Скоро нам придётся подстраивать этот класс под себя, чтобы его можно было отличить от остальных. Короче говоря, скоро будут у нас занавески, пока не знаю, какой расцветки, но ваша задача, когда их привезут, ухаживать за ними. Под уходом я подразумеваю собирание их, когда начинаются уроки и распускание в конце рабочего дня. Не думайте, что это так просто, занавески вещь непростая.       — Помню в нашем классе тоже были занавески, так там рядом сидел мой одноклассник и постоянно развязывал петельку. Его так на дежурные работы оставили…       — Думаю, до такого не дойдёт, Минами.       — А что ещё входит в оформление классной комнаты? — холодно спросил Тодороки, что-то обдумав в своей голове.       — Многие ещё оформляют классную доску, но я не приветствую подобные побрякушки. А, ну да, ещё украшение дверей на праздники.       — Можно переспросить? От нас требуется пылесосить, протирать полы, вытирать каракули на доске…       — А ещё нам надо поймать того, кто эти каракули возводит, — добавляет Шото.       — Вы забыли про оконные рамы и стеклянное покрытие.       — Да… Верно…       — Что же, раз вы все поняли, у меня нет необходимости показывать, как именно выполнять эту работу. Главное запомните, что сначала надо пылесосить, а потом приступать к влажной уборке. Чтобы через час тут всё блестело, в любом случае я приду и проверю.       — Хорошо, учитель.

***

      К моему удивлению, Тодороки не достаёт с вопросами о моём прошлом, хоть он и сам сказал около получаса назад, что ему любопытно. Да, такая манера его поведения с одной стороны расслабляет, а со второй – заставляет задуматься, правду ли он сказал, что заинтересовался моей жизнью? Если так вспомнить, он не особо поддержал тогда разговор о его шраме и ответил, что моё состояние напоминает ему самого себя из прошлого. Неужели это все пересекается? Минами Сэттэй, ну чего же ты хотела, спрашивая его о таком? Я думаю об этом уже минут десять, в очередной раз проводя взглядом Тодороки Шото. В какой-то момент наши взгляды встречаются, я всё таки нахожу больше сил отвернуться и продолжать пылесосить, нежели держать свою любопытность разглядыванием полушарного.       Среди шума и гама в моей памяти прорезается беззвучное пение птиц. Как мельтешение листвы перебирало все ноты, которые только могло себе позволить. Знаете, когда вспоминаете слова песни, воспроизводите в своей памяти мелодию и начинаете устраивать караоке разума? Только почему-то контраст, вызванный недавней тишиной и безразборным шумом, заставляет меня вспоминать эту естественную мелодию снова и снова, пытаясь в своей голове перекричать собственным птичьим мельтешением этот пылесосный затяг. Так хочется тишины.       — Что значит «я такие ожоги на своей руке видела»? — прямолинейно спрашивает Тодороки, наблюдая за моими завершающими движениями пылесоса. Я молчу, пытаясь обдумать: молчать или сказать?       Иногда хочется найти такого человека, который выслушает все твои проблемы. Но потом задумываешься о своём или придумываешь свой собственный диалог, рассуждаешь… И твой жар говорливой птицы почему-то пропадает с приходом этого самого человека.       — Моя причуда не две механические руки, а одна.       Не знаю, когда я успела нажать на кнопку выключения пылесоса и ответить на его вопрос.       — Понятно.       Тодороки опять отстраняется, а некогда холодный и требовательный взгляд бросается куда-то вдаль, на природное окно. Мельтешение листвы заиграло на просторах. Я быстро пытаюсь запомнить эти желанные минуты тишины, заполняющей мою душу небывалой пустотой.       — Я скоро вернусь.       Быстро сворачиваю трубку, держа за рукоятку, увеличиваю расстрояние пылесоса с полом. Шаги мне даются тяжело, каждый удар моего сердца приходится мне отзвуками в моей голове.       Когда я открываю дверь, то на секунду вижу зелёную макушку. Я быстро убираю мысли о Мидории Изуку в сторонку, но почему-то это мне не помогло: именно он стоит, прислонившись к стенке, а потом переводит свой обеспокоенный взгляд на меня.       — Минами! Я ждал тебя! — немного смущённо восклицает он.       — Что-то случилось? — вяло отвечаю, удерживая пылесос в руках. Мидория, который приближался ко мне несколько секунд назад, остановился и теперь проводит своим взглядом агрегат в моих руках.       — Извини, наверное, я отвлекаю тебя…       Я кидаю на Мидорию изучающий взгляд, а затем ставлю пылесос рядом с дверью.       — Айзава-сенсей сказал оставить пылесос тут, так что если что-то срочное, то говори.       На секунду коридоры стали такими же пустыми, как и дарование любимой тишины.       — Я ещё в средней школе просил у тебя красную ручку для конспектов, а вот на последнем уроке нашёл её в своём пенале…       — Ясно, можешь себе оставить.       — Стой!       Я хочу уйти, но почему-то он заставляет меня остаться здесь, в этом длинном коридоре.       — Что-то ещё?       Мидория отводит взгляд на пол, а потом шёпотом отвечает, заставляя закрыть свои наступающие эмоции в одинокой клетке.       — Я встретил по дороге Айзаву-сенсея, он передал мне, чтобы не мыли и не пылесосили сегодня полы…       — Уже поздно. Это всё?       — Нет… — он опять отводит взгляд. — Я хочу поинтересоваться… Что-то не так?       Я переспрашиваю его в качестве вопросительного мычания.       — Ты сегодня слишком странная, вот я и начинаю волноваться… Как никак, герои должны помогать людям, а если тебе нужна помощь, то ты можешь обращаться.       — Я поняла, — разворачиваюсь и подхожу к двери, пытаясь не выдать свои наступающие меланхолические чувства. — Спасибо.

***

      Когда Минами зашла в класс, Тодороки уже рассматривал оконные рамы.       — Слушай, мне тут передали, что сегодня не надо было пылесосить и мыть полы… Ты уже начинал влажную уборку?       — Да, но никаких особых изменений после этого не было, так как полы и так чисты и опрятны. Как я понял, влажную уборку нужно проводить раз в неделю, а судя по нынешнему состоянию – уборку делали ещё вчера.       — Получается, нам особо и нечего делать?       — Я бы так не сказал… — Шото не отводит взгляда от рамы. — Окна очень грязные. Точнее, они будто бы специально кем-то испорчены. Вижу этот налёт, да ещё и пахнет не очень. Предлагаю использовать средство, которое мы используем, когда вытираем доску.       — Воду что ли?       — Нет конечно. Вода слишком слабо будет… Например, возьмём это, — он берёт мощное средство промывки в виде распылителя, а потом разбрызгивает раствор на стекло. — Видишь, уже есть изменения.       — А ты точно уверен, что это правильно?       Сомнения одолевали Минами Сэттэй всё больше и больше при видя этого загадочного прозрачного пятна на окне, который, в представлении самой Минами, был готов прожечь дыру в стекле.       — Уверен. Правда, я не особо по этой части, никогда не мыл окна.       — Как мне кажется, твоё «я никогда не мыл окна» и «уверен» – не подходят друг другу, ну никак.       Тодороки смотрит Сэтт прямо в глаза, изучая полную серьёзную безнадёжность.       — Да, ты права, мне не стоит в этом вопросе шибко доверять. Но я предусмотрел один факт, а именно – состав. Там нет ничего такого, что, например, испортило бы покрытие стекла.       — Ладно, твоя взяла. Бью об заклад, что твои действия особой пользы всё равно не принесут.       — Посмотрим.       Окна ребята промывали долго: каждую щель была рассматриваема, представлена на передовой план своей грязью, накопившейся в ней.       — Я помню, ты хотела узнать про ожог…       — Можешь не рассказывать. Если это слишком личное, то приношу извинения за свою резкость.       Тодороки очистил одно окно от скверны, некогда наполняющая проём, а потом перевёл взгляд на Минами.       — Уже нет смысла о чём-либо жалеть. Конечно, я до сих пор держу свою злость, но иногда я задавался вопросом: А правильно ли держать всё в себе? Правильно ли винить кого-то? Всплывала эта мысль нечасто, но поступки человека, которые и сделали то, что я имею на данный момент, не заслуживают быть мною принятыми.       — Даже так?…       Минами отходит от окна, любуясь сиянием и бьющим в глаза блистательностью солнца.       — Кажется, мы закончили уборку. Завтра надо будет начать искать того человека, который портит нашу школьную доску.       Минами поворачивается к Тодороки.       — Как я поняла, до завтра?       Тодороки мягко кивнул, но взгляд остался таким же жёстким и отруждённым.       — Нам ещё по пути, так что, как я понял, ещё рано прощаться.       — Хм… А ведь так и есть.

***

      Мы идём по коридорам в полной тишине, она же и ласкает мой слух снова и снова. Подходя к двери, я инстинктивно пропускаю вперёд Тодороки, открыв перед ним дверь. Он не обращает на это никакого внимания и проходит дальше. Скрип. Щелчок. Сладкий порыв ветра. Вижу, как за Тодороки приехал какой-то чёрный лимузин, правда, совершенно не разбираюсь в машинах. Я машу ему напоследок, он кивает и садится на своё сиденье. Машина скрывается за поворотом, унося все мысли об этом школьном дне с собой и оставляя меня на растерзание собственных обеждений, страхов, будущего разговора с отцом.       Чёрт, уже совсем забыла.       Идя по скверной дороге, я всё никак не могу забыть эти слова. Развод. Что послужило причиной? Именно эти мысли носились вместе со мной, жаль, что они не понеслись за тем же чёрным лимузином. Я открываю дверь своим ключом, раздаётся нежный звонок, оповещающий о моём приходе на лестничную площадку. Сразу же мне встречает табличка «Временно не работает», прикреплённая на двери лифта. Я устало потягиваюсь, предвещая, что двадцать с лишним этажей придётся проходить два, а то три раза в день.       Думается мне, что это неспроста.       Мои ноги уже готовы свернуться, а кости – сломаться от беспомощности. Проходя очередной этаж, я заваливаюсь на дверь в собственную квартиру, доставая ключи из своей куртки. Меня встречает прежний коврик с надписью «Welcome», лимонные оттенки стен и несколько красочных и миниатюрных картин, закрывающие блеклый лимон.       — Я дома!       На мой зов выходит отец, который хмыкает и забирает из моих рук рюкзак, ставит его на пол.       — На кухне тебя ждёт чай. Как только будешь готова, приходи. Не затягивай только.       Я кивнула, набрав воздуха и ярой смелости в свои большие лёгкие.       Я захожу на кухню, чувствуя своими голыми ступнями холодность пола, а механическими руками – пар от чайника, который уже вовсю свистит. Отец быстро закручивает, огонь потухает, а свист замолкает. Стол, который прикрыт белоснежной скатертью и узорчатые салфетки привлекают взгляд куда больше своей детальностью, чем пустая, заполняющаяся кипятком пространная чашка. На стене висит семейное фото в дубовой рамке, чуть выше – круглые, будто бронзовые часы, которые перебивают тишину своим тиканьем.       — Тебе Эрл-Грей или мамину заварку?       — Заварку оставлю на потом, давай пакетик.       Отец кивает, а я чуть оборачиваюсь, боковым взглядом заметив свой родной холодильник, усеянный различными магнитиками. Чуть не стукнулась ногой об стул, что стоял напротив стола, рядом с этим самым холодильником. Начинаю рассматривать магнитики, а потом, обведя всё несколько скептически, задаюсь вопросом.       — А где змея?       — Змея?       — Ну, был магнит, на котором была змея… — отвечаю я, повернув свою голову.       — Не знал, что у нас было подобное на холодильнике.       Отец смотрит на чай, а потом перёд кружку за прозрачную ручку и протягивает мне.       — Нам нужно поговорить.       Я киваю и сажусь напротив него. Мрак из окна, что исходит позади отца, заставляет задуматься, хватит ли времени на выполнение домашнего задания.       — К слову, я только поинтересоваться… Где сейчас мама?       — Она на работе.       Этот бас заставил меня вопросительно изогнуть бровь и ответить односложно и тактично.       — Почему ты не сказала, что не можешь контролировать силу?       — Я же сказала, что это началось только сегодня утром. Это же не так важно?       — Как раз таки очень даже важно.       Я отпила глоток бодрости, мутным и заинтересованным взглядом посмотрела на отца.       — Что же в этом такого важного? Просто день не удался, не более.       — В том, что кроме механической руки у тебя появится ещё одна причуда.       Я подавилась своим чаем, а потом начала кашлять, чтобы отсеять это тяжёлое дыхание. Отец хотел было похлопать меня по спине, но я вовремя дала понять, что всё более менее устаканилось.       — Как это вообще работает?!       — То есть?       — Какая, чёрт возьми, причуда?       — Твоя механическая рука это, скорее, что-то по типу врождённости, это делает из тебя представителя другой расы, которую некогда подавляли… Несколько веков назад андройдов использовали, как рабов, в результате чего произошло восстание. Это всё было в одной стране, маленькой, но это породило новую расу. За счёт того, что андройды и люди начали жить вместе, ну, ты понимаешь, появились новые виды причуд, позволяющие смешиваться человеческую кровь и тириум. А дальше ты знаешь.       — Почему я узнаю об этом в последний момент?       — Это очень опасное дело, Сэттэй, — он повернул голову куда-то в сторону, на диван и телевизор, что находятся в соседней комнате. — Твои способности могут выйти из под контроля. Если ты не можешь контролировать свои силы, это значит, что в скором времени появится другая причуда, как дополнение к андройдской расе. Скорее всего, что-то из ментального.       У меня в очередной раз пропадает дар речи. Тишина наступает в моём сердце не сразу, но даёт о себе знать, когда она затягивается слишком надолго, а свет люминесцентной лампы начинает мигать своим жёлтым свечением.       — Помнишь то, что ты говорил утром?       Отец поворачивает ко мне голову и горько вздыхает.       — О разводе?       — Да…       Я отвечаю очень односложно, будто не пытаясь спугнуть свою наживу.       — Твоя мама призналась, что её не устраивает такая жизнь. И призналась в кое-чём слишком личном.       — Меня уже ничем не удивишь, отец, — мой голос дрожит. — В чём?       — Она нашла себе другого, — говорит и отрезает остатки чего-то небывалого. — Это на неё не похоже, знаю, что не это причина.       — Отец… — комок застревает в горле и не даёт нормально сказать то, что я хочу донести. — Что будет дальше?       Он молчит, смотрит на мою чашку с чаем. Я решила отпить ещё один глоток, чтобы перебить зудение.       — Это не она. Это не причина. Я же знаю её, как облупленную, она не могла просто так, без причины…       — Я тоже не думаю. Я рада, что ты не слишком злишься на неё. Я думала, ты сейчас будешь кричать, попросту срывать свои связки.       Я вижу, что отец то ли что-то недоговаривает, то ли держит все эмоции при себе. Никогда не видела его таким серьёзным, грустным, беспокойным. Слишком подавленный он передо мной сейчас, выходит из привычного образа.       — Не будем об этом, ещё ничего не ясно. Ты же знаешь, что даже если и так, я прощу её. Просто потому что не представляю другой жизни.       — Пап. Не надо так говорить. Может, она просто… не в настроении.       — Сэтт, тут дело в другом. Она сама призналась мне, что изменила. Она бы никогда не позволила себе такого, она порядочная женщина, — его голос начинает быть скрупулёзным, басистым и до безумия режущим всё пространство между нами. Я отпила глоток, чувствуя сахар на своём языке.       — Просто… Давай вместе забудем ненадолго, хорошо?       Отец некоторое время молчит, держа свою кружку в руках. Медленно переводит взгляд на потолок, также медленно вдыхает горячий пар, исходящий от бодрящего напитка.       — Ладно… Насчёт твоей способности, есть три варианта, что тебе могут попасться с такими симптомами, что были у тебя утром, а кроме некотролирования силы у тебя: зажатость, дисбаланс…       — Можешь не перечислять.       — В общем, это может быть контроль энергии, рентгеновский взгляд и…       — Мне не нравится твоё «и»…       — Киберпатия. Самое сложное. Я бы даже сказал, что это болезнь, она очень редкая и несёт в себе большой спектр задач для поддержания формы. Глубоко надеюсь, что тебе не выпадет это.       — Если с первыми двумя я ещё понимаю, то твоё заумное конечное название ну никак охарактеризовать не могу.       Отец складывает руки на груди, а я опустошаю чашку, подогревая своё горло.       — Способность мыслить подобно компьютеру, максимально быстро выуживать нужную информацию из своей памяти, выполнять несколько задач одновременно и максимально эффективно работать с компьютерами.       — Очень крутая причуда, как по мне, — хмыкаю я. — Почему болезнь?       — От неё больше проблем, чем пользы. Например, если очень часто выуживать информацию, твоя сознательная жизнь сокращается. Если добавлять информацию с помощью своей причуды, что ты будешь делать подсознательно, сознательная жизнь тоже будет сокращаться. В общем, всему в жизни есть то, что нужно отдавать взамен. И в данном случае, если будешь использовать эту причуду, то уже в сорок лет будешь подобна столетней.       Я кошусь, чуть не упав со стула. Ох уж этот дисбаланс.       — Хорошо, я поняла. Теперь считаю его таким себе дарованием… Но всё же… Неужели все эти события из фантастических фильмов были в реальности? Мы что, получается, андройды?       — Андройды вымерли, точнее, их истребили, — отец почесал свой затылок, — нас, полукровок, и то мало. Но, скажем так, наша раса известна всему миру как что-то, что можно внести в красную книгу.       — Тогда ясно. Ладно, па, мне ещё домашку делать… — я встаю со своего места, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Удачи!       Отец полностью ложится на спинку стула, потягиваясь и зевая. Успеваю взяться за перила и начать подниматься по лестнице, слушая, как мои шаги перерастают во что-то отдающееся в моей памяти, а эти скрипы – памятным событием в моей жизни. Безусловно, стало легче на душе.