Наглый пёс

      Дни тянулись подобно смертельно мучительной пытке. Лёгкая пелена проходившая меж разумом и реальностью затягивала, всё крепче утягивая в вязкую смесь разочарований вперемешку с меланхолией, находившей от часа к часу. События, будто изящно записанные на плёнку, из раза в раз проигрывались с завистливой щепетильностью, стирая предыдущие дни, волоча в бездну сознание и воспоминания о днях минувших. Бесконечные кошмары и нескончаемые крики мозолили уши и разум, а холодный бегущий по лбу пот стал рутинным утренним спутником.       На фоне мелькали какие-то люди, но их речи порой было не разобрать. Врачи, медсёстры, осмотры — всё проходило мимо главного актёра этого театра безумия, следовавшего за ним с чрезмерным энтузиазмом и нарочитой наигранностью.       Изуку не то что бы погрузился в себя — он тонул. Яркая боль пронзала сердце от осознания, что это всё же происходит с тобой, не с кем-то там далёким или близким, а именно с тобой. Но, казалось, что-то кололо от уяснения того, что это нельзя отмотать, от того, что это каменная правда, от которой не скрыться. Всегда было ощущение того, что ты главный герой своей жизни, и даже в самые-самые кишащие желчью дни это не казалось серьёзным. Почти никогда серьёзных последствий не было. И вот сейчас, лёжа в больнице с невозвратно утраченной частью себя, его поглощала пустота. Мрачная, растущая и холодная. И, казалось, уже такая родная.       В очередной такой похожий на другие дни, во время отведённых на отдых часов тяжёлого безмолвия, переполненная равнодушием и, не отличаясь от окружения, из которого вышла, в палату тихо и неуверенно проскользнула психолог. Ей предстояло облегчить душевные тяготы больного. Но, забегая наперёд, её четные попытки увенчались провалом, и вскоре она сама потеряла интерес. С угасающей инициативой, что и без того мучительно тлела в ней, грозясь потухнуть и сломаться.       Что о руке, то, пересиливая себя, перебрасываясь с окружающими фразами, он всё же довёл всё до того, чтоб всё осталось как есть: пусть кривая, косая, неподвижная и зудящая, но рука останется и никогда по воле её хозяина не исчезнет из его жизни, оставляя и без того кислое и обжигающее послевкусие.       Единственное, в чём он был уверен, так это в том, что рука останется с ним.       Так и бежали тягостные дни. Кто-то приходил, кто-то уходил — лица менялись, но никаких, даже тайных, отголосков впечатления не оставляли, так же исчезая в вакууме больничной глубины.       Из вечной пелены безразличия и сна внезапно резким рывком будто вырвала из воды новость о выписке. Он не знал, сколько уже прошло, и знать, на самом деле, не хотелось — столь противна ему мысль о том, что время всё же идёт. Как бы не хотелось всё так же оставаться безвольным мягким телом в тёмной и забитой кошмаром палате, так продолжаться всё равно больше не могло.       В день перед отъездом все суетливо мельтешили, озадаченные мыслями и указами, а виновник торжества, как фарфоровая кукла со стеклянными глазами, хлопал веками, и бледный, как мраморное изваяние, только и сидел, податливо выполняя указы. Одеться помогала мать, стараясь побыстрее закончить, неаккуратно и суетливо пропихивала будто с разболтанными шарнирами руки в рукава и, торопя подростка, старалась побыстрее распрощаться с надоедливым персоналом. Она уволокла и Изуку, а тот послушно и по-рабски безвольно следовал за ней. Запыхавшись и надышавшись ледяного, но свежего воздуха, в расстёгнутом пуховике она с тяготой усадила сына в машину и, тут же обежав её, рухнула на сиденье. Отдышавшись, она резко повернулась и, измученно улыбаясь, мягко посмотрела на чадо. Отвернулась, шурша громоздкой одеждой, и уселась поудобней. Машина тронулась.       Дома, деревья, магазины летели за окном. Но сердце это не трогало. Вот она, казалось, вожделенная перемена, но что-то было не так, и это пугало. Спёртый воздух в машине с ужасно пахнущими освежителями травили и дурманили и без того мутный рассудок. Скрип тормозов и резкий толчок вперёд ярко и удушающе вырвали из безмятежной пелены и с надеждой заставили остро захотеть конца этой поездки.       Остальная часть пути вплоть до квартиры промчалась, как в тумане. Инко, замечая это, старалась заговорить, но короткие, односложные, неопределённые ответы ясно дали понять, что эти попытки лишены смысла.       Дома с неуклюжим и слабо подавляемым нетерпением ждал, скуксившись, Кота. И только едва услышав желанные щелчки замка, он ринулся в коридор. На повороте, делая вираж в скользких носках по паркету, молниеносно предстал пред только что вошедшими родственниками, от которых терпко веяло морозной свежестью. Он, помявшись и подёргав нервно у груди руками, крепко обхватил худощавую талию подростка, сминая все слои промёрзшей одежды и зарываясь лицом в холодном пуховике, замер. Изуку, изрядно удивившись, слишком податливо качнулся вперёд и, чуть ли не падая, ухватился за крючок, обессиливши от повисшего на нём Коты.       Отпрянув от Мидории-младшего, Кота не знал куда себя деть. Бегая глазами, он прилип к стене, искоса поглядывая на раздевающихся людей. Преодолев путы ста слоев тёплых вещей, Инко буквально за руку пришлось протаскивать мнительного Изуку в комнату. Кота молча шёл за ними, виновато хмурясь и смотря на руку Изуку, обречённо понимая свою вину в произошедшем. Их радушно встретил Такаши: Инко, легко скользнув губами по его щеке и разминувшись с ним, пошла на кухню. И спустя некоторое время из кухни стойко потянуло тушёными овощами.       Изуку сел на нежнейшую по сравнению с больничными койками постель, и за ним плюхнулся Кота, не отрывая от подростка глаз. Изуку, чувствуя это, с трудом поднял взгляд ответно. Наклоняя голову, он попутно скользнул им по помещению. В комнате было свежо и вылизано до блеска и неуютной чистоты, а за окном понемногу тускнело небо сквозь мутную спесь облаков. Вся обстановка в целом казалась чуждой. Он так отвык от своей комнаты, что даже не чувствовал то, что это место принадлежит ему. Всё было слишком правильно: блестящий пол, идеально расставленные вещи, без единой складки застеленная кровать.       Кота резко подполз ближе, утаскивая и сминая идеально заправленное одеяло. Неловко, и даже мнительно, спросил:       — Ты как вообще? — его голос был слишком тихим, срывающимся на шёпот, но в глазах горело некое пытливое любопытство.       Слова совсем не шли, но, прочистив горло и прокашлявшись, полушёпотом Изуку начал:       — Эм… Знаешь, я-то нормально… Ты как? Что ты рассказал…? — Изуку резко прервал Кота, звонко шипя и напористо вдавливая указательный палец в губы.       — Говори тише, ты хочешь, чтобы предки услышали? — сказав это, он соскочил с места и резко захлопнул дверь, на мгновение замерев и вслушиваясь: на кухне закипел разговор, что-то шипело и скворчало, звонко хлопала крышка и активно гудела вытяжка, дробно и чётко стучал нож. Инко и Такаши, бурно обсуждая что-то, не заметили грохота двери, не отрываясь от дел.       Обернувшись и проскользив по полу, он заскочил на кровать, впиваясь глазами в пострадавшую руку Мидории.       — Давай тише, прошу. Я понятия не имею, что я должен делать и говорить. Я…я…почти ничего конкретного не сказал, типа, ну…чёрт. Они все чего-то от меня ждали. А я был не в себе и… Я просто… ладно, плевать, — он, потупив глаза, сжал губы и хотел сказать что-то еще, но никак не решался. И, помявшись, всё же продолжил:       — Я знаю про твою эту ситуацию с рукой и про всё такое… короче. Прости меня, — его губы задрожали, а глаза забегали, — Я знаю, что если бы не я, этого не произошло. Я знаю, что это моя вина, я знаю, — уже глотая слова, продолжал судорожно вдыхать ребёнок, смотря на свои руки, — Я знаю…       Изуку резко схватился рукой за плечо Коты и, слегка сжимая, поднял глаза.       — Стой. Погоди, остановись. В этом нет твоей вины. Хватит! — голос его был настолько неубедительным, что верить этому было просто невозможно.       На самом деле он и не был ни в чём уверен. И отсутствие стержня внутри, и хлипкая уверенность в происходящем были слишком ярко заметны, и по глазам, в которых мутно поглощённый блеск еле выбивался из радужной оболочки, и по голосу, ни граммом не увереннее Коты. Но, неся на себе ответственность и хоть как-то желая проявить некую заботу и хоть какой-то контроль над ситуацией, продолжал. Он же старше, он должен быть сильнее, это он должен сейчас с уверенным видом внушать спокойствие и уверенность, как делают это те, кто способны, имея далеко не радужную ситуацию выходящую из контроля, самозабвенно с улыбкой до ушей вверять надежду.       — Ну всё тихо, тихо… — его губы задёргались.       Не выдерживая и тоже накаливаясь, Изуку в кои-то веки что-то почувствовал кроме кровавого страха, и это был жёсткий ком в горле и жар у глаз.       — Ты же знаешь, ну… это вина не твоя, — но Кота уже, казалось, не слушал, судорожно закусывая губы и пряча глаза.       Изуку неловко притянул маленькое податливое тело к себе и сжал в своих объятиях. Мидория замер, стараясь приобнять второй рукой с гипсом — это было больно и жутко неудобно, но было чувство обязанности так сделать.       Они сидели так неизвестно сколько. Кота вздрагивал, шмыгая носом, его худые хрупкие плечи дрожали в такт с подавляемыми всхлипами. Впившись лбом в грудь подростка, он всё никак не унимался, боязливо стыдясь отстраниться и посмотреть на Изуку, пока за стенкой в комнате, залитой тёплым светом и приятным запахом, с почти приготовленным ужином игриво болтали Мидория и Такаши, кокетливо воркуя и звонко смеясь.