Фантастика не бывает проста

снова предлагаю музыку, здравствуйте дорогие, Current joys — under the influence       Вышагивая по именитой платформе, выложенной переливающимся в свете солнца мрамором, Стэн в равной степени ожидал и побаивался встретить поезд в окружении мрачных работников Службы безопасности магов. День был невероятно ярким, немного даже болезненным — стоит чуть поднять голову вверх, к стеклянному потолку, как глаза начнут молить о пощаде, закрываться и слезиться. Детские радостные лица, не видевшие заголовков газет и, возможно, не умевшие ещё читать, наивно оглядывались вокруг, пытаясь понять, почему же мамина рука дрожит на их плече. Улыбки в нижних рядах людей заметно и как-то малоприятно контрастировали на фоне всего ужаса, который происходил на уровень выше, а темные мантии вытягивали из воздуха всё оставшееся счастье предстоящего семестра. Неужели быть взрослым так страшно?       Уже и год пролетел с того момента, как он сам стоял здесь с туго затянутым черным галстуком на шее и прилизанными волосами, никогда не задерживавшимися в таком положении. Грустно ли это, он пока сказать не мог. Год назад он мог ничего бы и не понять, с таким же глупым восторгом ощупывать новую местность и предчувствовать будущее веселье. Теперь сквозь голову словно проходила проволока понимания, излучавшая от себя тихий, бесконечный скрип, дергавший виски и подживляемый всеобщей нервозностью и замалчиванием. Никто ни с кем ничего не обсуждал, но все читали газеты и забывали — или специально не старались спрятать — их на диване в гостиной. Были лекции о безопасности, но от какой опасности все скрывались, никто не рассказывал. Кому-то и не приходилось ничего говорить, их выдавали: дергавшиеся глаза, бессонные ночи, запреты на одиночные прогулки и незнакомцев (иногда даже хороших друзей), стопки кричащих заголовков, вечно включенное радио, завешанные окна и палочка под рукой. Возможно, в будущем у этой опасности появится кличка «безымянная». Чересчур разумно для ребенка понимать, что это надолго, поэтому он думает так лишь в своей голове. В их мире уже и так есть Тот, чье имя нельзя называть, сколько их ещё будет? И главное. Когда же страхи обретут имена?       В подаренном в преддверие дня рождения кожаном рюкзаке лежала «очередная» книга, которую ему не суждено прочитать сегодня, разве что после ужина, когда все его соседи скроются за толстым слоем балдахинов. (И то велика вероятность и его собственному проигрышу сну). Есть ещё вариант закрыться в ванной комнате после всеобщего пользования, неопределенное количество времени потерпеть духоту, сесть на пол и читать, упершись в светло-голубую плиточку ванной. Такой план хоть и достаточно часто посещал его голову, пока не стремился быть осуществимым. Но ему почти не грустно на счет этого факта. Почти.       Он не успевает ухмыльнуться собственному желанию провести время с книжками вместо вполне приятной части живых людей, как у его левого уха проноситься вопль — что удивительно! — не от его друга Ричи, который в свою очередь прыгал меж молочно-белых полосок на полу, представляя, что это сама смерть, и стараясь не выронить свою кошку. Её недовольно устремившаяся в сторону глупого хозяина мордочка, наверное, ещё не привыкла к Ричи, но когда-то она привыкнет, все привыкают.От кошатника его голова повернулась к темноволосому двойнику, который в своей узнаваемо-раздраженной манере вскрикивает от боли и обращает своё негодование на того, кто посмел его потревожить. Совершенного преступления Стэн, к сожалению, не видел, но понять было не очень то и сложно. Ранее никогда не встречавшаяся ему девочка с ярко-рыжими волосами, в первые две секунды напомнившая этим Беверли, уверенно спрыгнула с четырехколесной доски, ловким движением ноги нажала на её край, схватила незамысловатый транспорт и развернулась к обиженному, вероятно, перееденному или задетому плечом. Лица у обоих горели никак не влюбленностью с первого взгляда, а самой настоящей злобой, сочившейся красными нитями сквозь суженные белки. Раненный, с самого утра что-то там с Ричи не поделивший, наконец-таки, нашёл того, на ком раздражение выместить можно, да даже нужно. Первокурсница, что понятно по черному галстуку, ни бормоча извинений и не пытаясь загладить свою вину, резко нахмурилась… и почему-то стала похожа на порыжевшего Майка. — Что ты творишь?! Разъезжаешь по вокзалу на… Что это такое вообще? — рявкнула темноволосая копия. — Что ты несешь? Сам встал посреди дорогии мешаешь всем! — Что я говорю? Что ты говоришь? Я где хочу, там и стою! — По такому закону, где хочу, там и езжу! Dumbass!       Девочка, заметив, что собеседнику нечего сказать, кроме крепко сжатой челюсти и активно вздымающегося желто-черного галстука, вскинула брови вверх и наклонила голову вправо, всем своим видом показывая, что ничего дельного ей уже не ответят. Затем она резко, словно золотой сниджет, повернула голову влево, видимо, кто-то её окликнул. В последнюю секунду её глаза — не ярко-красные птичьи, а холодно-голубые — сверкнули в сторону собеседника, и она также быстро, как и её животный аналог, растворилась в толпе, даже не взмахнув крыльями. На миг Стэну захотелось стать ловцом факультетской команды по квиддичу и погнаться за этим снитчем. Но его что-то остановило: что бы он ей сказал?       Майк, видимо, пребывая в оцепенении от проигранного спора, не выделявшимися на фоне темной радужки зрачками водил по месту, где только что стояла девочка, а потом повернул голову к Уиллу, надеясь получить от него мгновенную реакцию, желательно в равной ему степени злой, но друг не реагировал, лишь моргал. Затем пыхтящий взгляд увидел и Стэна с Ричи, полубоком наблюдавшими за ситуацией, и зацепился сначала за брата, а потом и за глаза стоящего слева, долго не отводясь. Проверял? Ожидал реакции? Порицал за дружбу? Первым отвлекся тот, чьи мотивы последнее время Стэну были малопонятны и это был никак не он сам, тогда же Стэнли смог вдохнуть и как следует рассмотреть пол под вычищенными туфлями, одновременно потирая нос, чтобы избавиться от терпкого чувства. Уилл дернул Майка за рукав мантии, заставляя успокоиться и что-то неслышно сказал. Слышно не было не только потому, что они стояли в паре метров от них на оживленном вокзале, а и потому что Байерс-младший, как показывает практика и многолетнее знакомство, не умеет и не хочет говорить громко.       Вскоре аккуратно хлопая по плечу крайних Ричи и Майка, миссис Уилер собрала их четверых в одну линию, чтобы как следует попрощаться. Для неё стало настоящим потрясением то, что её сыновья, которых, как она считала, связывала непростая судьба близнецов, мало общались, но ещё больше её удивило и огорчило то, что посвящать в причины очевидной в глазах матери ссоры её никто не собирался. Подошли миссис Байерс и мама Стэнли. Первая, склонившись к сыну, обхватила его лицо руками, поглаживая щеку большим пальцем, и сказала ему быть аккуратнее и обняла.       Затем, словно по щелчку пальцев, из толпы показались руки, которые вскоре отрастили себе из плотно стоявших взрослых тел широко улыбающихся Лукаса и Дастина. Новоприбывшие, в крепких объятиях воссоединив дружбу после двух дневного расставания, сдержано поздоровалась со Стэном и Ричи, попрощалась с матерями друзей и направилась в вагон. Провожали их не только содрогавшиеся женщины, но и печальные взгляды сверстников. Где же были все его друзья, думали он. И почему ни с кем из них он за всё лето не виделся? Стэнли переглянулся с Ричи, явно мучавшего себя таким же вопросом, но посчитал, что стоит промолчать. — Мама, лови Холли.       Из раскормленной новостями толпы появилась Нэнси, вся взвинченная и широко улыбающаяся, с такой же взлохмаченной сестрой на руках, которую быстро, немного устало передала матери и легонько, так по-девичьи кивнула миссис Урис. Поправляя прическу, она обвела взглядом оставшихся в одиночестве мальчиков и стала рассказывать про маленькое приключение, заранее цензурированное для маминых ушей: — Еле оторвала её от чьего-то младшего брата. Он ей обвязал фантиком палец, а она ему, сыграли свадьбу, пока я на секундочку отвернулась.       Не смотря на то, что Нэнси была примерной ученицей и вроде как ответственной девушкой, не трудно было догадаться, что её «отвернулась на секундочку» означало лишь встречу с великогривым Стивом или подружкой, а никак не реакция на странный шум — или что там её отвлекло в повествовании? — По пути сюда, пока я её отчитывала со словами «Холли Шарлотта Уилер, как ты посмела без чьего-либо позволения выйти замуж за первого встречного», она кричала на меня, говорила, что она уже давно не Уилер, а Оливер!       Миссис Уилер засмеялась и посмотрела на свою младшую дочурку, выискивая на маленькой ручке незамысловатое кольцо. Блестящий красный фантик туго перетягивал её безымянный палец и двумя нечеловеческими ножками выходил наверх, словно привычный камень старался вырваться из своей оболочки, но не смог. Только в момент всеобщего смеха Стэнли смог понять, насколько взрослой стала Нэнси. Не так давно стриженые волосы, болтались над плечами легкими кудрями и добавляли её лицу строгости. Ростом она уже была со свою маму, но могла спокойно ещё подрасти и быть даже чуточку её выше, тонкая фигура мелкими шажками обретала взрослые очертания, и с некоторых ракурсов можно было подумать, что в компанию школьных друзей затесалась молодая мама. — Свадебным подарком у них было знаешь что? — Нэнси потрепала Холли по белесой головке. — Глоток из одной чашки шипучего персикового сока!       Они снова засмеялись. На миг она словно замешкалась и посмотрела вокруг, пытаясь выцепить кого-то в толпе и, найдя избранного, замешкалась, подбирая нужные слова. — Ладно… Мама, мне пора. Буду очень по вам всем скучать.       Она аккуратно коснулась губами круглых щечек сестры и мамы и обернулась на Ричи. — С тобой ещё увижусь, — сказала она и перед тем, как скрыться в вагоне, добавила: — к сожалению. — Нэнси, нельзя так говорить! — крикнула ей вдогонку мама, но её никто уже не слушал.       Её дочь, с ловкостью синей, как галстук на её тонкой шее, болтрушайки перепрыгивая ступеньки и пролетая через коридор, уже, наверняка, успела добежать до своего великолепного парня и посреди длинного красного ковра с тяжелыми сумками в руках отчаянно-влюбленно прижаться губами к чему-то намного более серьезному, чем щека. — Ты же знаешь, что она шутит, — продолжила миссис Уилер, но Стэнли уже почти их не слышал.       Проведя параллель между сестрой своего лучшего друга и синей птичкой также естественно, как и между той рыжей девочкой и сниджетом, он подумал. Не свойственно ли ему сравнивать всех интересующих его девушек с птицами. Или всё это лишь совпадение? Словно вдобавок к мыслям он вспомнил, что Беверли в его голове частенько обретала очертания феникса. С чем это было связанно, он понять не мог, да вряд ли у чего-то подобного может быть логическое объяснение, но и сказать, что такое было нормой и что каждый обходящий его сравнивает других людей с вешалками, волшебными палочками, оттенками или теми же пернатыми, было трудно.       Отходя от причинно-следственных материй, он вернулся к интересовавшей его особе. Рыжей незнакомке. Её холодно-голубые глаза вновь блеснули в его памяти, оживляя расплывшийся образ. Что-то необычное вылетало из её рта. А последнее её слово, вскользь брошенное сквозь сжатые зубы, грубое и старающееся быть острым и обидным для собеседника, к сожалению, пролетело мимо Майка, как сдутый шар, ударившийся ему о лоб. Вроде и неприятно, но не сильно. Не сильно было, потому что неизвестно. Может откуда родом это слово, оно означало что-то очень хорошее или очень плохое, понять можно было лишь с помощью словаря или местного жителя. Если же как настоящая сова-зубрила — было что-то в этой придуманной Ричи кличке привычного и даже немного забавного, что она Стэна уже почти не раздражала — разложить незнакомое слово на две части, то легко понять, что оно под собой представляет, — тупая жопа, говорило оно, легко и очень уверенно. Жаль, до этого ни один грубиян в их школе не умудрился подобное использовать. Выговор у неё был предельно точный, особенно хорошо заметный при великолепной со стороны драматургии ссоре. Когда она кричала ему членораздельные упреки, он проглатывал «р»! Что же смысл слов найден — Майк когда-нибудь потом ко всем этим смыслам доберется и очень сильно обидится, раздуется, как помидор, и лопнет, — а значит осталось понять, откуда подобное слово вместе со своим носителем прилетело. Непонятно только с чего бы вдруг первокурсница, вступавшая в английское магическое сообщество, разговаривала с инородным акцентом? Даже не так, откуда тянул корни этот акцент и почему он его так интересовал? Словно выискивая подсказки на людях, он перевел взгляд на Ричи, говорившего со своим котом. — Свет моих очей, как я люблю тебя.       Он держал Лоили перед собой на вытянутых руках и смотрел прямо в глаза, изображая, видимо, влюбленного. — Властью данной мне, — Ричи прикрыл рот рукой, стараясь сделать вид, что говорит не один и тот же человек, и напряг голос серьезностью, — я провозглашаю вас мужем и женой. — Ура! — Он убрал руку и закричал, поднимая кошку над головой, а затем притягивая её ближе для громкого поцелуя. — Ура! — безэмоционально добавил Стэн, приподняв руки. — Ты можешь мне показать все свои акценты? — Дорогой, — не выходя из роли, нежным голосом промурлыкал Ричи и положил на пальцы левой руки подбородок друга, — у меня свадьба, погоди. — Ричи! — Стэн резко убрал голову и скривился. Уилер помотал головой и прижал указательный палец ко рту отвлекающего, которому ничего не осталось, как закатить глаза и забыть о девочке на какое-то время.       Тут из толпы показалась Беверли. Из распахнутой ветром мантии проглядывала полосатая магловская майка, не сильно яркая, но от этого не менее праздничная, а на шее подпрыгивала маленькая круглая подвеска. Беверли стала выше, вроде как. Стэнли, по словам мамы, и сам подрос, так что какие-либо попытки измерить изменения пройдут лишь при ком-то неизменившемся или уже при не менявшихся стенах школы, но в это время всем будет давно побоку, кто там насколько вырос. Коротко срезанные волосы еле прикрывали уши, а от струящегося со всех сторон воздуха открывали веснушчатый лоб. Вполне возможно, что её волосы в ровном состоянии были бы даже короче, чем у Стэна. Дивно. Радостная улыбка расходилась волнами по всему лицу, перескакивая на одежду, кудри и даже других людей. Неужели они не виделись три месяца? Кажется, что только с вчера.       Первым к ней подбежал Ричи, он быстрее реагировал на всё. И пока их тела сближались, кошка, чувствуя свой конец, спрыгнула с рук хозяина в сторону Стэна, которому пришлось чуть отойти, чтобы не упасть и не упустить питомца. Видимо, радуясь своему спасителю, Лоили стала тереться о его грудную клетку, пачкая чистые вещи шерстью. Пока его друзья покачивались, оставшийся в одиночестве заскучал, начал проявлять ответное внимание кошке, многозначительно прочистил горло и заметил, что Беверли, отходя и хихикая, что-то шептала Ричи. — Что? Я ничегошеньки не понял! — возмутился он, махая руками. — Потом-потом! — продолжала смеяться она. — Чего это ты хмуришься, Стэнли? Иди сюда, я тебя обниму, и всё-всё вам расскажу! Не здесь, не здесь, это сюрприз! Как же я за тобой скучала!       Перед тем, как обнять его за шею, Беверли дала кошке Ричи возможность вернуться в руки хозяина и широко улыбнулась. Она прижалась к нему так крепко, что рыжие волосы уткнулись ему в лицо, Стэн и сам не заметил, как глаза его закрылись, а в голове не было ничего, кроме клубочков её парфюма, явно нового — с чего бы она им ещё так сильно душилась? Запах в темноте сознания обретал розоватые ниточки, некоторые складывались в её круглые глаза и свежую прическу, другие — во вздернутый нос и яркую улыбку, остальные — точками веснушек и многочисленных родинок оставались на коже. — Тебе так красиво… с новой прической, — сказал он ей на ухо и почувствовал, как та засмеялась. — Мерлин, Стэнли, не знала, что ты такой романтик! — шепотом воскликнула она и прижала его ещё ближе.       Вполне возможно, что теперь, когда они оторвались друг от друга, розовые ниточки пронизали и его щеки. Оставалось радоваться лишь одному: немножко румянца проступало и на щеках Беверли. Но в голове продолжал эхом отзываться вопрос: с чего вдруг она отрезала волосы? Да, ей шло, но с чего так импульсивно? — Так что за секрет? — не унимался Ричи. — И почему от тебя пахнет сильнее, чем от мамочки Эдуардо? — Тут Беверли стыдливо засмеялась и опустила глаза. — Я же сказала — не здесь! — начала она, оглядываясь на наличие взрослых. — К тому же, зачем мне пересказывать каждому из вас эту историю, если могу всем сразу. — Кошатник недовольно цокнул. — Второй твой вопрос я вправе посчитать грубым, но позволю себе тонко намекнуть на то, что это связанно с моим сюрпризом. — Скажите мне, сколько раз за это время Ричи пошутил про мою мать? — послышался голос Эдди, смеющийся, но всё ещё достаточно тихий, чтобы слова не долетели до героини комедии.       Все обернулись к только высвободившемуся из толпы мальчику, совершенно не выросшему, даже уменьшившемуся в сравнении с ними, чье имя на рефлекторном уровне сразу же выкрикнул Ричи. Волосы его были коротко подстрижены и непривычно смотрелись на его лице, бледневшем и словно подражавшем накрахмаленной рубашке ниже с душащим слабые легкие галстуком. Вид у него был почти что болезненный, совсем не такой, каким они видели его в последний раз. — На удивление, пока всего лишь один раз, — с умным видом ответил Стэн под громкий хохот остальных, — спасибо, кстати, за то, что нашёл ему ещё одну тему, на которую можно не затыкаться. Я столько версий одной шутки никогда от него не слышал! — Что же, — начал Эдди, но не смог продолжить из-за того, что на него накинулся Ричи, начиная портить прическу, хватать за нос, опускать за плечи на пол и щекотать.       Бедная кошка снова сбежала от своего хозяина, спрыгнув на пол. Беверли наклонилась к ней, взяла на руки и стала гладить, успокаивая. — Может, стоит её где-то оставить, пока мы не пойдем в купе? Я боюсь, что Ричи может по неосторожности её задавить.       Беверли мило улыбнулась, искренне переживая за кошечку, но Стэн, честно говоря, не знал, что делать, пожал плечами и огляделся. Найдя глазами миссис Уилер, он протянул руки, забрал Лоили и отдал матери друга со словами о том, что с ней питомцу будет безопаснее.       К тому моменту Эдди уже оторвал от себя Ричи и коротко обнял Беверли, боясь, что это увидит мать, ждать появления которой долго не пришлось. Её огромная фигура, залитая солнечными лучами и потом, тяжелыми шагами подошла к ним в растянутом цветочном платье и с зонтиком, качавшемся на пухлой кисти словно браслет. — Эдди, котик, иди сюда!       Женщина стояла в паре шагов от них и позвала сына к себе указательным пальцем. Пока Эдди, вжав голову в костлявые плечи, подходил к ней, она успела сухо осмотреть троих друзей, про которых, вероятно, наслушалась и которых, уж точно, невзлюбила. Стоило сыну подойти, как яростный шепот посыпался на него, слов слышно почти не было, но то, что долетало, было связанно с плохими друзьями, которых он нашёл.       Беверли стала резко перекидываться взглядами то со Стэном, то с Ричи, пытаясь найти выхода из такой ситуации. Её круглые брови подскакивали в сторону поезда, предлагая, походу, сказать маме Эдди, что мы скоро уезжаем и самое время занять купе. Когда остальные вразумили её незамысловатый план, её нос устремился прямо на Стэна, словно он был пушечным мясом. Губы с осторожностью говорили «Ты», глаза же Ричи часто моргали и посматривали в сторону Эдди, проверяя, как он там.       К тому моменту, как Стэн набрался воздуха, чтобы подойти и сделать что-то, противоречащее законам послушного ребенка, людей на вокзале стало поменьше и, возможно, поверить в их маленькую ложь стало проще. — Извините, — начал он, но слышно его не было. — Миссис Каспбрак, — её маленькие от линз очков глаза переместились с сына на него. Стало страшно. — Извините, что отвлекаю, но поезд скоро отходит, нам бы поскорее занять купе. Можно, Эдди пойдет со мной? — Никуда Эдди не пойдет, — начала женщина, зрачки её серых глаз заметно сузились и собирались прострелить тело всех его друзей по очереди. — И вообще, он с вами больше общаться не будет. Мы уходим, и в этой школе ноги его не будет. Я с самого начала была против!       Её рука потянулась за спину Эдди, нагнувшегося от стресса чуть ли не к полу, но не тут то было. Сзади послышался голос Ричи, нахальный и дерзкий. «Какого троля? Что это вы себе, Мерлинова борода, позволяете, миссис?» — кричал он, высоко поднимая подбородок и широко улыбаясь. Каспбраки резким движением идентичных носов обратили внимание на кричащего, оба как-то испуганно. Затем Эдди вновь перевел большие глаза на мать, ожидая наихудшего. Но ничего не успело с его мамой произойти. Перед тем, как хоть одно цензурированное для общественного места предложение дошло до рта миссис Каспбрак, два рыжих приятеля успели на смелую ногу подбежать к ним (первая схватила остолбеневших Эдди и Стэна под руки, второй — их вещи) и увести в сторону поезда.       Пока единственный среди четверки рэйвенкловец думал над тем, что в данный момент фактически совершено воровство ребенка у родителя, Беверли сплела вместе указательный и большой палец, которые засунула в рот, и протяжно засвистела, кого-то призывая или отпугивая. После отважная женщина кивком головы сказала Ричи пойти занять купе, пропихнула вглубь вагона беглеца, а сама заново спрыгнула на пирон, захватив с собой Стэна. Забрав кошку Уиллеров и за две секунды пролепетав, что она подруга её сына, который попросил забрать её вещи, она швырнула в Уриса свою сумку, посадила на неё кошку, схватила оставшиеся два чемодана с совиной клеткой и дала деру в поезд. Уже стоя на ступеньках Беверли заметила кричавшую что-то ей вдогонку миссис Кей и засмеялась, шепнув Стэну на ухо что-то про то, насколько работникам полиции — она продолжала называть их по-магловски — было плевать на похищение. — До свидания миссис Кей! — громко и величественно воскликнула Беверли, махая женщине рукой и посылая воздушные поцелуйчики. — Вы ещё пожалеете, что встали на моём пути, юная леди! — Миссис Кей попыталась пригрозить ей толстым пальцем, от чего стоящая рядом с ним улыбнулась ещё шире. Толпа уносила женщину куда подальше       Вдруг о ногу Стэнли что-то потерлось — он подскочил и заметил фиолетовую шерсть и устремленные прямо на него черные глаза. — Это мой полужмырик! — радостно сказала Беверли.        Вероятно, Стэн был одним из первых, кому она смогла показать своего нового питомца, который, к слову, был ещё совсем небольшим, сравни их возрасту, может, даже меньше, и в вытянутом положении еле доходил хозяйке до колена. Зато, какие у него были проницательные глаза и острые уши. На спине он был весь в белых полосках, а одна из полос решила отдать часть себя, дабы белое было ещё и на левом ушке. — Его зовут Нори! Я так надеюсь, что они с Лоили подружатся, — Беверли взяла его на руки и поднесла нос к носу с кошкой Ричи, — и сделают четвертьжмыров!       Хихикая, они отправились на поиски купе и двух ждавших их внутри мальчиков. Идя вдоль коридора, кучей сумок, клеткой с совой и хвостом кошки задевая тонкие занавески, Стэн слушал про день, когда его подруга встретила своего питомца. Ему приходилось напрягать слух, потому что его развеселая сова, удивлялась существованию кошки и старалась с ней разговориться.       К слову, сова его за год почти не выросла, лишь стала более круглой, как мяч с глазами. Говорят, что обычно питомцы похожи на хозяев, но в данном случае схожесть была с лучшим другом хозяина. В клетке и дома вечно сотни трупов других животных, травы, разлитой воды, семян и прочего, перья у Кирка постоянно торчком. Он часто их себе вырывает, кричит и бесится. Он хороший, но такой безалаберный. Стэн буквально с ума иногда сходит, стараясь хоть чему-то его научить.       Беверли говорила, что зашла в зоомагазин случайно, надеясь найти там какие-то подарки для друзей, но стоило её переступить порог, как Нори прибежал к ней. — Словно по зову её крохотного сердечка, понимаешь Стэнли? — продолжала она.       Полужмыр сразу оплёлся вокруг её ног и подставил мордочку для почесываний. Беверли две минуты, сидя на корточках, гладила его и думала над именем. — Сначала я подумала, что это девочка, принесла на кассу и сказала, что беру эту красавицу, то мне тонко намекнули на то, что взяла я себе мальчишку, ещё и очень любвеабильного.       Она, чуть смутившись своему незнанию, всё равно купила «этого красавчика», заменим имя Луиза на то, что мы имеем сейчас, и осталась довольнее прежнего. Мама, ждавшая её возле магазина, предупредила, что отец не одобрит животных, а в особенности кошек, но сама Нори восприняла с радостью. Папа, как и предполагалось, был не в восторге. В чем-то стоящем по ту сторону радости и спокойствия находился её отец в тот день, ярость и обещания выбросить животное на улицу — вот, что происходило в доме вечером, стоило Элу Маршу отложить вилку с ужином и пойти посмотреть на мяуканья. — Кстати, именно в тот день я отрезала волосы, — стараясь изобразить спокойное лицо, добавила Беверли. — Он сказал мне, что негоже девочке заводить кошек, иначе она так с одними кошками и состарится. Я крикнула, что по типу, если девочка должна так себя ограничивать, то я не хочу быть девочкой и всё в таком духе. Я заперлась в ванной с ней и долго не решалась выйти, а когда всё-таки вышла, мои волосы спокойно забивали сливное отверстие.       Стэн не совсем знал, что на такое ответить, и решил промолчать. — Кстати, — она засмеялась, — потом мы даже вызывали сантехника, потому что мои волосы забили абсолютно всё. О! Слышишь? Ричи кричит! — Значит, мы рядом, — ответил Стэн, улыбаясь и осматривая её прическу ещё раз.       Открыв дверь, Беверли ощутила на себе, на удивление, три пары глаз. Майкл Хенлон замер с выгнувшимися бровями, реагировавшими волнами на крики Ричи, но быстро переменил выражение на ласковую улыбку. Эдди сидел, вжавшись в подоконник, белее снега.       Пока Майк обнимал Беверли, хвалил новую прическу и знакомился с Нори, Ричи подскочил и выхватил из рук Стэна своего питомца, который в ту же секунду вырвался от хозяина и уселся на диване. Уилер закатил глаза, обидевшись на Лоили, но затем со спокойным взглядом сказал, что поведал новоприбывшему их маленькое приключение, и добавил: — Вот только главная героиня, — он ткнул пальцем в Эдди, — распустила нюни. Я эту принцессу пытался как-то развеселить, но ничего не получалось, — опечалено продолжил Ричи, громко плюхнувшись на диван. — Но это я ещё не пробовал секретный метод!       В тот же миг он вскочил с дивана, подлетел к Эдди и стал его щекотать. Дальше это переросло чуть ли не в драку, где один тыкал другого в различные места, а второй старался увиливать, отбиваться и кричать — когда-нибудь я тебя убью, придурок, пусть меня хоть в Азкабан за это посадят, мне плевать! Угрозы были забыты, стоило Беверли с уставшим вздохом разъединить их, посадив Ричи на место и самой сев около Эдди. — Всё будет хорошо, — шептала она, положив руку ему на плечо. — Мы же не могли оставить тебя ей на растерзание. Не могли, да ребята? — Тут зелено-серые глаза потребовали от остальных уверенных подтверждений и кивков, но не потребовалось. — Да какое растерзание. Беверли, ты вообще себя слышишь? — Эдди вдруг резко разозлился, раскраснелся и был чуть ли не на грани слёз. Затем он спокойнее, словно оправдываясь, добавил: — Ты говоришь про мою маму, она любит меня, она хочет как лучше и всё. — Эдди, но она хотела запретить тебе поехать в школу, в которой тебе нравится. Она хотела запретить тебе общаться с друзьями. Разве это правильно? — Она склонилась ближе к нему, брови, подрагивая, словно налезли на глаза вместе с челкой, а губы поджимались и бледнели. — Вы все думаете, что моя мать монстр что ли? — тихо, боясь произносить подобное вслух, сказал Эдди, повернувшись к остальным лицом. — Эдди, мы так не думаем, ты преувеличиваешь, — аккуратно перебила Беверли, накрыв его ладонь своей. — Нет, это вы преувеличиваете! — Он, снова разозлившись, отдернул свою руку и прижал к себе. — Знаешь, Беверли, Эдуардо прав. Я считаю, что его мать монстр! — внезапно сказал Ричи, серьезно посмотрев на Эдди. — С чего бы это она ещё не разрешала тебе отвечать на письма и гулять с нами, а? Ладно, я, а Стэнли та чем ей не угодил? Он же пример идеального ребенка! — Мама, не видела меня целый год, она хотела провести со мной время! Вот и всё, чего ты придрался?! — Щеки Эдди залились краской, злость готова была разорвать его изнутри и потечь сквозь отверстия глаз наружу, пульсируя и переливаясь темно-бардовым и алым. — А! Точно, понял, прости, пожалуйста! Но, если не секрет, расскажи, пожалуйста — мне, Мерлин, так интересно! — что вы с ней делали? Ну, неужели, ты всё лето рассказывал ей, как классно провел год в Хогвартсе?! — Брови его то взлетали и прятались под челку, то опускались за оправу очков и сливались с ресницами. Он выжидающе смотрел на Эдди, не давая ему и шанса уйти от вопроса. — Ричи, не наглей! — встрял Стэн, и Ричи, сделав глубокий вдох напряженными красными ноздрями, развернулся к нему и улыбнулся, показывая зубы, где один вполовину меньший от других. — Ой, прости, я совсем забыл о том, что здесь есть ещё три человека. — Он резко развернулся к Майку, сидящему справа от него. — Майки, расскажи мне, с чего это ты с нами не гулял летом. — Стоило Хэнлону открыть рот, как Ричи его перебил: — Погоди, дай-ка мне угадать! Точно, ты помогал на ферме родителям. Мне кажется, ты это говорил когда-то в мае. Беверли! — Она напряженно подняла глаза на крик, заметно было, что всё это ей не нравилось. — Почему ты решила бросить меня и Стэнли на всё лето одних? — Ричи состроил грустную гримасу, но тут же махнул головой, прижал пальцы к вискам и закрыл глаза. — Сейчас я прочитаю твои мысли, молчи и жди!       Он затих. Стэн, словно высвободившись из-под заклятия, посмотрел вокруг, слабо замечая гул вокзала. Эдди, сцепив покрепче челюсть, прожигал полопавшимися капиллярами Ричи. Беверли, сжав на коленках кулачки, пыталась найти решение в волосах друзей. Майк сидел с приоткрытым ртом и смотрел на край дивана, вероятно, надеясь на то, что кто-то скоро войдет, присядет на пустующий кусочек и всё исправит.       Так же резко, как затих, Ричи широко раскрыл глаза и громко начал: — Твой отец не отпускал тебя дальше соседнего магазина и не разрешал гулять с мальчиками! Даже на Косую Аллею ты пошла с мамой! Ой, мне кажется, ты тоже это говорила. Жаль! Что же до Стэнли Герберта Уриса? Так он и так провел со мной всё лето. Умница Великая Совушка!       Ричи, радуясь тому, какой он остроумный, раз придумал несуществующее второе имя для Стэна, и искренне не понимая, почему он не попал в Рэйвенкло, положил руку ему на голову и хотел потрепать его прическу, но Стэн раздраженно скинул ладонь и взглядом попросил его прекратить. Уилер на это хаотично поморгал и подергал бровями, издеваясь, и снова повернулся к Эдди. — Что же, подведем итог!       В этот миг Ричи развеселился и решил развлечь друзей ещё и одним из своих акцентов. Голос его резко подскочил до потолка, визжащим куполом накрыл их всех и опустился на зеленные диванчики в виде газетчицы из Ливерпуля. — Я пристала абсолютно к каждому сидящему здесь человеку и существу! Но ни один не доставил мне такого удовольствия и воодушевленного внимания, как ты, крошка!       Газетчица потянулась тонкими сухими руками к щекам Эдди, но тот ударил по ним, и в комнату снова возвратился Ричи со своим ржавым «Ауч!». — Слушай, я хочу помочь тебе! Я хочу показать тебе, что твоя мать неправа и что ты тоже неправ! Ты неправ, Эдс, потому что считаешь, что абсолютно всё, что делает твоя мама, хорошо и круто! Почему вы все молчите? — Волосы его крутились вместе с его головой, пока он глазами старался найти или создать единомышленника. — Я не прав? Вы хотите своим молчанием сказать, что Эдди не сидел всё лето у себя дома, словно в тюрьме?! — Ричи, — послышался тихий, ласково-агрессивный тон Беверли, глаза её сочились зеленным огнем, собираясь превратить собеседника в пепел вместе с собой, — пошли поговорим. — Что ты такого хочешь мне сказать, Бевви, что не могут услышать остальные?       Ричи был сам не свой. Никогда бы в жизни он не стал такого говорить Беверли — никто бы из них не стал. Она мудра и добра, и они все это знали. Если бы не вся сложившаяся ситуация, он бы спокойно встал за ней, может, отшутился бы на тему матери Эдди и прочего, но грубить — ни в коем случае. Наверное, Ричи и сам это понял, потому опустил глаза.       Затем в нём вновь взыграла гордость — и он резко вскочил с дивана. Смотря на подругу сверху вниз, Ричи тихо добавил: — Что же, пошли поговорим.       Стоило Беверли поравняться с ним и несколько секунд злобно смотреть на него, как дверь купе открылась. Круглое и искренне радостное личико Бенапролезло в купе. Он, видимо, слышал весь гам ещё в коридоре и ожидал увидеть веселье, за которым сильно скучал. Хоть Стэн и не видел лица Ричи, что-то подсказало ему, что друг успокоился и осознал, что перегнул палку, да так, что та чуть не треснула.       Тело Бена пролезло в купе, пока брови его в недоумении резко ползли вниз. Закрыв за собой дверь, он вжался в неё и осматривал обстановку короткими и неуверенными взглядами, стараясь найти конфликт, будто он был подвешен где-то в воздухе, и усердно быстро обходя глазами Беверли. Затем его светло-карие глаза, до этого словно не замечавшие новой прически Бев, зацепились за её волосы. Тут его рот чуть раскрылся, наверняка, он готовился что-то сказать. Но так и не успел. — Бен! — резко воскликнули все, словно он не должен был здесь появиться. — Раз уж ты сюда зашёл, скажи мне, почему ты не гулял со мной и Стэном этим летом? — Ричи, снова вспомнив о споре, величественно развернулся к новоприбывшему. — А? — Бен часто заморгал и, смущаясь, перевёл взгляд с одних рыжих волос на другие, которые ныне по длине не уступали. — Я у каждого спросил, почему они со мной летом не гуляли, теперь твоя очередь. Давай, Стог, не тупи!       Ричи уже не звучал столь раздраженным, скорее требовательным и скучавшим, он даже стал раскачиваться из стороны в сторону, ожидая ответа. Вскоре Бен смог собрать мысли в кучу и сказать, что он всё лето вместе с матерью провел в Небраске у своей тётки и кузена. — Фу, как скучно! — скривился Ричи. — Ричи, нельзя так говорить! — разозлилась Беверли. — Та не ничего, он прав, — спокойно ответил Бен. — Вот это я называю крутой друг, сам признал кошмарность своего лета! — Ричи громко хлопнул Бена по плечу, но не успел он начать ещё что-то доказывать, как под руку его схватила Беверли и подвела к двери, закрыв ему рот ладошкой. — Я же говорила, что нам с Ричардом надо поболтать, да? Так вот, мы сейчас это сделаем! Сколько там до отбытия поезда? — Стэн ответил, что десять минут, на что Беверли что-то там у себя в голове посчитала и, улыбаясь, добавила: — Я как раз сбегаю в туалет на вокзале и по пути расскажу Ричи, как надобно вести себя в приличном обществе, договорились? Вы не успеете сказать «Беверли Марш, где ты?», как я вернусь! Всё, до встречи через пару минут!       Она легонько махнула рукой на прощанье и буквально вылетела из купе, да и из вагона, скорее всего, тоже. Непонятно зачем, но Беверли решила побежать в большой туалет на вокзале, а не в обычный в поезде, до которого идти было раза в четыре меньше. Стоит оставить эти размышления до её возвращения, ведь пока они приведут лишь в тупик. — Что произошло? — тихо начал Бен, расставив свои вещи и сев рядом с отсутствующим фениксом.       Майк решил выступить рассказчиком, всё шло относительно гладко, лишь изредка Стэну приходилось встревать, прерывая гиперболизированные части от Ричи, то переиначивая их, то совсем убирая. Эдди всё время сидел молча, казалось, вот-вот и он заплачет, но ни одна слеза так и не покинула пределов дозволенного. Он подолгу задерживал взгляд в одной точке. Иногда наблюдал за лицом Бена, упиравшимся круглым, сливавшимся со щеками, подбородком в широкий кулак; за непрерывно пересказывающим события Хэнлоном, нередко добавлявшим, что он, если честно, не знает, как или зачем что-то произошло; за людьми на вокзале, струящимися безликими пятнами вокруг колонн и скрывавшимися за занавесками, словно кожаные куклы за кулисами; за учениками, бродившими по коридору, прыгавшими от купе до туалета и обратно, смеющимися, обнимавшимися, нервно искавшими своих родственников и питомцев; за зверьками Ричи и Беверли, свернувшимися кружочками между Стэном и Майком на заранее пригретом месте. Эдди всеми силами избегал лишь одного — прицепившегося к нему в безмолвном отчаянии, Мерлин бы его заколдовал, Уриса. Да даже если бы не избегал, то что бы Стэн, собственно, ему сказал? От таких мыслей он и не решался начать разговор, только смотрел, думал и ждал.       Время шло, история ещё рассказывалась, чёрные мантии продолжали мелькать то в одном окне, то в другом, словно зеркало, отражавшем действительность взрослых и проекцию их серьезности на детей. Страх снова подкрался к Стэну, по спине побежали мурашки, в купе стало тесно, а руки захотелось вывернуть в неестественную для них сторону. Беверли с Ричи не возвращались. Что же забирало у них так много? А может, это просто для него время идёт чересчур медленно?       Он скучал и нервничал.       Где Билл? Почему Уильям Денбро, самый ответственный среди них всех, до сих пор не вошёл в купе своим уверенным выросшим за лето шагом? Нынче ему, наверняка, придется пригибаться, дабы войти в какую-либо дверь. Мантии, уж точно, пришлось перешить, ведь ни одна больше и пупка не прикрывала. Ладно, фантазии о великанах лучше отбросить в сторону.       Но ведь будь Билл тут, он бы всем им бы помог: не дал бы Ричи наговорить глупостей, не дал бы Беверли пропасть, всё бы разъяснил для Эдди, помог бы ему выбрать правильный путь, развеселил бы Майка и Бена, сделал бы всем, а особенно единственной девочке, искренние комплименты. Но его нет, и, кажется, не только Стэн переживает по этому поводу.       Вдруг к нему на ноги забралась Лоили, худенькая, серенькая и спокойная. Ричи хорошо позаботился о том, чтобы никто в их сумасшедшем доме не раздавил и не раскормил её. Она действительно стала похожа на хозяина, каким он бывал в редкие минуты спокойствия, накрывавшие его наедине со своим лучшим другом на втором этаже их дома в дождливые летние деньки с чашкой изрядно остывшего напитка для прохладных сезонов. Дрожь в теле Стэна ушла, к груди, кудрям и пяткам волнами полило тепло. Эти вихри накатывали на него, затем резко отдалялись, оставляя нежное щекотливое чувство. Кошка ещё не мурчала, но готовилась к этому, потираясь головой о его живот. Аккуратно положив руку ей на спину, Стэн замер. Что делать дальше? Он стал легонько двигать рукой взад-вперед по её туловищу, не получая от животного никакой реакции. — Не гладь против шерсти, — послышался голос Эдди. Стэн резко поднял голову — его друг, уже не такой бледный, слабо улыбался и смотрел на него в ответ. — Положи руку ей на голову и проводи до хвоста.       Стэнли послушался — кошка расслабилась и стала тихонько мурлыкать. — Правильно? — уточнил он. — Да-да, теперь попробуй почесать её за ушком. Вон смотри, она сама тебе его подставляет.       Теперь Эдди улыбался шире. Может для разрешения конфликта и не нужен был никакой Билл Денбро, а всего лишь ласковая кошка, выбравшая от своего хозяина лишь самое лучшее — его отсутствие. Спасительница громче замурчала и всё ближе стала подставлять голову к руке того, на чьих ногах сидела. — Откуда ты столько про них знаешь? — поинтересовался Стэн, когда поглаживания кошки стали полуавтоматическими. — Это совсем немного. Хоть мама и всячески была против, я всегда мечтал о коте.       Эдди меланхолично откинулся на диванчик, продолжая улыбаться и смотреть на питомца Ричи. — Когда-нибудь я кошечку обязательно заведу, — сказал он и засмеялся.       Краска вновь появилась на его лице, брови, устав подскакивать, расслабленно легли над глазами. Громко мяукнув, Нори поднялся со своего места и решил обследовать Бена, потираясь о его ноги, невесть зачем. На мнимое краткое мгновение все замолчали, казалось, что даже на вокзале все замерли на пару секунд. Гул, ранее так сильно врезавшийся в уши, теперь служил изящным, самым человечным фоном для их жизни. Такой гул они ещё не скоро снова услышат. Даже на квиддичных матчах гул совсем не такой, там крики победы и стоны поражения, ставки, азарт, настоящий аттракцион. Здесь же кипело самое настоящее болото. Грязных слов, ветхих, как сползшие к воде деревья, обещаний, высоких и страшных камышей-офицеров, оборотней, вампиров, нежных, редко встречающихся фиалок, мерзких троллей-задир, где-то мелькали знакомые сниджеты и потерявшие их братья, фениксы оставляли за собой шлейф из пепла и новых духов, а болтрушайки старались забыть того человека, которым они когда-то были. Чего здесь только не было и чего только не будет в далеком будущем. В будущем, в котором у Эдди будет кошка, у Бена — любовь к себе и радость самовыражения, у Билла и Ричи — восстановленные отношения с братом, у Беверли и Майка — спокойствие, мир и свобода, а у Стэна — свои научные исследования. В будущем, которое пока окутано тайной и мечтаниями. В будущем, которое может и не наступить. — Мы вернулись!       С резким, малоприятным запахом в купе ворвались Беверли и Ричи, до этого официально считавшиеся без вести пропавшими в огромных сливных бочках вокзала Кингс-Кросс. Они оба широко улыбались, готовясь рассказать невероятнейшую историю, которая с ними произошла. Лишь на миг глаза их в надежде пробежали по всем присутствующим, ища одного единственного не явившегося, и с грустью неоправданных, чрезмерно завышенных ожиданий опустились к полу.       Беверли протиснулась к своему тканевому рюкзаку, успев одним взмахом руки погладить скучавшего за ней Нори. Порывшись в сиреневом, укрытом белыми маленькими цветочками ранце, она выудила флакончик ярко-красных духов и стала чуть ли не всё содержимое на себя выливать. — Мерлин, Беверли, что ты творишь, здесь сейчас так вонять будет! — тут же завизжал Эдди, кашляя и отмахивая от себя прозрачное нечто руками и криками. — Ну тебя Эдди, вкусно же пахнет! Лучше попробуй сконцентрировать внимание на моём сюрпризе. — Она вернула духи в рюкзак и потянулась рукой в карман, как вдруг резко замерла. — Хотя знаешь что? Закрой-ка шторы. — С чего это? — смутился он. Беверли, проигнорировав вопрос, поджала губы и перевела полный мольбы взгляд на Стэна, который старался сильнее всех в этой комнате понять, что происходит, и которого просьба закрыть шторы ставила в абсолютный тупик. — Мандрагора им за шиворот! — Ричи раздраженно ударил себя по ногам. — Они никогда ничего не сделают, пока не объяснишь. Лучше я сам! — Он протиснулся к окну, задев чьи-то вещи ногами, и всё-таки закрыл мучавшие их всех шторы. — Фух, наконец-то! — Она стала спиной к входной двери, закрыв тем самым оставшееся окно. — Всё утро хотела вам рассказать. Смотрите!       Между большим и указательным пальцем правой руки уверенно стояла коробочка. В подобных металлических штуках иногда продавались конфеты, но что-то подсказывало Стэну, что Это далеко от детского: чересчур дерзкий был взгляд у вернувшихся из дальнего путешествия. Чуть больше половины коробки было окрашено белым, верх — красный, в нижней части черным было выведено «Мальборо». Звучало знакомо.На кисти левой руки болталась верёвочка, к которой прицепился коричневый фотоаппарат. Но стоило Беверли раскрыть рот, дабы поведать им об одном из чудес, как в дверь постучали — коробка вмиг опустилась в карман, рыжая веревка осталась висеть на руке, все стоявшие упали на диван, словно не двигались до этого, а дверь лениво и неохотно открылась.       На пороге под предупреждения о скором отходе поезда стоял Билл Денбро. Не сильно выше обычного, да и в прежних, как казалось, вещах. Стэну чудилось, что Билл смотрит на каждого из них надменно, но так на нём выглядела усталость. Бледность его лица настораживала. На её фоне белый, как полярная сова, Ричи казался недавно вернувшимся с трехмесячной охоты на носорогов в северной Африке мародёром. Кожа обтягивала весь его череп словно пленка, обнажая абсолютное безразличие ко всему происходящему и синие вены. Еле розовые губы почти спрятались, будто это была его единственная еда. Подбородок его теперь казался острее, да и щеки впали немного: весь он немного вытянулся и исхудал. Нос, вроде, стал длиннее, в соответствии с общими чертами, и выдавался вперед. На этом белом, без всякого иного оттенка лице черты лица было различить крайне сложно, они все сливались в один плоский кусок, плавно переходящий в шею и дальше уже в цветную, намного более живую одежду.Страшнее всего выглядели глаза. Точнее то, что въелось в кожу под ними. Под темными бровями и безжизненными радужками цвета густого асфальта чуть ли не на половину лица растягивались синяки — одно мало-мальски яркое пятно на всём теле. Много бессонных, нервных, полных отчаянья ночей провел он в своей комнате, стараясь смириться с произошедшим. Если бы всё это предстояло лицезреть какому-то первому встречному, то он бы посчитал Билла простым мальчишкой, но зная то, каким он от них ушёл и каким вернулся, становилось не по себе, словно огромное озеро наполняло твоё сердце и собиралось вот-вот разорвать изнутри. С расстояния в пару шажков на них смотрел резко повзрослевший Уильям Денбро. Единственное, что сбивало с толку и чуть отбрасывало от взрослости, — частые моргания. С чего он так часто моргал? Смахивал слёзы? Нервничал? Перед кем, перед своими друзьями что ли?        В какой-то момент Уильям, словно собираясь что-то сказать, издал непонятный звук, испугался, втянул воздух и проглотил ком, ставший поперек горла всей комнаты. — П-привет Лои-или! — сказал он со второй попытки и попытался улыбнуться.       Вся комната на секунду уставилась на колени Стэна и ту самую счастливицу, с которой решил поздороваться Билл. Голос его был всё так же по-детски высок, что позволило всем облегченно вздохнуть. Затем Билл, поняв, что совершил глупость, закрыл и открыл глаза, стал смотреть исключительно в пол и крепко сжал челюсть.       С места вскочил Ричи. Он стал лицом к лицу с Биллом, сразу обратившим на друга внимание, но смотревшим крайне не доверительно. Рыжий схватил руками новоприбывшего за плечи и улыбнулся. Теперь поравнявшись с Ричи, Билл казался абсолютно нормального роста, он был всего лишь на сантиметр-другой выше друга и вряд ли пригибался перед тем, как зайти в вагон. — Билли-Билл, что же ты так! Я тебе всё лето писал, а ты не только не гулял со мной, но и не отвечал. Что же ты за друг такой мне после этого? — Ричи скорчил грустную рожицу, но сразу же засмеялся. — Ещё и заикаешься с чего-то! Теперь ты получается Заика Билл! Ой, как мне нравится!       Но Билл уже ничего не слышал. Шуточный, совершенно несерьезный укор от Ричи настолько сильно поразил его, что он стал, как казалось, ещё бледнее, чем был. Билл Денбро всерьез решил, что его друзья отныне его ненавидят, подумал, что они все провели лучшее лето своей жизни без него и даже ни капельки не грустят по этому поводу. Губы совсем пропали, глаза нервно забегали по купе и лицу Ричи.       Надо было что-то делать, надо было срочно останавливать провальный план Ричи. Изначально вообще не стоило давать ему слово, а пустить в ход Беверли с Майком, но синьор шутник всё решил самостоятельно, без помощи мозга и простой человеческой эмпатии.       После секундного замешательства с дивана вскочила Беверли и со всей присущей ей силой отпихнула плечом Ричи, которого тут же за руку схватил Эдди и усадил рядом с собой на диван, став нашептывать ему про всю глупость содеянного. — Помнишь правило — не воспринимать слова Ричи за сыворотку правды?       Растерянный Билл не мог сконцентрировать взгляд на подруге, и она решила ему в этом помочь, опустив голову вниз и заглянув ему в глаза. Он тут же заморгал, очнулся от чего-то, всмотрелся в удивлявшую всех прическу, отмахнулся, легонько кивнул и затем спокойно улыбнулся. На щеках стали появляться красные нити, возвращая Биллу человеческий вид.  — Ну вот, а теперь обними меня и присаживайся: поезд скоро отходит!       Беверли, не дожидаясь одобрительного кивка, обхватила друга за шею и крепко прижала к себе, убрав возможные пути отступления. Билл, наверняка, чувствовал себя так же хорошо, как и Стэн, когда обнимал её на вокзале. Духи, уж точно, его очаровали, раз, когда он прижал её к себе за талию, глаза машинально закрылись, а голова опустилась на плечо. Мешки под глазами словно затянулись специальным заклинанием и стали не так заметны от того, что всё лицо его светилось. Они стояли долго, этого требовала вся произошедшая ситуация, но могли стоять ещё дольше, если бы в дверь не ворвались.       В который раз за это утро кто-то открывал и закрывал дверь, не давая закончить начатое. В этот раз возразить такому поведению помешала должность вошедшего. Это был один из офицеров, отвечавших за порядок на вокзале и в поезде. Женщина, махнув палочкой для снятия всевозможных заклятий, строго сверила их со списками, смотря на галстук и требуя документы, затем, став обмахиваться своей шляпой, добродушно уточнила, будет ли им комфортно всемером в купе, и ушла, пожелав хорошего и спокойного учебного года. — Наконец-то мы поедем! Я так устала от этого мрачного и скучного Лондона, где мне всё запрещается! — Беверли вальяжно упала на диван между Беном и Эдди и откинула голову на спинку, устремив взгляд в потолок.       Поезд продолжал стоять на месте: ох, Беверли, они ещё долго будут проверять всех учеников. Но это не так страшно, первая ступенька на пути к Хогвартсу была возведена, и на неё уже очень уверенно вставали чьи-то стопы.Толпа, раннее пытавшаяся съесть саму себя, наконец, усмирилась. Взрослые стали на месте, никуда не бежали и не опаздывали. Все они выстроились у окон, прощаясь с детьми, выискивая их или рассматривая занавески. Изредка доносились гудки паровоза вперемешку с криками и всхлипами. Где-то вдалеке Стэн увидел свою мать и миссис Уилер, Холли сидела на плечах отца, выше всех остроконечных шляп и спокойно следила за чем-то, дымом паровоза, птичками или длинными, разрезающими пространство колоннами лучей солнца. — Кстати, на счёт упреков Ричи не переживай, — сказал Стэн, обращаясь к Биллу, севшему напротив Бена под дверью и чье лицо теперь казалось самым обычным и правильным. — Он сегодня абсолютно всем и каждому вынес мозги, и ты, Билл, не единственный, кто с ним за всё лето не встретился. — Стэн драматизирует! — закричал Ричи, полувизжа, смотря по очереди на каждого и одновременно толкая Эдди в бок, чтобы высвободить себе больше места. — Так-так, мальчики, наконец-таки собрав всех вместе, я могу рассказать о содержимом коробочки, которую мне целый день не дают вам показать!       Беверли, наученная сегодняшними происшествиями, быстро пресекла не начавшийся конфликт. Она, радуясь своему триумфу, поглядела на не понимавшего ничего Билла и улыбнулась ему, ликуя над побежденными любопытством мальчиками. Глаза Ричи тут же забыли обо всём на свете и заискрились, предвкушая реакцию друзей. Руки его, получив громкий хлопок от Эдди, легли на колени и успокоились хоть на какое-то время, изредка отвлекаясь на желание помять собственную и чужую одежду. Беверли ещё разок покрутилась, проверяя все ли смотрят, и радостно втянула воздух. — Этим я буду вас фотографировать на память! — Она потрясла аппаратом. — А здесь лежат сигареты! — восторженнымшепотом вырвалось из Беверли, что она аж засмеялась. — Мы их с Беверли курили возле вокзала, и в никакой туалет мы не ходили! — оборвав все восторженные и не очень восклицания, вставил Ричи. — Неудивительно, что от вас так несло! — Уилер хотел было возразить, наклонившись близко к Эдди и подув на него. — Мерлин, Ричи, аг, отодвинься от меня, вонючка! — завопил он, пихнув ладонь соседу в лицо и мечтая отодвинуть его как можно дальше от себя.       Стэн, как и все остальные, скептически посмотрел на Беверли, стараясь не замечать разворачивавшейся под его боком бойни и требуя объяснений, не удивленным выглядел один лишь Майк. Рассказчице такое, конечно же, не понравилось, вот она и поинтересовалась: — Чего это у тебя глаза не по пять копеек, Майки? — Ну, во-первых, я прекрасно знаю, что такое сигареты. Во-вторых, я, в целом, предполагал, что такое возможно, да и не понять, куда ты так быстро скрылась и вернулась с — ну очень! — заметным запахом, было крайне трудно. — Он скрестил руки на груди, ухмыльнулся и посмотрел на удивленную Беверли.       Она раскрыла рот, намереваясь что-то ему ответить, но передумала, улыбнулась и кивнула, стараясь переварить проигрыш. Беверли ещё немного постояла и попрожигала оппонента глазами, затем сказала: — Что же Майкл Хенлон поздравляю Вас, вы в очередной раз доказали, что не зря занимаете место в самом умном факультете Хогвартса! Эти аплодисменты для Вас! — Она саркастично подняла ладони к лицу и похлопала, затем резко прекратила и прыгнула на диван.       Поезд, словно по её команде, тронулся. Одни из них сильнее вжались в спинки дивана, так что он в некоторых местах намеривался порваться, остальные — качнулись вперед, словно от дуновения ветра, и плавно вернулись на место. Стэн медленно врезался головой в деревянную полоску над диваном, удивляясь, как ему это удалось с его-то пока ещё детским ростом. Лицо его чуть скривилось, глаза зажмурились, нос подскочил, но никому не было дела — и хорошо, потому что боль прошла также быстро, как и появилась. За окнами все кричали, оглушительно, но как будто хором и заранее подготовившись, наверное, потому что пытались сказать, в целом, одно и то же. Где-то среди всех этих голос, уж точно, взвизгивала миссис Кей, стараясь продраться к поезду и переубедить своего мальчика. — Так, теперь для всех остальных, не знающих, расскажу про магловское изобретение! — Беверли вновь обвела Майка прищуренным взглядом, решая, что задеть его — её главная задача. — Хотя подождите! Перед этим, что вы скажите на то, чтобы по приезду или завтра, например, пойти и покурить в Хогвартсе? Ч-ч-ч-ч, — она за секунду заставила всех протестующих замолчать. — Я за всё лето успела обдумать, где это можно делать, так что у меня есть парочка мест, где нас точно не поймают. Хогварст большущий замок! А ещё, если вы вдруг думаете, что никто так не делает и это против правил. То, во-первых, никаких таких правил я не слышала! А во-вторых, вы себе представить не можете, насколько много людей так делает, даже ваши волшебные родители так делают, поверьте мне, они знают про магловский мир достаточно, чтобы купить вот такуюпачечку! Я уже могу вот так вот за секунду отличить курильщиков, да-да, нет-нет. Так что? — Ну уж нет! — хором сказали ей мальчики, сильнее всего среди них слышался, конечно, крик Эдди. — Ой, — обиженно ответила она. — Моё дело предложить, я-то с Ричи всё равно буду это делать!       Эдди на такие высказывания скривился, позеленел и, кажется, готов был забыть всё хорошее, что их связывало. — Тогда, даже близко ко мне не подходите! — взвизгнул он, выставив перед собой два указательных пальца, стараясь тем самым выглядеть строже и серьезнее, чтобы его слова восприняли всерьез.       Но желаемого эффекта он достичь не смог, все засмеялись…       и вошли в купе. Такое родное и ласковое. В один миг оно из чистого, совершенно обычного, никому не принадлежащего помещения превратилось в скопление вещей их четверки, казалось, что сюда просто-напросто телепортировали их комнаты и вывернули наизнанку, настолько тесно там стало. В течение пары минут, конечно, всё уляжется на свои места и на виду останутся лишь сладости и животные, но пока это время не наступило, Лукас считает не сильно плохим хождение в обуви по дивану, если это остается единственным возможным способом перемещения. Ждать не хочется, да и потерять излюбленное местечко возле окна, лицом к движению поезда, задача легчайшая, поэтому остается, закидывая купе песком, прыгать по сидячим местам, пока друзья раскладываются. Конечно, в спину он сразу же слышит недовольные возгласы Дастина, но перед тем, как до него доберутся, он уже усядется, положит левую руку на подоконник и спокойно скажет, что ничего не было и ему предъявляют ложные обвинения. Его друзья озлобленно глянут на него, но затем всё равно смахнут грязь и забудут об этом. Бороться за своё место он считал весомым аргументом. Философия Лукаса Синклера чрезмерно проста — смотри вперед, на то, к чему тебя приведет судьба (в данном случае поезд). Ведь если сесть возле двери, то наблюдения сведутся к бегающим в туалет ученикам, это, прямо говоря, не самое интересное занятие на свете, учитывая ещё и то, что ничего особо не рассмотришь, ведь несутся они со скоростью новейших моделей метел. За чем следить ещё прискорбнее, так это за уходящим вдаль родным пейзажем Лондона и тучами, которые куполом над ним нависают, или в разы, когда они возвращаются домой, за скрывающимися за холмами и клубами тумана Хогвартсом. Меланхоличные, щемящие душу пейзажи любил Уилл, потому зажимался в углу напротив Лукаса и подолгу не отрывал взгляда от происходящего за окном.Он был словно маленький воробушек, со своей наползающей на глаза каштановой челкой и коричневыми глазками, прыгавшими по верхушкам деревьев и летавшими вдоль полей, залитых по самые корни приторным сиропом солнца. Хоть Лукас и старался всячески отгородиться от печали уходящих мест. Но плану всегда было суждено проваливаться: личико напротив зеркалом отбивало действительность, и устоять перед зачарованным выражением было не в его силах. Поэтому в какие-то моменты все они погружались в ностальгические мотивы, кто осознавая в полной идеализированной мере, что уходит от него, кто вспоминая не менее приукрашенную школьную действительность. Может показаться, что ничего действительного в их купе не вспоминается и всё, что их ждет, — лишь разочарование. Лукас подумал и на этот счёт и старается смотреть на всё с максимальным — насколько это возможно в их мире — реализмом.       Уиллу много вещей не надо, да не может он себе много позволить, но это его совсем не колышет. Книжки, краски, карандаши есть — и на том большое спасибо. Его небольшой почти квадратный чемоданчик, обтянутый темной коричневой кожей, с двумя большими медными застежками в одно мгновение прятался под местом, где сидел хозяин, и забывался там аж до прибытия в Хогсмид. Его маленький рюкзак, прятавшийся за спиной, перемещался в самый угол, куда, как кажется, Уилл и сам бы хотел залезть и не выходить. Его питомец Лик, хоть от хозяина далеко не отходил, но свободно и безмятежно летал по всему купе, стараясь слиться с пылью, что они нанесли. Карликовый пушистик держался близко к потолку и изредка крутился или отлетал куда-то, качаясь на воздушных потоках, струящихся из окна, ему было там, высоко, совсем не до людей. На верхних полках традиционно хранил вещи Хендерсон.Дастин буквально запрыгивал в купе и всевозможными способами закидывал многочисленные рюкзаки, коробки и мешки наверх, иногда дополнительно на что-то запрыгивая, чаще всего страдали чужие чемоданы. Своего же чемодана он не имел, ведь считал намного более логичным заявляться на вокзал увешанным от пяток до потолка помещения сумками. Сумок было нескончаемое количество: зеленые и красные, черные и белые, синие и желтые, оранжевые и фиолетовые, с карманами, без, с дырками и латками, замками и липучками, различными нашивками, висящими талисманами и с остатками от прошлых поездок, билетами, едой, деньгами и сувенирами. У самого Лукаса был самый обычный чемодан, ездивший на обучение ещё с его отцом и многое успевший повидать, жаль только, что рассказать не может. Мать каждый — Мерлин бы её побрал! — раз напоминает о таком важнейшем факте, будто от старины у дорожной сумки добавлялись ещё кое-какие секретные качества, кроме вероятности сломаться посреди платформы. Не стоит забывать о том, как вся его семья провела половину утра за неизменной традицией — попытки закрыть наеденный вещами чемодан. Закончилось всё, как обычно, тем, что пару вещей Лукасу сложили во второй рюкзак, который всучили в ручки, и радостно помахали на прощанье. Как же смеялась при этом его младшая сестра! Пусть смеется, когда дойдёт очередь до её поездок в школу, внимание с него сразу же пропадёт, и он сможет брать столько вещей, сколько захочет, пусть это будет даже один свитер.Самый старый чемодан лежал под диваном рядом со скромным квадратиком Уилла и никого там не раздражал. Уилеру, их самому медлительному в делах раскладывания участнику, принадлежало почти всё пространство под диваном, на котором традиционно сидели Лукас и Дастин. Там лежал его страшнейших размеров чемодан, в который выкладывали все-все вещи, так что Майк оставался с пустыми руками и филином. В начале второго семестра этого монстра среди дорожных сумок пришлось поднимать с помощью магии миссис Уилер под смешки и кривляния Ричи, с которым Лукасу, к сожалению или к счастью, пришлось делить комнату.       Честно говоря и надеясь, что Майк не умеет читать мысли, Лукас не считал Ричи таким уже плохим. За год сожительства и сидения за одной партой на Зельеварении, он смог что-то да понять. Конечно, сложно назвать Ричи другом или идеальным человеком, но то, что этот парень был абсолютно безобиден, понять было не очень сложно. Да, Лукас часто раздражался и хотел чем-то тяжелым проделать вмятину в черепе своего соседа, но это лишь потому, что утро, а кто — скажите мне — не будет хотеть покоя?       Ричи же понятие покоя и личного пространства были не знакомы. Иногда казалось, что он воспитывался в совершенно другой семье, на острове, где все буквально ему ноги целовали. Лукас представлял, что если разок случайно пролезет в голову Ричи через ухо, то застанет там сценарий фильма, где тот — единственный главный герой, а остальные — дешевая массовка, картонки, без личной жизни, интересов, мечт и даже собственной зубной щетки. Конечно, и дураку как Ричи понятно, что жизнь так не устроена, но — Мерлин — как часто кажется, что ему ничего не рассказали.       Он постоянно врывается в ванную комнату, ему абсолютно неважно моешься ты, чистишь зубы или делаешь что-то настолько мерзкое, что позволительно лишь в ванной за закрытой дверью, главное — поведать, что ему там на ум пришло. Закрытая дверь никак его не смущала — есть ведь специальное заклинание или проворачивание ручки под каким-то углом, особым образом, который Ричи уже применял на постоянной основе. Часто принимая утренний душ, Лукасу приходилось слушать сон, который приснился его соседу, ведь только одному ему он может их рассказать, пока не забыл совсем. В какой-то момент он настолько привык к такому вторжению, что перестал закрывать дверь и даже оставлял её приоткрытой — заходи, кто хочет!       Ещё чаще, чем мыться и слушать всякую ерунду, которую его мозг забывал в туже секунду, Лукасу приходилось отбиваться от наглости Ричи. Иногда делая свои дела в туалете, Синклер одновременно кричал своему соседу — Ричи, Мерлин милостивый, да буду я тебя слушать, только отвернись и не смотри на меня! В такие моменты хотелось просто выпереть из ванной этого приставучего мерзавца, попросить переехать в другую комнату и больше никогда не страдать, но не получалось: руки были заняты. Несколько раз Ричи был пойман за использованием чужой щетки, как, например, когда он в очередной раз ворвался в ванную, пока его сосед принимал душ, стал что-то рассказывать и начал чистить зубы. Помимо того, что слышно его почти не было, ведь слова превращались в манную кашу, так, выйдя из душа, Лукасу пришлось лицезреть, как его темно-синей щеткой водят во рту у совершенно другого человека, ещё и ни капельки на него не похожего. — Мерлинова борода, Ричи, что ты творишь? Это моя щетка, моя, моя, моя, слышишь? — кричал он, держа полотенце и надеясь, что оно не спадёт в самый неподходящий момент. — Как можно перепутать зубные щетки? Ричи! Да, высуни ты её! Ой-ой-ой-ой-ой! Как так можно вообще? — Он провёл руками по лицу, стараясь прийти в себя. — У тебя красная щетка, кра-с-ная! Понимаешь? У меня темно-синяя щетка, у тебя красная, у Патрика желтая, у Оливера зеленая! Они же все разные! Что такого сложного? Куда ты мне её тычешь? Не буду я после тебя ей зубы чистить! Выброси её быстро! Мерлин, ты же их, наверняка, не первый раз путаешь! Да, выброси её, да, да! Знаешь, знаешь, что мы сделаем? Мы-мы подпишем щетки, все щетки, я сейчас себе новую возьму и подпишем их. И только попробую их перепутать! Я тебя прибью, я тебя просто убью, если ты их перепутаешь!       Да и, не смотря на все нелепые ситуации, большинство из них Лукас мог вспомнить с искренним смехом. Словно в виде извинений, Ричи помогал с уроками. Зелья он варил безупречно, словно всё свободное время только то и делал, соответственно и Лукасу гарантирован наивысший балл, ещё и у декана факультета. Бывали дни, когда из библиотеки выгоняли, а задание на завтра оставалось не сделанным, Ричи всегда приходил на помощь, хоть его самого за выполнением хоть чего-то заметить было невозможно. Единственное, что Уилер-старший сделать не мог — так это написать эссе, у самого проблемы с выводом мыслей на бумагу были большущие. В целом, всё с ним было в порядке, кто бы там, что не говорил.       Лукасу ещё до всей произошедшей прошлой зимой истории казалось странным поведение Майка в сторону собственного брата, вины одного конкретного человека ему так никто и не доказал, вся их группа просто закрыла глаза на это — не их ведь дело. Хотя если так подумать вина Ричи присутствовала, но косвенно и уж точно не нарочно. Если Майк так хочет портить отношения с членами семьи, пожалуйста, никто не запрещает, но твердить всем, что виноват один лишь Ричи, как-то совсем неправильно. Лукас так ему и сказал — хочешь его ненавидеть, валяй, но не смей вешать недоказанную вину на одного человека. Они громко поссорились, ещё в октябре, вроде, тогда они ещё повздорили из-за Эл, точнее как Майк без задней мысли потащил её в дом. Сколько они там не разговаривали? До ужина или завтрака следующего дня? День, не больше. Забавно то, что оба вроде извинились, но от собственной позиции отступать не стали. Просто исключили эту тему из разговоров. Потом только Лукас решил, что Майк либо не умеет правильно расставлять приоритеты, либо он неосознанно создал в Эл объект воздыхания, затмевавший на своём пути всё.       Заходя сегодня на вокзал, он будто вновь переживал те жуткие зимние каникулы и несколько дней перед ними. Ранее ждавший и любивший всё, связанное с зимой, Лукас настолько погряз в себе и всё вокруг происходящее, что напрочьзабыл о собственном дне рождения. Выйдя тринадцатого января из комнаты и спустившись по лестнице на кухню, он встретил родителей, зажигавших последнюю свечку на торте, и с недоумением втянул воздух в легкие с протяжным «э», отойдя на шаг назад. Взрослые обернулись, закрывая торт с подарками, и забормотали — что же ты так рано подскочил, не дал нам сюрприз сделать, совсем, что ли, взрослым стал? Лукас заморгал, увидел снег за окном, качнул головой и перевел полный недоумения взгляд с родителей на календарь и понял –ему двенадцать лет.       На вокзале что-то загудело, поезд продолжал стоять на месте. Долго им ещё ждать, пока все усядутся, даже в их купе не всё было готово к отправке. Дастин продолжал подпрыгивать на диване, от чего и Лукас не сидел смирно, покачивался из стороны в сторону, смотря, как его друг укладывает сумки, которые, выталкивая одна другую, желали занять место на полу. Он поднялся: бросить друга в беде не в его стиле. — Я тебе говорю, лучше уже опусти одну сумку вниз, так и поедем, ничего страшного, — говорил Лукас, стоя, как идиот, на диване и держа четыре рюкзака к ряду. — Спустить всегда успеем, сейчас я всё по-другому положу, и будет супер! — не отступал Дастин. — Майк, Уилл, вставайте, помогать будете. — Дастин, мне кажется, что ты просто тратишь время зря, — добавил Майк, наклонившись и посмотрев тому в лицо. — Майк, я знаю, что я делаю. Лови!       На Майка упало две сумки, и он, конечно же, не удержавшись, с громоподобным звуком уронил их на пол, чуть не свалившись вместе с ними. Лукас встревоженно поинтересовался — что там у тебя, дружище, но ответа не последовало, лишь немые переглядывания между ничего не понимавшей тройкой и пожимания плечами. Дальше сумки посыпались на Уилла, чьи коленки обещали в скором времени сломаться. Лукас ещё какое-то время держал те рюкзаки, но затем получил распоряжение повесить их на себя. Дастин, очистив пространство, стал, перешагнул на другой диван, чтобы посмотреть на всё под другим углом, снова вернулся, долго разглядывал противоположную полку, на которой всё его вещи преспокойно встали и не собирались не под каким предлогом падать, анализировал расположение вещей, дуновение ветра, движение поезда, его скорость и направление. Он даже пошутил, сказав, что в худшем исходе событий, пострадают лишь Майк и Уилл, и то если не успеют вовремя среагировать и убежать. Уилер возмутился сначала, но сумки держать не прекратил. Когда Дастин стал хвалиться, что уложил всё, ему аккуратно напомнили, что он забыл об двух небольших сумках на полу, которые никто взять в руки не мог. Он медленно выдохнул, закрыл глаза и потёр переносицу, тогда Лукас предположил, что стоит похлопать друга по плечу и забить на две вещички. Но стоило руке приблизиться, как Дастин резко выровнялся, засмеялся и скинул все вещи с полки снова на пол. Купе залилось протяжным уставшим мычанием. — Ещё раз, зачем тебе столько сумок? — поинтересовался Уилл, голова которого снова скрылась за высоткой вещей.       Дастин замер с одной рукой, державшей сооружение, и медленно развернулся. — В смысле зачем? Надо!       Лукас не мог сдержаться и засмеялся, за ним стал хихикать и Майк, затем стало еле слышно и смешки Уилла, пробиравшиеся сквозь горы много веков. Дастин с серьезным и задумчивым видом не реагировал на смех друзей и продолжал пихать что-то куда-то, снова вытаскивать, кидать на веселящихся друзей, двигая одну сумку из одного места в другое. Именно в таком положении, где двое стояли обутые на диванах, а остальные теснились в проходе с тысячами сумок, их застал офицер. Он вежливо попросил их закончить с вещами потом, а пока заняться более важной работой. Дастин на это предъявил, что их занятие не менее важно, но замолк под укоризненным взглядом мужчины и ударов локтем от Лукаса. Офицер взмахивал палочкой, снимая с купе всевозможные заклятия, спрашивал и сверял с документами даты рождения и имена родителей, осматривал подозрительно большое количество сумок Дастина и прочее. Ушёл он в этот раз без всяких нелегалов.       Ещё до того, как поезд тронулся, Дастин успел всё сложить и с довольным лицом сесть на диван, не додумавшись перед этим его хорошенько отряхнуть, за него это сделал Майк, силой подняв друга за плечи. Уилл, как и ожидалось, долго смотрел вслед отдалявшейся от него матери, даже когда её совсем перестало быть видно. Теперь, когда они сели и перестали чем-либо себя загружать, мысли так и повалили в голову. Они обгоняли одна другу, соревнуясь, кто всё-таки зацепит внимание головы. У всех из них, этих маленьких, слабеньких мальчиков, крутилось в голове лишь одно — как за год столько всего могло измениться. Радости в сегодняшнем путешествии меньше, чем при первом наказании от Снэйпа. Невольно задумываешься, будет ли так всегда и может ли быть хуже? Конечно, может, твердил рассудок и добавлял: привыкай, парень, взрослые и не такое держат в секрете.       Вагоны поезда ещё со второго семестра прошлого года стали сопровождать многочисленные офицеры. Может, они были последним поколением детей, которое не сопровождалось сотней офицеров, хотя бы один раз? После прибытия они вместе с учениками спускались на станцию, некоторые перемещались сразу же обратно, другие оставались ночевать в Хогсмиде и сопровождали детей до самой школы. Теперь всё жестко контролировалось, ещё жестче, чем зимой.       Всё началось со смерти шестилетнего мальчишки. Об этом везде трубят, словно о победе в мировом турнире по квиддичу, а не об убийстве. Стопками ежедневно читал газеты его отец, совсем не скрывая жутких заголовков не то, что от сына, так и от младшей дочери Эрики, не сильно далекой от возраста убитого. Отец часто посмеивался, кричал матери на кухне, мол, смотри, что ещё придумали. Чего только в прессе не рассказывают! Какие только байки не придумывают! Примешивали маглов, другие магические страны, оборотней, троллей, давно мертвых, живых, ни в чем не провинившихся, великанов, единорогов и даже хитрый замысел запугать народ от Министра Магии, но это всё не правда. Одного — не случайно — подслушанного разговора родителей хватило, чтобы узнать имя злодея и понять в каких газетах писали правду. Дальше было дело ловкости, забрать газеты со стола или самостоятельно приобрести их в магазине за углом не составило большого труда, да и друзья занимались в свободное время тем же. При встрече они обменивались данными и даже спорили над тем, что родители каждого из них считают правдой, а что нет. Узнали следующее.       Мальчишку Джорджи Денбро, более известного как брата их однокурсника Билла Денбро, жестоко убили. Тело найдено не было. Полиция легко поняла, кто совершил преступление, по изысканному почерку убийцы: огромная лужа крови, ведущей в ливневую канализацию. Канализации — излюбленное место Пеннивайза. Так зовут этого злодея, раньше у него, конечно, было обычное имя, но этого им выяснить не удалось. Этот маг сбежал из Азкабана посреди Магической войны, и так найден и не был. Более пяти лет он скрывался и восстанавливал силы. Он — гений среди зелий и часто пользуется оборотным зельем или зельем невидимости, дабы захватить себе новых жертв и сбежать от полиции. Пеннивайз одиночка, всегда работал один, даже сбегал из тюрьмы в полном одиночестве.До побега сидел в камере двадцать семь лет, до суда более двадцати лет совершал преступления, но общественность уверена: далеко не все из них смогли доказать. Он взрослый, почти пожилой, но вероятно принимает зелье омолаживания. Он очень скрытен. В Хогвартсе учился на факультете Рэйвенкло. Любит мучать жертву и чуять в ней страх. В одном из немногих сообщений полиции, сказал, что чувство страха в других заменяет ему еду.       После смерти Джорджи почти в самом начале лета выходить на улицу можно было лишь в сопровождении взрослого, поэтому они зависали в подвале у Майка. Там было удобно, и никто их не трогал. Родители приводили каждого из четверки, словно в детский сад, с утра и забирали вечером, накормленных и радостных. Изредка разрешали остаться на ночевку, и они спали всё там же, внизу.       Но ещё до смерти мальчика всё стало катиться в бездну, начиная с находки Эл. Тем декабрьским вечером, пробравшись по инициативе Дастина в Запретный лес и оставшись чудом незамеченными и не выгнанными из школы, они обнаружили следы. Майк, свихнувшись в своей, как ему кажется, любви, бросился по снегу, вдоль тропы, оставленной маленькими ножками. Не понятно с чего вдруг он был так уверен в том, что это та самая девчонка. Но Мерлин с этим безумцем. Друзья, конечно же, ринулись за ним, ведь друг может попасть в беду — мало ли что в том лесу происходит! Очутившись под каким-то деревом, они обнаружили Майка, сотрясавшегося над девочкой или мальчиком, сразу понять было сложно, но это неважно. Это была Эл — понятно всё было по крикам их дружка, повторявшим её имя, словно не срабатывавшее заклинание. Долго они стояли, переглядывались между собой, думали силой Майка оттаскивать, безнадежно выглядела девчонка. Затем она пробудилась, еле раскрыла трясущиеся веки, белая, как снег, в котором лежала. Они её быстренько подняли, Майк закутал её в мантию, хотел обувь отдать, но его остановили. Лукас, чувствуя опасность и странность её попадания сюда, учитывая то, что она не знает, где что находиться и то, что оставалась до последнего времени в Лондоне, на другом конце страны, стал спрашивать, как она сюда добралась, жестко, показывая, что он на вранье не поведётся.Слова из неё вылезали предельно плохо, может, она и могла говорить, но челюсть от холода тряслась настолько сильно, что казалось животных в лесу не осталось, все они сбежали от такого ужаса. Глаза её, большие, темные, бегали по каждому из них, боясь, затем цеплялись за Майка и успокаивались. Недолго думая, поступило предложение отвести её в школу, не оставят же они её здесь. Дастин предложил провести её на поезд и делать с ней что-то уже в Лондоне. Лукас протестовал — как они собираются взять её с ними, незамеченной, уж лучше привести её к Макгонагалл. Уилл напомнил, что посещение запретного леса запрещено и их обязаны исключить за подобное нарушение правил. Майк сказал, что если они скажут, что пошли туда и нашли беззащитную девочку, то никто им ничего не скажет. Дальше пошли споры о том, что никто им не поверит, начнутся вопросы на счет происхождения девочки, того, как её нашли, откуда они знали, что она там и прочее. Закончилось всё решением отвести Эл в комнату Майка и отвезти в поезде в Лондон, а там уже как-то действовать. Деталей, конечно, все старались избегать, ведь если начать о них думать, то план развалится прямо на месте.       Из коридора послышались крики — Лукас чуть оттаял от зимнего солнца и зажмурился от яркого ещё такого летнего светила. В темноте закрытых глаз забегали фиолетовые червячки, он снова раскрыл глаза. Комната была залита светом, у всех его друзей было спокойно-приподнятое настроение, всё было хорошо, словно ничего и не было, словно они были обычными учениками, у которых самое страшное событие в жизни — скисшее зелье. Жизнь шла, может, и не стоит так сильно переживать по поводу зимы? — Вы слышали? — спросил Лукас, получив вместо ответа удивленные пары глаз. — Ну, крики, вы не слышали? — А, ну да, слышали, — ответил Дастин, — я подумал, ты имел в виду что-то странное. — Пошли посмотрим, — предложил Лукас.       Но тут крики снова раздались, и вся четверка вскочила со своих мест, подлетев к двери. Головы мальчиков высунулись одна над другой и старались найти источник шума.       Там, в другом конце вагона, из купе как раз выскакивала девочка, приблизительно их возраста. Её длинные рыжие волосы постоянно подпрыгивали и крутили вокруг неё, словно показывая её настроение. Сдвинутые к переносице брови было видно издалека, она на кого-то злилась и тыкала в этого человека средний палец. Подмышкой у неё был скейтборд, а сзади болтался низко опущенный рюкзак, никаких больше вещей у неё не было. Когда волосы её улеглись, она, злобно уставившись внутрь купе, крикнула: — Как ты меня достал, Билли! Я сама поеду, ты мне не указ, понял!       Изнутри ей доносились ответы, но разобрать их было крайне сложно, но даже девочку разговор, походу, не интересовал. Она развернулась, вся раскрасневшаяся, и тяжелыми шагами направилась в их сторону, смотря в пол. В какой-то момент она подняла взгляд и заметила следящих за ней мальчиков. Девочка замерла, посмотрев на них в ответ, и правая бровь её в недоумении выгнулась. — Чего уставились на меня, психи? — Затем её глаза зацепились за кого-то из них, и внутрь голубых глаз снова вселились огоньки злости. — Снова ты… — тихо начала она, но затихла. Вероятно, девочка хотела ещё что-то сказать, но вместо этого развернулась к дверям купе, у которого остановилась, и сделала шаг внутрь, приподняв руку. — Хэй!       Дальше её слышно не было: она закрыла за собой дверь. Мальчики переглянулись и сели обратно на диван. — Странно, на кого она так смотрела? Сзади никого не было вроде, — начал Лукас. — На меня, — раздраженно ответил Майк, с его лица пропало всё хорошее, что было до этого. — Ещё на вокзале она меня на своей магловской штуке чуть не переехала. — Неправда, — тихо сказал Уилл, — она тебя еле задела, а ты так на неё, тебе просто надо было на ком-то спустить злость… — В смысле задела? Она мне чуть ногу не отдавила! — перебил Майк, Уилл хотел что-то добавить, но решил отступить. — Ты, вообще, на чьей стороне, Уилл? Да, может, мне и нужно было спустить на ком-то злость, ведь, знаете, у меня не очень хорошо начался день. Я поссорился с Ричи, и он украл у меня тост, да и Нэнси что-то там творила. Ужаснейшее утро! К тому же она реально какая-то странная, ходит здесь по всему вагону кричит, что это, вообще, такое? — Мне кажется, она прикольная, — добавил Дастин и выпятил нижнюю губу, тем самым показывая, что он чуть не согласен с мнением Майка. — Прикольная? Как ты это понял, посмотрев на неё? — заговорил Майк. — Да! — смеясь, сказал Лукас. — Она показывала кому-то фак, и у неё есть скейтборд! Это круто! — Кто? — Майк забыл о злости, потому что пытался понять, что значат слова, которые использовал его друг. — Скейтборд, ну это такой магловский транспорт, доска с четырьмя колесами, а фак… Фак это жест, вот такой. — Лукас выставил в сторону друзей средний палец. — Жест показывает злость, пренебрежение. Говорит, якобы, да пошёл ты! Вот так, поэтому она крутая. А ещё она сказала, что мы психи, это смешно. — Это ни капельки не смешно! Она меня раздражает. Я только вот понять не могу, как вы узнали, что она крутая, один раз на неё посмотрев. — Ну не знаю, не знаю, — задумчиво пробормотал Лукас, про себя смеясь и вспоминая, как его друг Майк, говорящий подобное, забрал домой девочку с улицы.       Проехав ещё какое-то время, более детально послушав про то, как Майк познакомился с этой девочкой на вокзале, про себя посмеявшись с вздохов Уилла, Лукас вновь стал медленно проваливаться в воспоминания о прошлой зиме. Солнце клонилось к горизонту — ехать оставалось не так много. Комната наполнялась оранжевым светом, небо наверху густело и наливалось темно-синим, словно новый синяк, за окном стали всё чаще проноситься холмы, наполненные овечками и высокой никогда не стриженой травой. От ветра она клонилась вбок и вновь возвращалась в ровное положение, чуть ли не пряча за собой пастухов, собак и овец. Чайки рывками летели, обгоняя одна другую, на пути к, наверное, морю — или целому океану! — и кучам соленой рыбы. Чайки птицы странные и громкие, но, выгибаясь буквой «в» в далекой тишине, казались не такими уж и необычными, да и вообще глухими казались они. Все они, те внизу, в полях, проносились быстро, оставаясь в памяти многоцветными пятнами, но если постараться и напрячь зрение, то чья-то мордочка могла плотно зацепиться за голову и проехать с тобой сколько тебе угодно. Родная Шотландия. Кажется, что весь поезд уже пропитался её запахом, окутался ковром травы и ползёт, словно дождевой червячок, по рельсам. Купе наполнилось цветами и настоящим запахом этой местности — влагой. На окнах появились первые капельки — ехать в дождь одно удовольствие. Классно было бы остановить поезд и пойти побегать в поле, полежать в нём, побегать за овцами, поиграть с собаками, долго бежать, не зная куда, быстрее ветра и звука, кричащего и просящего тебя вернуться в вагон, устроить пикник, пособирать цветы. Может, вручил бы он той девочке букет, чтобы она так не расстраивалась. Потом уже под вечер доехал бы до школы и повалился бы в кровать с ощущением не зря прожитого дня и жизни, впрочем, тоже. Стоило девочку, наверное, к ним в купе позвать. Майк бы не захотел, да и она бы вряд ли выдержала таких соседей. Но. Попробовать всё-таки стоило. Он же джентльмен!       Овечки призваны в мир, чтобы помогать всем, кроме самих овечек, засыпать, считая их. Начал засыпать и Лукас.       Зацепившись в голове за образ раздраженной незнакомки, отпечатавшейся внутри ярким красным огоньком, золотистой птички, быстро перемещающейся из одного места в другое, голова Лукаса проделала путь, представив, как он с этой девчонкой мог бы совершенно случайно усесться за парту, поболтать, стать другом по парте, она бы как-нибудь придумала ему кличку, которую бы постоянно использовала, или он разок встретил бы её в столовой, когда его друзья ещё не пришли, сел бы с ней за один стол, разговорился, прошелся бы куда-то, могло быть ещё так, что они бы попали в один факультет и его приставили бы проводить ей экскурсию, но обычно на такие должности ставили старост, так что он был в пролёте, может быть они бы столкнулись в коридоре, в которых она бы без конца путалась, или сели бы рядом на матче по квиддичу и болели бы за факультет, не суть даже за какой, главное, вместе. Как-то они бы стали общаться и через неопределённое время он бы схватил её за руку по «никому не понятно, как случившемуся» столкновению пальцев, далее они бы стали чаще держаться за руки, почти постоянно — боясь, что ладошки потеют. А когда-нибудь в середине или конце осени он бы, прогуливаясь с ней по тропинке, остановился бы, улыбался тому, как она пытается понять, что происходит, а потом бы резко поцеловал. Может быть зимой, незадолго до отъезда домой, он, пока она будет жаловаться на холод и трястись, обнимет её и поцелует. Может быть, даже она первая его поцелует, пока он будет на что-то очень задумчиво злиться, подпрыгнет к нему и поцелует, а он даже не заметит сразу. Она подлетит к нему, как сниджет, сверкнет глазками и сразу же отскочит, словно ничего и не было. Она похожа на опытную в этих деле, да и намного более уверенную. Вполне может быть, что им понадобиться целый год для достижения цели, и она легонько коснется его губ, прямо на выходе из вагона, точнее за углом от двери, чтобы никто не увидел, скажет ему остановиться и вот, как холодное молоко к губам. Эх, мечты-мечты.       Ещё посмаковав эти не существовавшие воспоминания, Лукас подумал о том, успел ли Майк перехватить свой первый поцелуй с Эл. Наверняка, где-то там, пока его друзья занимались операцией «Вывезти нелегала» спрятался с ней под кроваткой и целовался или — как он это называл — заботился. Сначала Майк, конечно, вместе со всеми придумал план про то, как всё будет — это было не так сложно. Они каким-то образом найдут ингредиенты, сварят несколько порций зелья невидимости и таким образом проведут Эл на поезд, затем Майк заберет её к себе домой, а там уже постарается всё объяснить маме, которая — точно, стопроцентно! — его поймет и примет решение, что с девочкой делать.       Выполнением плана занимались, конечно же, остальные, ведь за девочкой нужен был присмотр, чтобы её никто случаем не обнаружил. Хоть нашли Эл на утро после её перемещения из леса в школу, никто не отчаялся. Ричи, узнавший обо всем через очень малоприятные события, не стал никому ничего рассказывать: сохранность девочки была ему намного важнее.       Дастин самостоятельно поставил себя отвечать за поиск ингредиентов, хоть изначально это должны были делать они трое. В течение двух часов, что Уилл с Лукасом провели в изучении законов и приблизительного наказания, которое они могут получить, если их поймают, и размышлениях над тем, как объяснить всё родителям в плачевном исходе, явился мелкий воришка. Дастин прибежал к ним с рюкзаком, из которого чудом не вываливались колбочки, и встал посреди прохода, составленного из книжных полок. Он весь светился, а на все вопросы говорил, что мастерски пробрался в медкрыло и кабинет травологии. Лукас, понимая опасность их нахождения посреди библиотеки, стал быстренько выпихивать Дастина в сторону туалета, одновременно прося Уилла захватить книжку по зельеварению и спускаться в неиспользуемый туалет на втором этаже. Там, среди вони и призраков, они потратили всю оставшуюся половину дня на приготовление зелья. Сварили они всего лишь одну порцию, но даже не были уверены, сработает ли она. На ужин они опоздали, так как долго спорили, кто понесет драгоценную колбу, Дастин или Лукас, выиграл второй. После отбоя, когда Бен вместе с остальными сожителями стал похрапывать, Майк протестировал зелье, и Эл на пару часов пропала с его влюбленных глаз. Следующие дни тройка проводила, убегая по звонку последнего урока в женский туалет, варя зелье, одно конкретное, драгоценное зелье. Лукас в какой-то момент даже допустил мысль, что с такими внеурочными практиками он сможет стать чуть ли не первым по зельям, если ещё не стал. Домашних заданий почти не задавали, а если их и давали, то Майк делал немногочисленную работу за всю четверку. К решающему судьбы вечеру, то есть за четырнадцать часов до отъезда на руках у них было четыре порции, от восьми часов невидимости. Они успели закончить всё ещё до ужина и побежали в комнату Майка, ещё разок обсудить план. Всё должно было сработать, как по часам. В карете и купе стандартно места на четверых, никого лишнего к ним не подсадят.       Поужинав и послушав наставления директора, они разошлись каждый по своей комнате, но никто, наверняка, в ту ночь нормально не спал. Лукас всё ворочался, прокручивал всё, что только можно, предполагал. Что если их найдет преподаватель? Бабушка, раздающая конфеты, спросит, что это за ребенок? Вдруг у кого-то будет ультразрение, как у Супермена, и их раскроют за секунду? Что если зелий не хватит? Что они скажут родителям, а в особенности маме Майка? Вдруг она узнает, что у неё летом, около недели жила незнакомая ей девочка? Что её мальчики во всем таком связанны?       Утро наступило быстрее, чем ожидалось. Наверняка, Лукас в какой-то миг просто провалился от усталости и нервов в легкий дрем. На улице темно, может, это конец света и никто никуда не едет, за каждым по отдельности заезжают родители? Они обокрали медпункт и кабинет травологии, пока никто не заметил, но потом — столько шума будет. Пора на завтрак, а коленки трясутся, как же он поднимется из своего подземелья. Ричи на него не смотрит, знаете же, что он вместе с Майком. Лукас в какой-то момент думает, может, догнать Ричи, объяснить ему, на что злится его брат, что им нужно просто всё обсудить, сказать, что Майк не специально, что он там себе что-то надумал, но это неправильно. Но с чего бы Ричи его слушать, вот и друзья Ричи подскакивают, он радуется. Лукас продолжает идти один. В горле сухо и холодно, словно стены замка куда-то пропали, хотят заморозить его, чтобы он умер здесь, не доходя до завтрака даже, не поев перед смертью любимый банановый пирог, который прекрасно готовила его мама и который в школе тоже давали, не такой, конечно, прекрасный как мамин, но всё равно вкусный. Его трусило, мурашки, словно по расписанию, каждые три минуты пробегали по его ногам и рукам. Надо кофе. Мама говорила, что он ещё маленький, но надо повзрослеть на пару часиков, возмужать, представить себя главным героем книги, бесстрашным и неотразимым.       Кофе невкусный. Ужасно горький. Кривится. Льет молоко и кладет сахар. Получше. Льет ещё. Терпимо. Пьет. Легонько сёрбает. Кусок в горло не лезет, но есть надо, сладкое в поезде тоже плохой вариант обеда. Тянется к банановому пирогу, но останавливается на полпути. Слишком плохое настроение для пирога. Пирог надо кушать в хорошем или ужасном настроении. Если хочется плакать или смеяться, тогда пирог подходит. Но когда ты не чувствуешь себя в своём теле от нервов, лучше не есть, только убьешь в себе любовь к пирогу. Берет кусок хлеба. Медленно, вдумчиво мажет масло. Старается, чтобы везде было одинаково, вдавливает масло. Смотрит на него и думает. Слишком много масла, оно даже выше, чем хлеб. Поздно уже что-то делать. Кусает. Ничего. Смотрит по сторонам. Видит жареные яйца, интересно. Забирает себе кусок с несколькими помидорами, складывает в четыре раза и кладёт на хлеб. Закрывает бутерброд ещё одним куском хлеба и начинает есть. Неплохо. Запивает кофе, уже не кривится.       Девочка всё время была справа от Майка и держалась с ним за карандаш. Он всё время боялся, что Эл куда-то пропадет и их потеряет, поэтому они держаться за карандаш, почти полностью спрятанный под рукавом мантии. На девочке вся одежда Майка, свитер, штаны, носки и ещё кофта внизу, только обувь Уилла, потому что у него самая маленькая нога. На ней даже есть мантия, чтобы в случае чего выдать её за ученицу. Все четверо плюс один они держаться позади всех, чтобы Эл не отнесло толпой.       Они в карете. Вдох. «Эл, ты здесь?» — спрашивает Майк. «Да», — раздается тихо её голос. Они смеются и радуются. Обнимаются друг с другом, жмут руки. Первый этап пройден. Кареты трогаются, всё хорошо, всё пройдёт на отлично.       Пробираясь сквозь толпу, Лукас и Дастин спешат занять купе, пока где-то там сзади Уилл, Майк и невидимая Эл медленно пробираются к поезду. Купе занято, никто не смеет сюда ступить кроме их друзей. Мимо проносятся дети, заглядывают к ним, расстраиваются и бегут дальше. Вскоре появляются и остальные. Карандаш чуть выглядывает, все они очень надеются, что на другом конце его держит бледная рука девочки. Все они сидят, затаив дыхание. Поезд стоит. Дверь закрыта. Эл с ними. Доносится гул соседних купе и оповещающих что-то кондукторов.       Поезд дергается с места, чересчур резко для нервных одиннадцатилеток. Всё. Свобода. Эл в поезде, движущимся в Лондон, вместе с ними. Радостные крики вылетают из ртов, как вздохи усталости. Никто даже не догадывается о том, что они провернули. Ладони прижимаются к лицу. Они спасли её, дали ей шанс на хорошую жизнь. Глаза смотрят вокруг — не верят. Они смогли! Смогли!       Они кричат, падают на спинки диванчиков и сразу сползают с них, чуть не роняя голову на пол. Мир за окном проносится мимо с бешеной скоростью. Эл и моргнуть не успеет, как очутиться у себя дома. Не верится ей, вот она и моргает, только медленно-медленно. Наверняка, тоже не спала, не понимала, что её ждет, ворочалась и боялась, что навлечет беду на друзей и Майка. Все боялись опасности. Но теперь, когда всё сложное позади, постепенно перестаешь чувствовать страх, лишь усталость, ноги не уверенно стоят на полу, а лишь легонько на него опираются, руки сами собой укладываются, голова клонится вбок, пальцы уже не стараются прощупать материю, на которой лежат, они сливаются с обтянутым тканью диваном. Шум, где раньше каждый голос звучал отдельно, теперь скорее отдавал легким шипением где-то сзади, там, куда оборачиваться предельно лень. Глаза засматриваются на пролетающие облака, такие большие, мягкие, пушистые, медленные, спокойные. Они такие же белые, как и летом. Зимнее небо бледное, уставшее, не всегда приятное на вид, что глаза побаливают, а вот облака такие же приветливые и ласковые. Они, наверняка, такие удобные. Вот бы взять метлу подлететь к облаку, сесть на него и лежать, лежать, например, в шесть вечера летом. Взял себе чашек черного чая с капельками молока, кусок бананового пирога и не страшны тебе никакие жизненные преграды. Птицам хорошо, птицы, уж точно, так каждый вечер делают. Летают себе целый день, окутанные веселым ветерком, вниз-вверх, вниз-вверх, устали — присели на свободное облако и отдыхают за чашечкой и кусочком. Но облаков мало, а птиц много. Хотя облака большие, а птицы — маленькие. Может, у них есть какой-то график лежания на облаках? Точно есть, есть у каждой птицы свои любимые облака и виды, которые они каждый понедельники по птичьему телефону резервируют. Одному человеческому мальчику Лукасу облачко, конечно, найдется, какая-то добрая птичка обязательно уступит, сядет рядом с ним, опустит работавшие целый день крылышки, предложит ему чего-то выпить или съесть и запоёт. И будет он, Лукас Синклер, сидеть на облаке и… Шторки век захлопываются всё продолжительнее. Темнота, счастье и покой окутывают купе, словно сладкий запах какао.Всё купе проваливается в крепкий сон.       Лукас, как, наверное, и все остальные, проснулся от шума. Он нашёл себя в сидячем положении, щека упиралась в кулак, локоть в подоконник. Он поморгал. Дастин улегся на диван, головой почти лежал на ногах Лукаса. Протерев глаза, он увидел ещё не до конца очнувшихся Уилла и Майка, положивших головы друг на друга. На коленях Уилера спала Эл. Эл. Мерлин, её же видно! Они все уснули и забыли дать ей ещё зелья. Поезд движется? Нет! — Майк! Майк! Проснись! — Лукас вскочил с места и стал трясти Уилера за плечи, нельзя было терять ни минуты. — Майк! Где зелье? Её сейчас кто-то увидит! Майк!       Он, наконец, проснулся и быстро стал шарить по карманам. Эл тоже медленно раскрыла глаза, но заметив панику, вскочила и пыталась что-то спросить. — Сейчас не до вопросов, Эл! Вот, держи, пей, быстрее! Мы что уже на вокзале? — бормотал Майк, то повышая, то понижая интонацию.       В секунду Эл снова стала невидимой, и Майк с Лукасом смогли спокойно вернутся на свои места. Уилл и Дастин, оклемавшись, спросили, почему никто не выходит из поезда. И вэту же секунду, словно отвечая на их вопрос, раздался голос. — Прошу всех не паниковать. Это всего лишь меры предосторожности. Детей в течение нескольких минут отпустят домой. — Чей-то строгий, раздраженный количеством криков голос доносился с платформы.       Майк дернул ручку двери, но она не поддавалась. Их закрыли. Зачем? Выглянув в окно, они не увидели ничего не обычного. Толпа взрослых и маленьких детей стояла, давя саму себя, и пыталась что-то разглядеть в окнах. — Видишь что-то? — поинтересовался Майк. — Обычная толпа, хотя погоди… — Лукас замер, прижался к окну и старался разглядеть вход в вагон. — Нет, ничего не вижу.       Посидев так ещё какое-то время и послушав повторяющиеся нотации голоса, они услышали шаги, тяжелые и серьезные. Дверь их купе раскрылась. Перед ними стоял офицер. Его длинное сухое лицо смотрело на них почти что пренебрежительно. Черная мантия, черная шляпа, черная рубашка и черные штаны, высокие черные ботинки и такие же черные строгие глаза — такая форма у работников Службы безопасности магов. Мужчина достал из кармана палочку и прошептал какое-то заклятие. В одно мгновение в купе стало на одного человека больше. Эл стала видна всем, но в особенности офицеру. Вмиг лицо его, словно расслабилось и стало чуть насмешливое. Брови резко подскочили вверх и вновь вернулись в положение смирно. Офицер сделал шаг из купе и посмотрел налево. — Хоп! Хоп, идите сюда! Нет, нет, здесь дело серьезно. Только что снял заклятия и тут ещё один ребенок появился! Да, да, целый один ребенок.       Мужчина сделал ещё один шаг назад, встав под стенкой в коридоре и, вероятно, готовясь пропускать кого-то внутрь. Сильные, злые шаги послышались из того конца. Казалось, вот она идет — сама смерть. Может, ещё не поздно сбежать через окно? Глупо было бы с их стороны, не закрыть с помощью магии окна, если уже закрыли двери. Пробовать он даже не будет. Шаги всё приближались и приближались.       И вот перед ними стоит сам глава операции. С густой бородой и метающими искры глазами перед ними стоял Джим Хоппер. Лукас знал, как его зовут, от родителей, они уважали его и говорили, что он очень много сделал для безопасности магов. Но теперь казалось, что ему абсолютно плевать на честь и он сможет голыми руками переломать им все кости. Все они нервно сглотнули, но смотрел Хоппер на одного, он смотрел на Майка. — Ну что наигрались детешки?       Грудь его вздымалась высоко, он говорил тихо и устрашающе. — Это, чтобы ты мне ничего здесь не вытворила.       Он вытащил палочку и шепотом что-то проговорив, обезопасил себя. Эл пыталась что-то сделать, но собственные силы были ей не подвластны. — Сейчас, — голос его резко стал громче, — вы по одному не спеша будете выходить отсюда, показывать офицеру на выходе из вагона свои документы, а потом вас будут передавать в руки родителям. Сегодня проведете день с семьей, отдохнете, а завтра в десять утра ровно я жду каждого из вас в Министерстве магии, будете мне всё рассказывать и получать соответствующее наказание. А ты, подружка, — голова его наклонился в сторону Эл, — сегодня пойдешь со мной. — Вы не имеете права! — крикнул Майк. — Как это не имею? — ласково начал Джим, затем резко напрягся и закричал: — На всё у меня есть право, Уилер! — Вздохнул. — Вам всё понятно? — В ответ тишина и растерянные взгляды. — Я спрашиваю: вам всё понятно? — повторил он, жестче. — Да, сэр. — Вот и отлично. Теперь выметайтесь отсюда, мальчики! Ну! По одному, быстрее! Фрэнсис, проводи их. Уилер, вставай! Чего это ты уселся? Вставай, парень. А где твой брат? Не хочешь говорить? Поссорились? Ну, ничего, ты завтра тоже его возьми. Хочешь, чтобы я тебя силой поднял? Хочешь?       Он схватил Майка за плечо и поставил напротив себя. — Послушай, парень, думаешь, ты такой умный, смог провести подружку незамеченной и прочее. Не брыкайся! Знай, тебе крупно не повезло, парень. Если бы не утреннее нападение, то меня бы здесь не было, но так случилось. Считаешь, что я плохой, злой дядька! Думай так дальше, мне плевать, парень. Ты, наверное, думаешь, что знаешь всю правду. Знаешь, сколько всего натворила твоя подружка, пока тебя не было?       По щекам Майка стали течь слезы. — Знаешь? Наверное, нет. Она вряд ли тебе сказала, как до тебя добралась, да? Ну-ну. Но это всё завтра. Хороших праздников, Уилер! Парни, уведите мальца.       Схватив его за руки, два офицера тащили Майка к выходу. — Что вы делаете? — кричал Майк, стараясь отбиться от мужчин. — Отпустите меня! Отпустите!       Слезы градом бежали по его щекам, он почти ничего не видел. Внутри купе, вжавшись как можно сильнее в диван, так и сидела… — Эл! Эл!