Наглый пёс

Потихоньку Изуку стал втягиваться в старый уклад жизни и начал вспоминать давно вызубренные порядки. В квартире угнетающе тихо: иногда вздрагивал холодильник, по трубам бежит вода. Все прибрано и пусто. Разговоры сухи. Дежурные вопросы – поел ли, что с лекарствами, хорошо ли спал – ни больше, ни меньше. Дольше часа Инко не оставалась. Готовила, убирала, а затем впопыхах выскакивала за дверь и ехала хлопотать дома, надеясь выскоблить хоть часок перед сном, чтоб посмотреть любимое шоу. Часто времени хватало только на ужин, а кислое ликование вызывала помытая до одиннадцати посуда и пустая рабочая почта. Еда давалась тяжело. Голод стал привычным и естественным. Легкость в животе и спокойствие в теле – это то с чем Изуку не хотел расставаться. Аппетита не было, а волокнистые куски мяса, покрытые подливкой не вызывали ни слюней, ни соблазна. Только напоминали о прошлом. Скука. Необъятная скука и безразличие ко всему. Люди, животные, слова погода – какая разница? Светло, темно, день, ночь или утро — неважно. Совсем не важно. Пока ему не мешают смотреть в телефон ничего и не существует. Только свет от экрана и процент зарядки – это важно. Мама говорила, что синие таблетки помогут. Потихоньку Изуку стал втягиваться в старый уклад жизни и начал вспоминать давно вызубренные порядки. В квартире угнетающе тихо: иногда вздрагивал холодильник, по трубам бежит вода. Все прибрано и пусто. Разговоры сухи. Дежурные вопросы – поел ли, что с лекарствами, хорошо ли спал – ни больше, ни меньше. Дольше часа Инко не оставалась. Готовила, убирала, а затем впопыхах выскакивала за дверь и ехала хлопотать дома, надеясь выскоблить хоть часок перед сном, чтоб посмотреть любимое шоу. Часто времени хватало только на ужин, а кислое ликование вызывала помытая до одиннадцати посуда и пустая рабочая почта. Еда давалась тяжело. Голод стал привычным и естественным. Легкость в животе и спокойствие в теле – это то с чем Изуку не хотел расставаться. Аппетита не было, а волокнистые куски мяса, покрытые подливкой не вызывали ни слюней, ни соблазна. Только напоминали о прошлом. Скука. Необъятная скука и безразличие ко всему. Люди, животные, слова погода – какая разница? Светло, темно, день, ночь или утро — неважно. Совсем не важно. Пока ему не мешают смотреть в телефон ничего и не существует. Только свет от экрана и процент зарядки – это важно. Мама говорила, что синие таблетки помогут. Он пестрастился к чужим жизням – сначала так думал, но и тут обман: врать себе хотелось сильнее. В фильмах все просто: говорят правильные вещи, правильно поступают, правильно смеются по красивому сценарию. Все правильно. Он глотал их эмоции, заедал пустоту. Его проблем не было – были проблемы Конни или Кирико. Жадно, в захлеб, нажимая вновь и вновь на новые превью и ссылки, он утопал в темноте. Час за часом – и уже ничего не трогает и не греет; лица мелькают, говорят, ссорятся, милуются. Маленькие люди в экране живут со своими проблемами и заботами. Неважно, что потреблять, что пережёвывать; плевать какой мусор заполняет голову – лишь бы не оставаться наедине с собой. Не слышать собственных мыслей, не вспоминать, что ты такой же маленький человек, только без сценария. Гостем стал и Кота, редко захаживая после школы. Несколько раз влетала, словно торнадо, Очако: наводила шум, вспоминая о каких-то делах, убегала оставляя после себя ещё более гнетущий звон тишины. Приходили все – те немногие, кто был в его жизни. Все кроме Кацуки, который не почтил его своим визитом ни через день, ни через неделю, ни через две. Резкий щелчок, громкий голос и ослепляющий свет. В комнату ворвалась мама, уже уставшая кричать с кухни. Дернувшись и вскрикнув, Изуку резко стянул наушники, испуганно уставившись на темную фигуру в проходе. — Изуку, мне каждый раз, лично приглашать? Или голубей уже слать? Сколько можно! Я крику-кричу, а реакции ноль. — она уперла руки в боки. – Может, хоть со мной посидишь, когда я прихожу? А то, что я здесь или нет – ты сидишь только в комнате. И да, окна открой, душно. Изуку неохотно посмотрел на задернутые шторы, снова на мать, и, уже силясь выдавить из себя что-то, Инко перебила: — Черт с тобой. Дождешься еще, — нахмурив брови, она неуклюже прошла через вещи, разбросанные по полу, и быстро дошла к окну, повернув ручку на два щелчка, и резко открыла створку. Шторы колыхнулись, холодный ветер ворвался в комнату. — Ох боже, тебе бы прибраться, а то совсем уж, - она прошла до двери. – Сейчас все проветриться, потом придешь закроешь. Пошли уже, все готово. Она быстрым шагом ушла, и Изуку побрел за ней. Заглянув на кухню, еще щурясь от света, он увидел маму, быстро суетящуюся у кухонного стола и гарнитура; она была как будто на своем месте, словно никогда не уходила минуту назад – так уверенно и склаженно она двигалась. Перед ним уже стояла тарелка карри, из неё поднимались клубы пара. Сгорбившись и втянув кучерявую, грязную голову в плечи, он сел и с надеждой посмотрел на маму. — Даже не думай. Пока не съешь я не уйду, – сказала она и села напротив, внимательно провожая каждое его движение взглядом. Он медлил, водил ложкой по кругу. Шли минуты, терпение у женщины заканчивалось. — Изуку, ешь давай. Иначе мы до ночи просидим. А у меня еще, - она нажала на кнопку в телефоне, проверяя время, - дел невпроворот. Изуку смотрел в тарелку, накручивая на пальцы прядь и оттягивал от головы, ложкой ковырнул кусок моркови. Гудит холодильник, мама смотрит и шумно дышит. Капает кран. Она не выдержав, встала и с силой, большей чем нужно, дернула за вентиль так, что пошатнулось раковина. Шепотом что-то прошипела, было не разобрать. Кран замолчал. — Больничный скоро закончится и придется ходить в школу, надо догонять остальных, - тихо начала она, возвращаясь за стол. – Я знаю, что ты почти не ходил, с того момента, как я съехала. — К чему ты? — Так, ты меня слушай, но жевать продолжай. — она села и вытянула из подставки салфетку, развернув ее, начала складывать. Изуку зачерпнул рис и протолкнул в рот. — Я понимаю, тебе очень не легко и у тебя всегда было туго с учебой, но в этом году нужно поднапрячься. Понимаешь? И… может нанять репетитора или какие-то курсы взять, как думаешь? Денег не много конечно, но можно найти что-то. — Оу… ну, наверное, можно было бы что-то в этом роде, — наклонив голову, он совсем тихо добавил — Только поможет ли мне это? — Если ты сам захочешь понять, то поможет, - её тон стал грубее, - главное не лениться. Инко откинулась на спинку стула, — с чем тебе сложнее всего? Я посмотрю, на днях, какие-нибудь варианты. — Технические предметы. — А что с гуманитарными? — Там я и сам, наверно, смогу. — Не нравится мне твое «наверно». Изуку сглотнул, но не ответил, еще ниже опуская голову. Сегодня мама была раздраженнее обычного, как пришла уже была на взводе, но казалась успокоилась, пока готовила. Показалось. Нужно просто дать то, чего она хочет. Изуку притворялся, что жует, на деле комьями проглатывая редкие ложки риса, что удалось заставить себя поднести ко рту. И то совсем не лезло в горло, растекающаяся подливка поблескивала от света люстры, в ней мутно и криво отражалась ложка и даже совсем немного его волос. Облитые овощи и мясо, точно в слизи, выступали рельефом, белесые волокна, нитями обрывались на гранях среза кусков. Ещё недавно, оно было таким же живым и красным как его, он перевёл взгляд на руку, а ведь для Кацуки это он был на блюде, только вместо заправки была его горячая кровь. Этот взгляд, эта пасть, от одной мысли волосы на затылке встали дыбом, а по рукам пробежали мурашки. — Да что ты как маленький! – вырвали слова матери из мыслей. - Уже девятый час, сколько можно? Тебе меня вообще не жаль? — Ты же можешь уйти… — Ага, а ты останешься голодать, сейчас конечно. Уже бегу. — Голод это правда не так плохо. Это такая легкость, - неуверенно пожал плечами Изуку, не поднимая глаз. — Еще что посоветуешь? - низко сказала она. - Голодать ты в своем уме!? — Не прям уж голодать, - он немного потерялся от резкости. – Я не совсем на энергии космоса. — Ага, оно и видно, ты весь худой, бледный. Чего добиваешься? Изуку не ответил. – Ешь говорю, надоел уже. - Она потеряла переносицу хмурясь. Возле её руки лежали шесть свернутых, в маленькие прямоугольники, салфеток. Изуку тяжело вздохнул, дать то чего она хочет, насадил мясо на вилку и медленно сантиметр за сантиметром стал подносить к жмущимся губам. Она и правда так старается, а он и этого не способен сделать, он ужасный сын, он врет обо всем и о том, что ест, когда её нет, и о том, что ходил в школу, о том что произошло тогда, о том что... Глаза Инко прошли за ложкой долгий путь от тарелки до рта. На миг он замялся. - Да съешь уже! - Не могу я! – Он бросил ложку в тарелку, капли кари окропили стол, доходя до рук Инко. — Боже дай мне сил! – она сжала зубы. – У тебя анемия, тебе нужно есть мясо! Что толк, от того, что ты одним рисом давишься! – Когда ж ты съешь это, невозможно просто. Одни только таблетки не помогут, тебе нужно есть, чтоб рука зажила, как же ты не понимаешь. Я думала ты взрослее. Отчего-то это укололо, хотя и взрослым он себя не считал. — Просто съешь и разойдемся. — Не могу! — он вскинул руки, — я честно не могу уже, посмотри на это. Я вообще есть не хочу. Я не хочу есть мясо тем более. — Еще хоть что-то скажешь о моей стряпне, сам готовить при мне будешь. Его руки так и повисли в нерешительности над столом. — Я буду приезжать после работы и ты будешь вставать и готовить при мне. Каждый вечер. — Черт, — тихо прошипел он и сжав зубы руки безвольно упали на стол, ладонь задела край тарелки. На живот и ноги полился холодная подливка с овощами, а блюдо, под пронзительный выкрик матери метнулась на пол, разлетевшись на осколки. По кухне эхом раздался оглушительный шлепок. Испуганное лицо Изуку замерло от шока, щека налилась кровью, к коже медленно подступил жар. Эхо медленно сползает со стен и растворяется в тишине. Безумный взгляд матери обездвижил его. Мгновение и она растерялись, губами хватая воздух, робея в лице. Только сейчас, кажется, она поняла, что перегнулась через весь стол. — Изуку… — все что она смогла сказать. – Это… невыносимо, просто невыносимо, - прошептала и отпрянув, быстро вышла из кухни. Изуку, не веря в то, что это произошло, так и смотрел туда, где ещё недавно была мать. «Такого давно не было» - отозвалось в голове. Тёмные, коричневые брызги, как кровь разлились по полу. Рис и овощи разлетелись от стола до холодильника. Он совсем не помня себя, просто смотрел на раскиданную еду. Холодная облитая футболка прилипла к животу. Со стола капала подливка от говядины. Разве её в тарелке было так много? В груди сжалось. Потные ладони подрагивали от холода. «Ты невыносимый» - громкий крик в голове рвал изнутри. Он не злился, он был не тут. Будто со спины глядя на себя, на облитый стол, на еду, на свою грязную голову. Тихо, не слышно маму. Где она? Он медленно поплелся к раковине за тряпкой, открыл кран и подставил её под воду. Выжал и подошёл к столу, закрыв глаза, прижал её к столешнице. Ткань впитала лишь немного, но под рукой уже расходились чвакающие звуки. В коридоре послышались шаги, Изуку обернулся, показалась Инко. Она выглядела растерянной, кажется, сложно было понять, сложно было думать. Он видел размытый силуэт, низкой женщины, стоящей перед дверью, её едва освещал свет. Она наклонила голову, перебирая пальцы. — Прости, дорогой, не знаю, что на меня нашло, - она убрала волосы за ухо. – Я перенервничала. На работе завал, начальник вызвал на ковер и - Она с натянутой улыбкой подошла и взяла из рук тряпку. — Давай я сама уберу. Иди отдыхай, тебе нужно восстанавливаться, — тихо сказала она. — Я… Эм да. Убрав кухню, она ушла. Повезло, наверно, он может сегодня не есть. Время верно шло, вечер среды так и настал. Форма готова, портфель собран, будильник заведен, темно и душно, шумел системник. Глаза бегали по ссылкам, мышка верно шелка по вкладкам. Загрузка. В уши ударил громкий бас рекламы. — Да чтоб, — склочно сорвалось с губ и он стянул наушники. Взгляд, раздраженно, блуждал по углам комнаты, нога безжалостно отбивала нарастающий ритм по столу, рука на готове держала острый курсор над заветной кнопкой «пропустить». Звук становился все громче, дробный глухой деревянный стук в тон с пульсом набирали темп. Скрипнув сжатыми зубами и невольно, чуть задрав верхнюю губу, оголяя неровные зубы, он ждал, перед глазами мелькает казино, девушки в купальниках и банкноты. Пропустить, наконец. Новая серия. Предвкушая ужас таящимся в стенах школы, Изуку, морщась, гнал эти мысли. Невозможно сосредоточиться на сюжете, да даже диалоги слышно, будто на фоне, будто через толщу воды. Жалость, от которой уже становилось противно и бессилие, от неё хотелось сбежать. Два часа сорок три минуты. Глаза щепало, тянуло в сон. Он ничего не мог исправить или как-то повлиять на то, что будет. Он жертва. Нравилось себя таковой считать. Кто угодно, но не человек. Он выключил компьютер, голова мало соображала, толку просто смотреть в монитор не было, тянуло в сон. Три часа двадцать семь минут. Кровать, потолок, люстра и дрожащий на стене свет от фар. Весь, как струна натянутый, затаился, точно ощущая себя в западнее. Он мечтал о боли. Руки недостаточно. Это не то. В глубоких парезах, в порезах которые он сделал сам, сам выбрал глубину и место, сам решил что они будут, был тот глоток свежего и недоступного. Тяжело, мысли не останавливались, образы крики, кровь, боль, зубы. Утром школа, утром Атсуши, утром новый приговор. Хотелось опередить их, хотелось отобрать контроль. Он сжал больную руку, и зашипел от боли. Он тут, он все ещё тут. Еще не утро. Они ещё не близко. Перед глазами мелькнуло лезвие, блеснуло, ослепляя светом лампы в ванной. Ванна. Горячая кровь, пульсирующая рана, это нужно, чтоб взять все под контроль. Он будто густая, грязная слизь, мокрота. От него воняет, волосы липнут к мокрому лбу. Челюсть болит, зубы сжаты. Чьи-то голоса, двигающиеся губы сухие губы, рот, кто-то схватил, зажёг свет, в голове играли обыски образов, он уже не понимал что это, воспоминания? Фантазия? Это кадры фильма? На этаже выше грохот, где-то гуляет сквозняк, трещина на потолке, кажется была меньше, заусенцы на ногтях уже вырваны. Четыре часа пятнадцать минут. Сейчас или никогда. Тихие шлепки босых ног, щелчок и яркая вспышка, неуверенный шаг за порог. Тихо капал кран. Легкий хруст затекших суставов и костлявые пальцы потянулась вглубь старого шкафчика. Дверца жалобно заныла. Пусто, остались только: пакеты, пачки, щетки, бумага. — Это предательство, мама. Он поднял голову смотря на раковину, из стакана с щеткой, торчала одноразовая бритва, ее уже невозможно промыть от волос. Изуку провёл ладонью по подбородку, щетина кололась, когда она успела отрасти? Он же брился к мамину приходу. Или нет? Это было воскресение? Он наклонился перед зеркалом, торгуясь с отражением, не хотелось пойти в школу ещё и заросшим, но и сил бриться нет. Что толку прийти бритым, но с немытой головой? Мыть её он точно не будет. А подойдет ли бритва? Непроворные пальцы вытащили её из стакана, он повертел её в руках подставляя под свет. Между лезвиями застряли жесткие волоски и старая белеспя пена для бритья. Он выдохну, закрыл глаза и швырнул её в раковину. На кухне есть ножи. Они пугающе, будто новая ступень отчаяния, заносить над запястьем нож для разделки мяса. А может быть так и нужно? Он же и есть оно самое. Широкое, холодное лезвие повисло над запястьем, синеватые вены, почти не было видно. Белые полосы – карта нового маршрута. Глаза горели, из носа текли сопли. Он закупил щеку изнутри, все же сходится, инструмент для мяса и мясо. Дрожащая рука положила нож. Нет, все не так плохо. Можно и по-другому боль испытать. Изуку предпочитал чистые, новые, острые лезвия, но. У него остался канцелярский старый нож, он перестал заменять в нём лезвия, когда решил завязать. Он был с ним класса с третьего, Изуку помнит день, когда они с мамой покупали канцелярию к первому сентября, пеналы, тетради, дневники, нож и ножницы для уроков аппликации. Разбросанные вещи вокруг, среди них прошлогодние тесты, конспекты, вырванные листы, старые карандаши. Нашёл. По бокам корпус в клее, он собрал всю грязь из пинала. Лезвие в замазке, грифеле и мелких кусочках скотча. Пять часов двенадцать минут. Дробные щелчки, лезвие выползло, короткое, почти закончилось, две пластины и те испачканы. Закрывая глаза, он мог представить, как в кровь попадает истертый в порошок грифель, грязь и крошки. Как в алом цвете расплывались тёмные частицы, уходя по венам все выше и выше: плечи, грудь и голову. Нет. Он лег в кровать. Просто до терпеть до завтра, а потом перетерпеть его, а дальше следующий день и ещё, и ещё. Хотелось просто раствориться, в питаться в кровать. Потерять разум и память. Душно. Нет сил открыть окно. Утро, противный будильник, непродираяемая усталость и нечеловеческие усилия в попытке встать. Отражение, на которое страшно смотреть, слишком едкая паста, сжигающая десны и язык. Изгибаясь в болезненных попытках надеть форму, он, как впервые в жизни стоя на ногах. Он резко подскочил с кровати и в газах поплыло и он ухватившись за стул, он замер щурясь в ожидании той секунды, когда очередное помутнение закончится, но в этот раз что-то пошло не так. Руки ослабели и сорвались со стула, тело кажется упало. Он открыл глаза, опираясь дрожащими руками, сел. Соскребая последние силы огляделся. Будто пролетела секунда. Привставая, держась за стул, он посмотрел в окно, в глаза попал тусклый солнечный свет. Изуку на момент замер, а затем округлил глаза. Резко бросился к телефону. На дисплее как кармой вырезано девять сорок три. Сжав телефон, он опустил его, экраном в низ. Мало того, что он уже опоздал и опоздал прилично, так ещё и отключился провалявшись столько времени без сознания. Несколько минут и полуживой, он выходит на лестничную клетку. Поджимая губы, он захлопнул дверь, заткнул уши и быстро побежал в низ, уже ярко слыша за спиной скрежет когтей и низкий рев. Он старался не смотреть на халатно убранные следы произошедшего. Глаза сами ползли в плохо замазанным шпаклевкой царапинам в стенах, к не отмытым брызгам крови, они точно наброски стенах пещер рассказывали об охоте. Не дыша жмурясь, он не проронив ни всхлипа, вылетел за финальную железную дверь. Прижимаясь с обратной стороны, с тяжестью выдохнул. Он слышал только шум в ушах и громкий стук сердца, тяжело дыша подрагивая плечами, он потеряно озирался по сторонам. Легкие обжег морозный воздух, становится спокойнее. Неуверенно отлипнув от двери, он осторожно, оглядываясь, начал путь. На все резкие звуки он вздрагивал, оборачивался, сердце уходило в пятки. Страшась каждой неожиданности, ноги спотыкались, не желая идти. Во дворах стояла ещё утренняя дрема. Пели птицы. Снег уже укрыл дома, светило солнце, ясно. Когда это произошло? Как давно лежит снег? Вроде совсем недавно была еще осень. Ободранные бордюры сменялись обледенелой грязью. Мимо проплывали кварталы, люди, магазины и вот показалась школа. Первые неуверенные шаги и порог уже позади. В портфеле тихо дрожали карандаши, узкие коридоры заканчивались и он уперся в кабинет. Урок уже идет, слышны голоса. Тихий вздох и рука сама толкнула дверь, все затихли. Изуку, вжав голову в плечи, пробежал до места, не оглядываясь, вцепился в парту. Учитель неразборчиво прокомментировал его присутствие. Учебниками, пеналом и тетрадями мастито обложился и приник к столу пряча глаза и нос. Нырнув в открытый разворот, ни на секунду не останавливаясь, царапал ручкой на полях. Алгоритм тот же, на доске страницы учебника и номера задач. Глаза бегали по строкам, он все перечитывал и перечитывал, но слова водой выливались, голова утопила в мыслях «не смотрите», «не смотрите на меня». В голове хаос, тряска, все выталкивают навящиевые мысли. Что бы выжать не нужны никакие: условия задачи, формулы, стихи и правила. Страшно поднять глаза, даже на учителя, не то что скользнуть по одноклассникам. По отмашке звонка, он сорвался в туалет и в тихой кабине отсидел всю перемену. Звонок и снова, по команде, пошел в класс. Душу облегчала одна очень хорошая новость: Атсуши прогуливал, и судя по комментариям старосты на перекличке, уже давно. Удивительно, но никто не проявил особого интереса ни в классе, ни на перемене. Его будто и не было, это пугало. Он ярко, со страстью рисовал ужасы предстоящего дня: издевки, насмешки, кулаки, но ничего. Всем все равно, они погружены в себя и учебу. Прокричавшее еще три недели назад дело уже не волновало, никому не было интересно. Может быть. Новости забываются, как и участники трагедии, но кто бы мог подумать, что так быстро. Руку рассматривали, боковым зрением виделось, что девочки компанией показывали пальцами и хихикали, да и все. Только и всего. Впервые с такой легкостью он выдохнул в этих стенах и огляделся. Класс полон, но не единый не столкнулся с ним взглядом, мирно, тихо о чем-то говорили, повторяли, списывали - каждый жил своим. И только у него не было чего-то своего. Он поджал холодные пальцы. Этот день оказался не таким уж и плохим. Из школы он всегда шел в обход, дворами, так быстрее. Под ногами скрипел свежий снег, Изуку, не отрывая глаз от протоптанных следов, старался набрать темп, чтоб поскорее добраться до квартиры и разом перемахнуть лестницу. Готовился к этому финальному отрезку. На улице кипела жизнь и привычный гул города наполнил проулки. Медленно, Почти незаметно, шаг замедляется и глаза невольно бегут к приближающейся подворотне, в которой когда-то он подобрал свое несчастье. Изуку ярко помнил тот день, свои мысли и неподдельный восторг при встрече с породистой собакой. Маленькие глаза бусинами, острая субтильная мордочка, мокрый нос – все это смотрело из-за того темного угла. Помнил замерзшие руки, измазанную форму. Все это на мгновение так ясно и остро вырвалось из уставшей замученной памяти. Шаги совсем сходят на нет, меж домов темно и сыро, валит пар. Из какого-то детского любопытства или неразумной надежды, лишь на мгновение остановился, и сделав робкий шаг навстречу темноте, заглянул в пропахший рыбой закуток. И никого. Он шумно выдохнул, плечи поникли, медленно пошел тихой дорогой до дома.