Фантастика не бывает проста

Предлагаю песню beach house — space song, лучше, если вы с компа, вообще этот вариант https://www.youtube.com/watch?v=QCIGciNcCbU — Майк!       Где-то разбилось стекло. Вокруг всё черное. Не темное, нет, черное. Плеск воды. Он поднимает ногу и видит, как по ботинку стекает вода, но как будто и она, что-то напоминающее воду, но намного гуще, словно мёд. Он наклоняется, трогает это черное. Вода, самая обычная вода, лишь только чересчур густая, прозрачна вода, сладкая. Черная она из-за черного под ним, над ним и вокруг него. Он оглядывается назад, смотрит направо и налево: конца этому нет. Он падает на колени и пытается схватиться за пол, бьет в него ладонями. Стекло это словно какое-то стекло, невероятно твердое, но столь же звучное. Он давит на него, но то не прогибается, ударяет по нему — ничего, кроме пульсирующей боли в руках, которых он не видит. Бьет ими, чувствует их, но не видит. Продолжает прозрачными руками бить о прозрачную густую воду, пока не слышит: — Майк!       Он резко поднимает голову, пытаясь понять откуда исходит крик о помощи. Поднимается с колен, совершенно не обращая внимания на промокшие штаны и не чувствую неприятную липкость рук и ног. Эл. Это кричит Эл, она в опасности и зовёт его, своего Майка, на помощь. Её голос расходиться повсюду эхом и звучит ещё сильнее в голове, будто она там, внутри него, пытается вырваться. Он решает, что стоять на месте нельзя, нужно двигаться, но, не успев сделать и шага, врезается лбом во что-то, прозрачное нечто. Он осторожно касается руками лба и окружающей его действительности и с горестью понимает, что окружен. Конца или начала этой колбы нет, не понятна высота и толщина сего странного сооружения. — Эл!       Он кричит. Тарабанит в колбу, надеясь разбить её. Он прыгает, пытаясь перепрыгнуть сооружение, возведенное вокруг него, словно подопытной крыски в кабинете трансфигурации, над которой издевается Ричи. Вскоре он начинает плакать. Слёзы отчаянья градом текут по его щекам. Он вытирает их, не желая, чтобы она видела его слабым, когда найдёт, но остановить это не в его силах. Вокруг всё такое же черное. Он не сдается, продолжает кричать, но Эл будто совсем его не слышит. Он слышит плеск воды: она куда-то бежит. Может от кого-то? Крики на какое-то время прекращаются, но это никак не усмиряет его желание выбраться. Он продолжает биться всем телом, ногами или руками о колбу, вдруг замечая как уровень воды вокруг растёт. От его слёз? Неужели он настолько сильно плачет и его слёзы настолько велики, что он может сам в них утонуть. Здесь точно слезами не поможешь делу, а только усугубишь его — утопившись, если это возможно. Он, нервно сглотнув, продолжает бить и вскоре до него доходит, что это всё без толку, ведь у него не достаточно сил. Он рвёт волосы на голове, продолжает кричать в пустоту. Снова бьет стенки колбы, будто за пару минут что-то изменилось. Вскоре разноситься последний, самый душераздирающий, пронизывающий до самых костей вопль. — Майк!       Голова резко оторвалась от подушки. Очередной кошмар. Холодный пот облепил его, словно тонкая жвачка с солоноватым вкусом. Слёзы застыли на щеках, неприятно оттягивая кожу. Теперь ему легче: он проснулся. С утра, как всегда после подобного, будет трещать голова и завтрак не будет лезть в горло. Он привстал на локтях и посмотрел по сторонам, еле различая действительность, в которую только что вернулся. Это его комната, его кровать? Сколько ночей он здесь уже проспал и не доспал? Темно было из-за балдахинов, слабо прошептал рассудок. Точно! Они же на ночь их закрывают. Отодвинув желтую штору он посмотрел в сторону дружка Ричи и его соседа по комнате Бена. На магловских часах, покоящихся на его прикроватной тумбочке и беззвучно отбивающих минуты и секунды, которые он мог провести в объятиях мягкой белой подушки, можно было рассмотреть время: до подъема осталось не так долго. Его взгляд, кочуя по переплетающимся ножкам тумбочки, украшенных различными факультетскими символами, спустился к длинному шерстяному коврику, на котором покоились, ожидая медвежьих ног своего хозяина, зеленые тапочки.       Не то чтобы Бенджамин сильно напоминал медведя, он даже не был громким или косолапым, но он любил мед — да так, что увидеть его пьющим чай и не заедающим каждый глоток медом или не поливающим этим самым медом умеренную стопку блинов было просто невозможно! — и, грубо говоря, был большим. Его друг Дастин тоже был чуть плотнее своих сверстников, но лишь самую малость, которая проявлялась лишь в огромных его щечках и животе, чуть выпирающем, когда он потягивался перед или после длинной скучной лекции по магической истории. А вот Бен был прямо-таки толстым, пухлые руки и шея, огромные щеки и такой — как сказать? — заплывший живот, который Майку — к счастью ли, к сожалению ли? — пришлось увидеть лишь единожды. Не трудно было заметить, что его обладатель стесняется своих размеров и переодевается исключительно в ванной, либо в отдыхающей от детей комнате. (Когда Майку довелось увидеть его фигуру без одежды, Бен переодевался в комнате, не ждавшей посетителей. Он, ярко розовеющий на фоне желтой комнаты, тогда притиснул к огромному телу тонкий свитер: на дворе были первые холодные деньки сентября, середина третьей недели учебы, если быть точнее. Бен быстро натянул темно-зеленую тканюшку, пока Майк искал новую упаковку чернил, потому что предыдущую где-то посеял по пути в библиотеку; как потом оказалось, чернильницу просто ради забавы забрал Ричи. Майк тогда увидел много, особенно в течении пары секунд, что его стеснительный сосед оттягивал ткань вниз по своему пузу. Не то чтобы это событие разделило его жизнь на до и после, но вся неловкость сложившейся ситуации повисла в комнате и между ними до конца дня, если не больше. Майку было сложно оценить, насколько сильно это повлияло на них обоих). С чего бы это Майку уделять столько внимания чьему-то внешнему виду? Действительно, незачем, но не секретом было и то, что это доставляло Бену кучу неудобств, таких как частая одышка, интенсивное потоотделение, стекающее чуть ли не ручьем по широкому лбу, как тогда, во время уроков полёта на метлах (именно после того урока мальчику и нескольких посещений медкрыла в просьбах о мази от растяжения в районе правого локтя и надрыва мениска — вся их комната тогда узнала новое слово и пострадавший действительно какое-то прихрамывал — его сосед затесался в компанию Ричи и его друзей), и — что является, поистине, самой ужасной причиной! — приставания уже успевшего прославиться среди первокурсников Генри Бауэрса. Много про него Майк не знает: ему каким-то образом посчастливилось не попасть в круг его интересов — не исключено, что только пока. Всё, что он имел честь знать, доставалось путём пересказываний от Бена, если тот вообще решался заговорить с ним.       Бен был непонятным для Майка субъектом, хоть по идеи они должны быть достаточно схожи, раз их распределили в один факультет — они смотрят на мир одинаково, но с ними это так не работало. Бен был чересчур в себе и почти не реагировал на окружающий мир, взять того же Генри Бауэрса, его нападки он воспринимал будто должное, а такое, знаете ли, просто недопустимо! Ещё Бен постоянно писал что-то в своем дневнике, который таскал с собой. Он этими необдуманными действиями будто призывал всех, стоя возле дамблдоровской золотой трибуны и усилив свой голос с помощью заклинания, чтобы все-все, даже глухие, его слышали, призывал всех любознательных задир и обычных учеников заглядывать при любой удобно подвернувшейся возможности в его миленький обтянутый кожей дневничок. Что интересно, несколько раз подглядывая за тем, что, или точнее, как его сосед заполняет старенькие страницы — его определенно тянуло на антиквариат или это было то, что он смог найти у себя на чердаке, как в случае Дастина, Майк приметил стихи. Не потому что нарочно открыл записи, а благодаря особенности лирики. Бен записывал лишь пару слов, не доходя до стыка листиков, но это происходило не часто, потому что он вероятно писал какие-то странные стихи, не создавая при этом тонкий столбик, как должны делать нормальные стихи; изредка Майк думал над тем, что это всё-таки могли быть не стихи, а заметки по поводу чего-то или кого-то, но уж точно не обычная проза — он судил по себе, проза думается и пишется не так, как это делает Хэнксом. Но после всех таких раздумий случалось то, по чему можно было с полной уверенностью сказать, что он поэт: он приподнимал своё лицо от бумаги, потуплял взгляд и одними губами что-то произносил, легонько качая головой и изредка помогая рукой с пером. Это было забавно и, вероятно, доступно одному ему, так как его остальным соседям Джеймсу и Кэмерону было не до этого, да и вряд ли он при них бы что-то записывал — странные в плохом смысле они были, и ещё потому что писал он только в комнате, не ощущая, наверное, такую же свободу самовыражения где-либо ещё, хотя никто не отменял вероятности того, что он мог писать ещё где-то, где Майк его не видел, но и не видел никто другой, а значит, факт остается фактом, хоть старший из сыновей Уиллеров не был другом Бену, он всё-таки занимал необычайно важную и странную должность в его душе, будучи единственным призрачным наблюдателем его творческих порывов.       Он снова вспомнил о медвежьих тапочках и постарался сконцентрировать на них взгляд. Он вспомнил об отсутствии тапочек у Эл, как напоминание о её отрешенности от мира: у кого нет тапочек — у того нет дома. Эл. Эл. Эл. Что же с ней? Сколько же ночей она не дала ему спать, заставляя мучиться в различных ужасающих догадках ожидающей её судьбы? Всё закончилось? Хорошо ли, что оно закончилось и хорошо ли закончилось? Что с ней теперь? Жива ли она? Как она себя чувствует? Помнит ли о нём, скучает ли?       Часто лежа в кровати, ему представлялся её сидящий на коленках около его кровати силуэт. Он мечтал о том, что однажды проснётся от очередного кошмара, твердящего ему, как же всё плохо и безнадежно, и увидит её. Он не поверит своим глазам, сначала часто заморгает, протрет несколько раз глаза, и, стоит его голове поверить в то, что он увидел, он стиснет её в самых крепких объятьях, будет твердить, как он по ней скучал и может быть сделает то, на что в прошлый раз не решился. Потом он отодвинет её от себя и будет долго смотреть в её лицо, сверяя, правильно ли он её запомнил, изменилась ли она. Он будет любоваться её красивыми карими глазами, скажет ей, какая она красивая и больше никогда не отпустит. Он придумает план, подключит своих друзей, постарается объяснить всё маме, она обязательно его поймет и примет её в семью. Они все вместе научать её разговаривать, чтобы они ночами и днями на пролёт могли болтать; играть в игры; писать, чтобы она могла писать ему романтичные письма; читать, чтобы она смогла читать его не менее романтичные ответы; научат всему, чего она не знает, покажут ей мир и все его прелести. Всё будет прекрасно, надо просто дождаться!       Шли дни, недели и даже месяцы, начинался девяносто второй день с последней их встречи и восемьдесят девятый день с того, как Эдди видел её живой в магазине, находящемся возле того самого обширного леса, который они ей показывали. У неё есть навыки выживания, что это значит? Протянет ли она до его приезда обратно? Сможет ли он потом найти её в том огромном лесу? Конечно найдёт, но разве будет он рад найденному? Через пару недель станет совсем холодно, она просто-напросто замерзнет в тонкой кофточке, что они ей вручили в разгар лета. Может она смогла найти где-то куртку, на свалке или ещё где-то? Может её нашёл кто-то добрый, приютил? Очень маловероятно, что она станет кому-то доверять, хотя она доверилась им. Может это что-то значит? Вдруг её поймали во время очередной вылазки, заперли где-то или вернули в предыдущее место жительства? Может на неё напали дикие звери или она отравилась? Может ей повезло найти Хоппера? Всё это лишь догадки, ни одну из которых он не может доказать или полностью опровергнуть.       Он опустил голову обратно на подушку, изо всех сил сдерживая подступившие к глазам слёзы, но успокоиться не смог. Майк стал отчаянно всхлипывать, зажимая рот рукой, чтобы не показаться никому из своих соседей жалким мальчишкой, плачущим с утра пораньше. Слезы, не смотря на пышущую гордость, градом лились, и он давно потерял смысл их вытирать, давая им стекать по щекам на шею и дальше на ворот пижамной рубашки. Подушка промокла. Почему в мире царит подобная несправедливость? За что она должна страдать? За что он должен страдать от безысходности своего положения? Почему он не может просто помочь ей? Разве она не достаточно пережила за всю свою жизнь, разве она не достойна хоть капли чего-то хорошего? Разве она не может учиться в обычной магловской школе или даже в Хогвартсе, сидя с ним за одной партой? Да даже если не с ним. Главное, знать, что она в порядке. Может это он во всём виноват? Из-за того, что он привёл её тогда в дом? Нет-нет, иначе бы она не выжила? Правда? Откуда ты можешь знать, может она нашла бы себе кого-то намного более ответственного? Почему этот Хоппер не предложил свою помощь? Да нет, он сказал бы, что ему и так есть чем заняться или, что хуже, использовал бы её для собственных целей, чтобы доказать Министерству правдивость своих исследований. Никому не стоит доверять, никто не хотел ей помочь просто так, не получив ничего взамен. Может быть всё это случилось из-за идеи Ричи показать ей окрестности, ведь если бы не он, те бы фургоны никогда бы их не увидели вместе с ней, не нашли бы их дом среди кучи одинаковых и не вынудили бы её сбежать? Как они вообще их нашли, они же не официальные жители окрестностей, нигде у маглов нет про них информации? Всё это очень странно. Может они каким-то образом увидели, как они выходили из машины? Невозможно. Но как? Даже если это и есть правда, что их нашли только из-за того, что они тогда вышли на улицу, и Ричи действительно виноват во всём этом, разве это уже имеет значение? Нет! Это уже случилось — её с ним нет! И не может быть. Но она могла бы быть рядом с ним сейчас, если бы не оболтус Ричи со своими идиотскими идейками! Жизнь — это череда случайностей. Тот день был бы обычным, если бы не случайность приведшая его и Эл в одну и ту же точку леса, именно его и её, не Ричи! Ричи там вообще не было, и не должно было быть! Если бы Ричи не стал спорить с Нэнси, она бы не узнала про Эл, не дала бы им одежду и не бы не вышли, а теперь Эл нет, и его дорогая сестрица может ещё кому-нибудь рассказать, чтобы развеселиться. Кто её сдерживает? Да и Ричи направо и налево разбрасывается этой историей, как будто это очередной анекдот! Во всём виноват Ричи. Ричи. Ричи. Ричи. Мерлинова борода! В чём таком провинился он, чтобы заслужить подобное наказание? В чём провинились его мама и папа, его младшая сестра, ещё, к счастью, не понимающая всей величины проблемы? В чём в конце концов провинилась Эл? За что ей достался после всех бед ещё и Ричи, растоптавший единственный лучик надежды на хорошую жизнь?       Да, Майк и сам рассказал Лукасу и Дастину, но лишь после длительной дружбы в три недели и уверенности в том, что они воспримут его правильно и будут держать язык за зубами, но он не мог держать эту важнейшую деталь собственной биографии в тайне, друзья не врут, а умышленно скрывать правду — врать. Конечно, Лукас сначала скептично отнесся к тому, что Майк без задней мысли привёл в дом незнакомого человека, да ещё и непонятно как выглядевшего и имеющего сверхспособности, не подлежащие законам магии, как он сам выразился. Это немного разозлило его: как можно оставить человека на улице в одной футболке ещё и в лесу! В ответ ему доказывали, что он, конечно, прав, но нужно подумать, а не бросаться в добродетели и доверять всем подряд, ему также вскользь напомнили о трагичном событии, происходившем во времена их детства, после которого все маги должны были пересмотреть своё отношение и закрепить осторожность в массах. Тогда Майк впервые с кем-то поссорился. Не считая Ричи и Нэнси, они не брались в счёт по двум вполне простым и значащим причинам: собственной надоедливости и стечению обстоятельств, называющихся кровными узами и заставляющих их жить вместе и терпеть друг друга. Причём, несложно догадаться кто стоит первым в этом списке. Нэнси хоть и любила противоречить себе, своим раннее непоколебимым принципам и неписанным правилам примерного ученика Хогвартса, игнорировала подругу, ради какого-то парня, и бывала приставучей, но, в общем и целом, мало действовала на нервы. К словам в сторону защиты Барб, той самой бедной подруги Нэнси, можно добавить и то, что она принадлежала к факультету верности. Майк, с гордостью носящий тот же галстук, понимал, насколько тяжело ей приходилось и считал своим долгом никогда в жизни не поступать также отвратительно с друзьями, как одна капля чернил на белоснежной рубашке доблестной четы Уилеров, которую не вывести даже специальным заклинанием, можно только постараться прикрыть глаза. Ричи же, пока что не самое большое пятно, но сильно старающееся им быть, которое в будущем точно им станет, был отдельным разговором, который Майк даже не собирался начинать, потому что голова начнёт кипеть ещё в самом начале. Но если раньше терпеть его ещё можно было, да даже другом изредка назвать можно было, то после того, как Майк осознал содеянное им преступление, видеть что-то положительное удается всё сложнее. Да Ричи даже не пытается исправиться! Он продолжает доставать Майка по поводу и без, будто не видит, как ему плохо, будто он вместе с ним не пережил тоже самое. А может действительно не пережил? Для Ричи, наверняка, это была очередная игра, а когда игрушка надоела, он про неё просто напросто забыл! Но как же? Он же был рядом, когда они нашли Эл. Приносил ей одежду и лекарства. Ричи — Мерлин его за уши! — заботился о ней, искреннее! Что случилось? Почему он веселиться, как ни в чем не бывало? Шутит, смеется? Почему он преспокойно спит по ночам, не содрогаясь от дуновения ветра, прокравшегося сквозь полуприкрытое окно? Может это в Слизерине всё так просто? Может с Майком что-то не то? Нет, ну как же? С Майком что-то не то из-за того, что ему не плевать? Не плевать на судьбу девочки, которую он спас, которой он вместе с Ричи пообещал хорошую жизнь и не сдержал обещание, вытолкнув из окна подвала и уехав в свою магическую школу. Почему они не сказали ей вернуться через несколько дней? Потому что это было опасно. Опасно? Где же было опасно? Когда вы вчетвером вместе с Уиллом и Стэном играли в игры, забыв о ней или когда ели вкусную еду, когда она голодала? Тогда было опасно? Вы же волшебники, стерли бы память или сделали бы что-то с этими маглами, охотившимися за ней. Почему сейчас всё кажется таким очевидным, а тогда нет? Почему?       Почему Ричи так весело? Майк тоже хочет веселиться, проводить лучшее время в своей жизни в лучшей школе, но не может! Он тоже хочет задорно и сосредоточено варить зелья вместе с Дастином, смеяться с кем-то за обедом, может даже аккуратно перебегать к Лукасу, который тоже один сидит, искать всей группой тайные ходы, хорошо учиться, становиться гордостью школы, находить себе время поваляться на траве, помечтать, поупражняться в письме, учить всяким навыкам свою сову, опробовать всякие магловские штуки, про которые рассказывал Дастин, быть лучшим учеником в классе, читать новые книжки Руэла Коплифингилуса — его любимого писателя, француза, бывшего преподавателем в Шармбатоне и Махотокоро, французском и японском аналоге Хогвартса, так как безупречно знал не только японский и французский, но и мертвый магический язык иджшит, английский и немецкий, писал он приключенческие романы, которых за всю свою ещё не закончившуюся жизнь написал очень большое количество. Майк хотел жить, радоваться и в будущем стать как свой любимый писать, но на самом деле, проделывая все эти вещи чуть ли не ежедневно, он повторял себе, что не может радоваться, пока Эл в опасности, просто не может.       Стоит прекратить! Он снова вернулся к ссоре с Лукасом. Тогда он стал испытывать непонятное чувство в груди, скребущееся и малоприятное. Хоть они и не разговаривали приблизительно полдня с момента ссоры прямо перед ужином и до конца уроков, когда они все вместе как прилежные ученики трудились в библиотеке, следующего дня, ему всё равно было нечем занять себя, чтобы отвлечься от этого ощущения. Оно просто не уходило, сидело там, как какой-то голод, который можно прекратить лишь одним способом. Майк поспешил спросить про всё это у Уилла. С ним у них никогда не было разногласий, потому что его друг был самым неконфликтным человеком, которого он знал — знал он немного, но, как ему казалось, достаточно. — Это значит, что тебя тревожит, что Лукас чувствует, и тебе стоит пойти и извиниться за то, что ты назвал его бесчувственным кретином, — с легкой улыбкой ответил Уилл. — Он назвал меня идиотом, почему я буду перед ним извиняться? — возразил Майк. — Потому что ты первый его обозвал, и он отчасти прав. — Ты серьезно? — возмутился он, резко остановившись в коридоре, по которому они шли в сторону комнаты Майка, где он должен был покормить Маршал. — Абсолютно, и если, — Майк захотел его перебить, но остановился посреди слова, когда Уилл приподнял руку, — если ты захочешь меня перебить, то дай мне закончить. Для начала здесь нет одного правого. Идём, чего ты стоишь? Так вот Лукас прав, потому что это мог быть магический преступник или магл, которого ты спокойно привёл в дом, кишащий волшебниками. — Майк задумчиво смотрел на свои ноги, перебиравшие ступеньки. Левая. Правая. Левая. Правая. — Ладно, ты прав… — Э-э, — перебил его Уилл, — говорить это не мне надо, а Лукасу, это же его слова, которые ты видимо не услышал. — Он остановился, посмотрел на Майка, ожидая реакции и, получив одобрительный кивок, добавил: — Пойдём накормим твою совунью, — засмеялся мальчик.       Его друзья постоянно смеялись с того, что сова Майка оказалась девочкой, как им объяснил преподаватель Сильвиус Кеттлберн, когда на прошлый урок попросили принести своих сов для детального изучения. Он аж пыхтел от радости, что его Маршала посмотрят, наверняка, похвалят за надлежащий уход и прочее. Учитель же лишь подошёл, остановил Майка посреди его великолепного рассказа, уверил, что его Маршал девчонка, и пошёл к остальным ученикам, вероятно, подумав, что раз человек не может отличить самку от самца, то с ним нечего иметь дела. Ох как весело было всем его друзьям и как стыдно ему самому!       Вдруг зазвонил будильник, напоминавший Майку, что материальный мир всё ещё есть и может — ещё как может! — заставить его подлететь чуть ли не до потолка от испуга. Будильник у Бена звонил всегда раньше, чем у всех остальных, вполне нормальных людей — если тот же Уиллер подрывался не по собственной воле, то у Хэнксома, вероятно, была мазохистская наклонность, потому что он, как истинный эстет, должен был в полной мере ощутить себя и своё окружение в самом начале дня, во время чистки зубов, умывания лица и его промокания и в тяжелейшие периоды до завтрака, когда всё, что можно было сделать с собой, уже сделано, но переворачивать горы не получалось и не то, чтобы очень хотелось, потому что ничто в твоём теле не может нормально функционировать без важнейшего приёма пищи за день, как говорит каждая уважающая себя и традиции мать.       Майк, в мгновение выпрыгнув из одеял, в которые кутался от окружающей действительности, побежал в ванную и захлопнул за собой дверь. Стоит умыться, думал он, почистить зубы и постараться ещё вздремнуть — до завтрака оставалось около часа. Проделав всё вышесказанное и несколько раз грубо проходясь по собственной десне, от чего приходилось видеть в зеркале искривленное бледное лицо, с усеянным мелкими складочками длинным носом, Майк был выплюнут из отделанной бледно-голубой крупной и бело-оранжевой мелкой плиткой ванной комнаты в жерло залитой желтоватыми лучами спальни. Своего первого за весь день посетителя раковина ожидала увидеть в лице другого, много более приветливого и загорелого личика; первым за весь новый день он был, так как все жители этой небольшой округлой подвальной комнаты ещё не достигли того возраста, когда проваливаются в сон далеко после официального отбоя или встают из постели для полуночных исследований. Майк вышел обратно, сразу замечая Бена, сидящего и, возможно, записывающего свой сон или красоту восхода, который он из-за трещащей головы не мог по достоинству оценить. Брюнет, то есть уже очистивший десна от лишней плоти, кинул лирическому персонажу хилое «Привет», не сильно ожидая быть услышанным и удивляясь, когда в спину доносится удивительно светлое и будто не только что пробудившееся «А, доброе утро!». Видимо, даже среди волшебников существуют жаворонки и совы, которые имели особенность заводить себе подобных, страдать бессонницей и жаловаться на не желающее подстраиваться под них общество. Майк перед тем, как вернуться в прямоугольник созданный балдахинами, повернул голову к ответившему Бену и, улыбаясь уголком губ, благодарно кивнул. Хоть что-то в этом утре было хорошее, думал он, ложась на своё законное место, неужели он будет здесь просыпаться ещё шесть лет и семь месяцев? С уже приподнятым настроением он опустил голову на подушку и…       прикрыл глаза, стараясь воскресить образ восходящего зимнего солнца, взмывающего над затаившим дыхание миром, но не мог. Осталось лишь послевкусие, которое, к большому сожалению, не передать словами, но он надеялся, что если сильно напряжет память или вернётся в точку, с которой он это великолепие увидел, то его естество преспокойно выдаст соответствующий кадр, заставивший его задержать ногу на пути к каменному полу на долю секунды дольше, чем стоило бы в обычный день. Загоралась последняя веточка на дереве семестра тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, что означало, что уже утром пятницы большая часть учеников этого прелестного заведения будет на каретах съезжать по укрытым льдом дорожкам в сторону пыхтящего поезда.       Солнце сегодня выглянуло аж в семь пятьдесят восемь, за две минуты до завтрака, то есть в то время, когда Бен вместе со скулящей от раннего пробуждения Беверли шагал в сторону Большого зала. С каждым днем всё меньше и меньше детей приходило на завтрак вовремя, если вообще доходило до него, вылетая на первые пары за несколько секунд до их начала, затягивая на себе факультетский галстук и моля Мерлина о том, чтобы учитель подольше ел свой омлет с бобами. Он всегда такое подмечал, но не то чтобы сильно грустил от того, что ему доводиться заходить в столовую, заполненную эхом лишь одной единственной вилки. Дела с учебой в кои-то веки стали налаживаться, благодаря тому, что вырабатывавшийся весь первый семестр навык правильного распределения времени между учебой, друзьями и собственными записями наконец-таки стал работать с ним заодно. Вчера, впервые за всё время учебы, он выполнил абсолютно всё, что запланировал, а именно все уроки на предстоящую неделю, конечно, он их мучил все выходные и вечер пятницы, но раньше всегда оставалось что-то, ждавшее его никчемную душку в стенах библиотеки сразу после уроков, но не сегодня. После того знаменательного во всех отношениях дня, сидя в своей уютной комнате, он записал, как красиво падали на волосы Беверли снежинки. «Застывший в кудрях снег, долго хранился, ведь огонь, исходящий из её сердца, позволил ему» — начеркал он быстрее, чем успел сформировать фразу у себя в голове. Он долго, словно зачарованный смотрел на полторы строчки и не видел за ними ничего, кроме того самого её образа.       Ричи обещал устроить последний турнир «Магловских словечек 1983» на этой неделе с призами и овациями, которые уже успел приписать самому себе — неизменному чемпиону и любимцу публики и жури за свои великолепнейшие лингвистические знания и остроумия, вылетавшие из его рта чуть ли не каждую секунду, проблема была только в том, что считал так только один человек. Этот победитель во всём, кроме надлежащего поведения, распланировал их неделю так: понедельник — не особо понятно что, вероятно, очередная «вне турнирная игра» или что-то совершенно никому не известное; вторник — первая игра, в которой, как Бен уже успел представить, вылетит именно он; среда — полуфинал, где вылетает Билл или Стэн; и четверг — величайший момент истории. В пятницу ждёт обычный завтрак, прощания с Беверли в стенах школы, несколько часовая поездка до Лондона, прощания со всеми остальными на вокзале, встреча с мамой, приезд тёти Джины с кузеном Джимом из Америки и легендарный лисячий пирог из «Шугарлампа» вечером. Последняя неделя обещает быть с меньшим количеством заданий, большей свободой и весельем, якобы подготавливая учеников к двум беззаботным рождественским неделям. — Ты заметила, какой прекрасный был сегодня рассвет? — в надежде хоть так что-то вспомнить он обратился к Беверли, расставив перед собой завтрак. — Нет, ты же знаешь, что по утрам мне абсолютно ничегошеньки не лезет — хоть убей! — засмеялась она, подтягивая к себе масленицу и начиная мазать тост. — А что, действительно красивый? — Очень! — воодушевленно ответил он. Беверли заинтересовал такой ответ, и она, подставив под голову кулачок, посмотрела на него, тихонько надкусывая тост. Её заинтересованный взгляд каким-то образом помог ему вспомнить. Теперь Бен, желая поделиться воспоминанием, опустил вилку с наколотой яичницой обратно в тарелку. Он не мог говорить и есть одновременно: отдаваться каждому делу нужно полностью, даже, казалось бы, такому простому. — Знаешь, я его забыл, но-но ты каким-то образом его напомнила. — Неужели? — не веря, перебила она, высоко вскинув брови. — Нет-нет, я серьезно. Он, знаешь, стелился такой тонкой серо-желтой пеленой на толстом ковре снега. Всё замерло, ветра не было, ветки на деревьях окоченели и словно в испуге застыли, ожидая, что будет дальше. — Боже, Бен, ты так говоришь красиво! Жаль, что я пропустила такой красивый рассвет! — Она улыбнулась, по-особенному смеясь глазами, что делало её ещё милее, чем она была. Бен искренне считал, что не встречал человека красивее. Он не стал сдерживаться от ответной улыбки, хоть она и не была столь же солнечна. — Ты меня, это, окликай в следующий раз, будем вместе любоваться! — Беверли легонько ударила его по плечу и потянулась за чашкой чая. — Чего это ты не ешь? — поинтересовалась она после некоторой паузы, выглядывая на него из-под утыкающейся ей в нос медной каёмки. — Прости, задумался.       Бен повертел головой, отмахивая лишние мысли и снова посмотрел на яичницу, к которой у него совсем пропал аппетит. Он отодвинул тарелку от себя и окинул взглядом тосты, которые с усердием наминала его подруга. Мальчик притянул к себе маленькую пиалу меда, большую стопку блинов и чашку черного чая с двумя с половиной ложками сахара. — Чего это ты так к тостам прицепилась? — спросил Бен, наклонившись под стол за упавшей чайной ложкой. — Впервые подобное вижу, — послышался его голос из-под стола. — Они такие вкусные, никогда подобного не ела! — воскликнула Беверли. — А ты бы разнообразил свой завтрак! Попробуй тост, я сейчас тебе сделаю! Хотя ты же любишь мед, давай может я тебе с медом тост сделаю? — Что? — Бен уже вылез из-под стола. — Какой ещё тост с медом, Беверли? — Ничего не знаю, Бен! — Она быстренько схватила чайную ложку из рук лирического персонажа и потянулась за мёдом. — Беверли, погоди! — Она остановилась и вопрошающе на него посмотрела, мол, что такого важного ты хочешь мне сказать, что отвлекаешь меня от создания тебе тоста. — Ложка же с пола. — Знаешь, Бен, — она покрутила перед ним ложкой, — у нас, маглов, тоже есть специальная магия. Э-э-э! Не перебивай меня. — Она вытянула указательный палец и шепотом добавила: — Смотри… — Беверли поднесла к своему веснушчастому лицу ложку и подула на неё. — Вуаля! — Не успев опомниться и предъявить что-то подобному способу очистки, он уже сидел с протянутым к нему тостом. — Ладно-ладно, это действительно очень вкусно, — после внимательной пробы резюмировал он. — Серьезно? — удивилась она. — Да-да, серьезно, — засмеялся он.       Бен стал наливать мед на блины, которые до сих пор был намерен съесть. Учеников за последние десять минут прибавилось, но сильно громче или теснее не стало. Большинство учителей уже собралось, только Рубеус Хагрид позволял себе дрыхнуть дольше положенного и не появляться на завтраках, так как ему не приходилось присутствовать на уроках, ни в роли ученика, ни учителя. Облака сверху так и не появлялись, оставляя перед зрителями лишь натянутый бледно-голубой, как плитка в их ванных, купол. Стоило первой капле мёда упасть на верхний пухлый блинчик, как дверь Большого зала снова раскрылась, пуская к приему пищи с десяток учеников, сразу же разбредающихся к своим столам, и тянущимися в самом конце Билла и Эдди, ставших выискивать кого-либо из своих друзей. — Билл, идите сюда! Эдди! — крикнула Беверли, махая им высоко поднятой рукой.       Они покрутились вокруг, пытаясь понять откуда исходит звук и найдя рыжее пятнышко в середине растянутого до одури зала, направились к ним. Традиция увеличивать вместительность Большого зала, или просто места проведения абсолютно всех важных мероприятий, исключая только квиддич, на что некоторые ученики с большим удовольствием посмотрели бы, была далеко не новой. Каждый год главный гигант сия учреждения бил собственный рекорд в размерах ёлки к празднованию Рождества, и этот не был исключением. Вытянутая до самого потолка, с небольшим запасом для звезды, широкая, пушистая, зеленая, она возвышалась над всеми учениками и оттягивала внимание даже с гобеленов прошлогоднего факультета номер один, чьи зелено-черные ткани были подтянуты вверх, дабы не отпугивать соревнованием волшебство праздника.       Мальчики ловко перепрыгнули лавку напротив законно сидящих за этим столом ребят, здороваясь и выискивая глазами чего-то вкусненького. К последнем неделям года было введено негласное разрешение подсаживаться к чужому факультету, если вы тем самым не нарушали общей дисциплины и не мешали остальным наслаждаться едой. Билл удивился тому, что Стэна с Майком до сих пор нет, хоть они были в отношении ранних подъемов совсем как Бен, затем любитель мёда, отламывая вилкой очередной кусочек блинчиков, предложил ему нетронутую яичницу, и он, будучи ярым фанатом яичниц и омлетов, поедая их буквально каждый день, иногда даже дважды, с большим удовольствием придвинул себе порцию, посыпая её перцем.       Время давно перевалило за три часа дня, солнце готовилось спрятать своё холодное личико от уставших студентов. Вдали за окнами виднелась разбушевавшаяся ива, но причины её такого поведения были скрыты от его глаз, вероятно, с другой стороны дерева. Они сидели в библиотеке, занимая весь круглый стол, вдали от всех остальных, в тишине, редком переворачивании страниц и неизменном поскрипывании пергамента то одним почерком, то другим. Почерк, как считал Бен, был такой же легко читаемой особенностью каждого, как материл изготовления их палочки. У Беверли он был легкий, аккуратный, круглый, средних размеров и закрученостей, заглавные буквы были сильно больше остальных, с мудреными точками в их начале, когда она, словно прицеливаясь, готовилась быстрым движением их вывести, циферки — такие же круглые и летящие, почерк клониться чуть вправо, будто на них постоянно дует сидящий слева; почерк Стэна отличался четкостью, как и всё, что он делал, он редко ошибался или переписывал тексты, потому что в голове давно уже всё подсчитал и пересчитал, буквы были ровные, чуть меньше средних размеров, без лишних закорючек или звездочек над «и», как иногда писала его соседка справа, заглавные буквы еле-еле возвышались над всеми остальными, ничем не показывая своё превосходство, а будто сливаясь с ними, цифры — ровные и резкие, часто он не утруждает себя созданием подпунктов и просто пишет текст через запятую, важнее для него не то, как он запишет, а что; почерк Ричи был неразборчив, поэтому у него никто никогда не списывал, а особенно придирчивые учителя отнимали балы, быстр, закручен, с разными сокращениями, символами и рисуночками, обязанными что-то значить, но имеющие силу лишь в голове их создателя, слова не всегда влезали в строчку, и он решал их тулить или дописывать не вместившиеся слоги над или под словами, буквы без конца проделывали акробатические движения по всему пергаменту, струясь вверх и вниз, не замечая золотой середины, поворачивая влево, вправо, и редко задерживаясь в стойке смирно, различить у него было можно, кроме цифр, заглавные буквы, словно рождественские елки, торчащие в зале, и буквы «о», «с» и «х», остальные же были не определившимися в себе личностями: «л» и «б» были как две капли воды с петлей сверху, сравни какой-то русской косынке, «ц», «а» и «е» постоянно менялись ролями, «дж» и «и» своими точками в виде клякс отпугивали нечистые силы, «п» и «кью» невесть зачем не могли поделить палки, точнее у кого она будет стоять справа, а у кого слева, «ф» и «т», «эйч» и «к», «уай» и «г» сливались между собой, устраивая дешевые розыгрыши над теми, кто старался их прочитать, а вот «ю», «в» и «дабл ю» были разделенными в детстве близнецами, один из которых оказался ко всему ещё и сиамским; у Билла строчки усыпаны длинными и высокими буквами, струящимися словно вода в речке, их всех будто растягивали двумя руками вверх, отчего они оставались очень узкими, но не смотря на это сохраняли широкие пролеты между друг другом, которые иногда можно было воспринять как отдельные символы, заглавные буквы были настолько велики, что «ф» напоминала парусный корабль пиратов, нападавший на нижнюю строку и достающий её своей упертостью, цифры клонятся вправо и тоже соединены тонкими линиями, остальные буквы, хоть и широко расставлены, были маленькими, не только в сравнении с кораблями, но и с почерками остальных, да, буквы были маленькими, но всегда разборчивыми и грациозными, будто он писал конспекты не для себя, а для всего класса и младшего брата, который сможет в будущем представлять это как собственные работы; у Эдди он был похож на почерк Билла, только вот баян в первом случае был широко растянут уверенными в себе руками, во втором же крепко-накрепко сжат, ожидая своего, всё никак не начинающегося соло, у него буквы были маленькие, не всегда понятные, будто подпрыгивающие над бумагой, чуть струящиеся вверх, часто между ними не было объединения, лишь их непосредственное соприкосновение, знаки препинания были яркие и заметные, будто именно они таили в себе весь смысл написанного, он часто задумывался и терял власть над руками, давая им писать различную небылицу или соединяя слова по непонятному никому принципу, тогда ему приходилось стирать весь свой конспект и писать его наново, иногда он, как Ричи, тулил или перечеркивал слова и писал над ним тоже самое только поменьше, «ф» и «т» его выделялись изящными волнистыми линиями, разрешая себе хоть в таких мелких черточках отдохнуть и не быть слишком строгим к себе, с такой же волной была и «семь», эти линии чем-то напоминали волны его волос, которые он позволил себе отпустить после длительных уговариваний со стороны Беверли, которая два месяца молила его не стричься так коротко, «дж» и «и» у него были украшены сверху пустыми кружочками; его, Бена, заглавные буквы имели свойство крутиться как пружина, если на неё смотреть сверху, иногда настолько закручивались, что становились схожими на точки Беверли, строки хоть и шли по ровной прямой, все равно умудрялись нисходить подальше от верха строки, будто он выворачивал пергамент вправо, концы слов тонкими линиями улетали в бесконечное пространство, которое он часто оставлял, не доходя до края листика, цифры плотно стоят и льнут к строкам, будто хотят прилечь, длинные слова он делил переносами, хоть они и вполне могли влезть в оставшееся место, в которое любой другой вместил бы ещё два больших предложения, его «р» и «в» было достаточно легко спутать, а «к» и «эйч» он и сам не мог иногда различить; Майка от всех отличали печатные буквы в письме, плотно расположенные рядом друг с другом и словно в противовес широко расположенные слова, буквы больше, чем у всех остальных, стоят прямо, но иногда заваливаются влево, прямо как его голова во времена задумчивости, заглавные буквы имели перевес в верхней половине, когда обычные — наоборот, в нижней, одно слово никогда не шло по прямой: одни буквы приседали, другие — прыгали, знаки препинания каким-то образом сливались со всем остальным, цифры проводились очень легко и почти неряшливо, «восемь» напоминала снеговика, а «девять и «шесть» были кружочками с ровными линиями, упиравшей одну из них в пол, словно почтовый ящик, а другой, вероятно, поддерживая равновесие, точки над «и» и «дж» напоминали запятые… или это запятые напоминали точки над буквами?       Страницы долгими минутами оставались нетронутыми лишь затем, чтобы их читатели как можно дольше и сильнее впитывали знания, находящиеся на них: завтра тест. Многие возникали по поводу того, что уроки зельеваренья идут два дня подряд в самом начале недели, но Бену такое было наоборот по душе, в начале недели, после выходных намного больше сил, а в конце были лишь спокойные уроки травологии с прекрасной, напоминавшей его маму госпожой стебель, трансфигурация и астрономия. Все головы — чья упираясь в руки, чья еле сдерживаясь от падения на плечо, чья давно забывшая от важном и улетевшая далеко-далеко отсюда — пробегали или нет глазами по строчкам одного и того же учебника, кроме одной. Она, эта скучающая голова, качаясь влево и вправо по ладони левой руки, чьи пальцы независимо от воли хозяина оттягивали и возвращали в исходное положение кожу на лице, пыталась поскорее закончить главу, рыжие волосы той макушки крутились вокруг да около, словно гимнастический обруч. Правая рука, до этого сжимавшая лежавшие вокруг фантики, нервно подергивала страницу книжки, еле сдерживаясь, чтобы не перевернуть её раньше положенного, но мелкий, ровный без всяких картинок шрифт никак не заканчивался. Эта бессюжетная тягомотина, как её прозывал сам читающий, тянулась у него дольше всех книг, за неделю постоянного чтения перевернулось меньше ста страниц, а если быть точнее, то к концу подходила восемьдесят девятая. Он читал Ксэндриуса Лондерголфа и его «Магическая история, или притчи для новобранцев», как и многие Ричи не совсем правильно истолковал то, что будет скрываться за фиолетовой обложкой с белыми готическими буквами. Внутри сочились никак не истории, а нескончаемый поток мыслей, сложных и закрученных описаний, присыпанных доверху абсурдом, магическими существами и волшебниками, существовавшими на самом деле, но будто вывернутыми наизнанку, где сложным языком магловской «психологии» рассказано причины их действий. Проблема, как говаривал читающий в моменты, когда читать становилось совсем тяжело, была в том, что никто ничего нормально не говорит, даже если оно, вроде, и интересно, то этот Ксэндриус так выворачивает весь текст, что смысл просто теряется. Ричи глотал книжки, как летучие шипучки и пироги с яблоком, то есть быстро, но всё до поры до времени: всё когда-то находят книгу, которая влазит поперек горла, как ты её не крути. Чтобы оставить её недочитанной, он был слишком горд, да и искать новую книжку всего-то на пару оставшихся часов ему было лень. Интересно же было не то, как он читает, а что при этом лежит рядом с его правым локтем — кизиловая палочка, длинною в одиннадцать с половиной дюймов, из коричневой древесины с красноватым, даже немного розоватым отливом.       Бен увлекался, даже не то что увлекался — жил знаниями о палочках, и давно желал связать с ними жизнь. Смотреть на такую вроде как ничем не примечательную деревяшку и узнавать почти что всё о человеке, даже не спросив его имени — невероятно! Стать таким же как Олливандер он даже не надеялся, но помечтать иногда себе позволял. Не смотря на большой ассортимент съедобных и настоящих палочек, никто из знакомых Бена не находил их столь интересными. Всех будоражил поиск собственной первой палочки и скорая её замена в случае поломки, но причины выбора владельца, обработка дерева, длительные выцеживание сердцевины и создание идеальной гармонии между длиной, сердцевиной и наружностью палочки с владельцем — казалось всем скучным. Детальный интерес к палочкам вызывало лишь наличие в них сахара — вот тогда к стеклу магазина прижимались все. Стэн обожал, хоть и старался не акцентировать на этом внимание, лакричные палочки, чаще всего он ел их в одиночестве в комнате вечером, это всё известно лишь благодаря наблюдениям Майка и старой дружбе с Ричи, от которого ничего не утаишь. Были ещё и шоколадные палочки, которые обожали Билл и Эдди, хотя первый всегда отдавал предпочтение шоколадным лягушкам, начиная объедать их всегда сзади. Беверли, поддерживая образ ведьмочки, ела сдобные котелки, иногда с тыквенной или персиковой начинкой, а Майк отдавал спокойное почитание пёстрым пчёлкам, которыми делился с Беном, но абсолютным фаворитом у любителя мёда была, конечно же, нуга. Так они в перерывах между играми могли быстренько достать из карманов все сладости, разложить в центре стола и устроить так называемый пир.       Убегая от темы сладостей, от которых живот начнёт ныть не успеешь ты и слова сказать, он вернулся взгляд на палочку. Хоть он и знал Ричи, палочка лишь подтверждала все обширные знания о нём. Кизил, если в двух словах, — чудной и непослушный человек. Ну разве не чудесно? Это же и есть Ричи! А Беверли? У неё была груша, на это можно легко обратить внимание из-за нежного золотистого оттенка, прекрасно смотрящегося на фоне рыжих волос и румяной кожи. Великодушная и мудрая душа, гласит книжка «Всё о магических палочках и даже больше». Это был первый опыт в специализированных книжках, не самый, конечно, хороший, да и не было много литературы на такую тему в книжных магазинах, можно найти либо записки некоторых средневековых создателей палочек, либо чьи-то, не специалиста, книжки. У людей как Олливандер не было времени писать книжки для маленьких одиннадцатилетних деток, они создавали палочки, а это — ух! — какая непростая работа, вторые же не обладали достаточным количеством знаний для деталей. В основном мастера магических палочек работали целыми семьями, передавая знания из поколения в поколение, его же папа погиб во времена войны, а мать работала целителем, шансов было мало. В его самой первой книжке про волшебные палочки, даже не упоминалось ничего про древесину вишни, лишь то, что её активно используют в Японии и всё. Как же можно издавать книжку и не писать про такое необычное во многих аспектах дерево? Как можно! — Всё! — воодушевленно воскликнул Ричи, захлопнув книжку, но не забыв запихнуть среди скучных страниц кусочек своего старого конспекта по травологии.       Все оторвались от учебников и подняли взгляд на побеспокоившего. Он сиял, не мог задержать взгляд на ком-то одном и улыбался: глава наконец-таки закончилась. Ричи медленно под переглядывания всех присутствующих придвинул книжку к себе и резко спрятал её под стол, затем двумя руками отодвинул фантики и остальной мусор справа от себя, очищая перед собой место. — Что? — поинтересовался Стэн, скептично наблюдая за происходящим. — Что что? — отвлекся он. Его спросили, зачем он вдруг закричал на всю библиотеку и что он сейчас пытается сделать. — Я дочитал главу, теперь самое время играть! Я подготавливаю площадку для своего будущего кубка! — А тебе не волнует то, что мы здесь готовимся и никто не будет что-либо прекращать ради тебя? — возмутился Эдди. — Эдс, вам пора расслабиться… — Нет, Ричи! — перебил он. — Нам надо готовиться, завтра важный тест, и я даже слушать не хочу, что ты по поводу этого думаешь и как собираешься его сдавать! — Тебе может и не интересно, зато остальным и твоей маме в особенности, я уверен, не будет лишним послушать. — Ричи откинулся на спинку стула и закинул руки за голову. — Вы слишком волнуетесь, а я как самый настоящий друг предлагаю развлечься игрой, да и мне эта книжка как мандрагора без горшка. — Ричи, Эдди прав, нам нужно готовится, — добавил Билл, — я-то на самом деле не против сыграть, но позже. — Когда уже позже, вон уже солнце зашло, не успеете разыграться, ужин начнется! — заныл рыжий. — Как ты вообще собираешься сдавать тест у Снэйпа? — снова спросил Эдди. — Легко и просто, но разве тебе интересно, — он упер локти в стол и положил на кулачки голову, смотря прямо в глаза собеседнику, и, пытаясь придать голосу испанский акцент, протяжно добавил: — Эддуардо?       Настаивавший на учебе чуть переменился в лице после исковерканного имени, но решил не возмущаться. Он сложил руки на груди и насупил взгляд. — Уж будь добр разъясни. — Тебе всё-таки интересно, — широко улыбнулся он, — как приятно! — Эдди после такого резко похолодел во взгляде. — Ну, Эдс, не дуйся! Мне так тяжело смотреть на твоё миленькое лицо, искривлённое злостью! — Он поджал нос и натянуто улыбнулся. — Вот, рассказываю. Я приду, сяду за парту, возьму в руки перо и — внимание! — напишу! — Ричи начал смотреть по сторонам, кланяться, хлопать себе и низким голосом повторять «Браво!». — Ну раз ты такой молодец, то скажи из чего состоит и как приготовить зелье от фурункулов! — не унимался Эдди, он хотел поставить его на место, потому что нельзя настолько халатно относиться к учебе и при этом получать хорошие оценки. — А тебе резко понадобились? Не волнуйся, я твоей маме уже порцию отправил! — Прекратите! — сказал Билл, и Ричи тут же потерял интерес ко всему происходящему, поник и, поправляя очки, упал на стул. — Эдди, чего ты хочешь добиться от него? Ответит он правильно или нет, какая тебе разница? Ты же знаешь, что он не станет относиться к учебе по-другому. Ты, — он ткнул пальцем в зашевелившегося Ричи, — даже не думай сейчас доказывать обратное. Всем нам нужно готовиться к тесту, поэтому давайте закончим со всем этим и отдохнем. — Билл дело говорит! — поддержала Беверли, смотря то на одного, то на второго спорящего, которые были опечалены тем, что не выиграли в столь важной для каждого битве. — Ладно, раз вы, — Ричи резко вскочил из-за стола, — все хотите очень сильно учиться, то я не буду вам мешать! — Он подбежал сзади к Биллу и Эдди. — Чтобы вам, — положил руки на их головы и распушил прически, — праведники науки было легче, я пройдусь на кухню и перекушу, кому-нибудь чего-нибудь взять? Сегодня, — он резко выпрямился, ставя правую руку перед собой, словно официант, — я Симорин Вэзельвут буду вас обслуживать. Готовы сделать заказ? — Последнюю «з» он протянул подчеркнув её длительность взмахами левой руки. — Госпожа Бев Марш? — Ричи наклонился к столу, распихивая Билла и Эдди. — Сэндвич, — скорее спросила, чем утвердительно сказала она, прищурив глаза. — Так-так, — продолжал тараторить рыжий, включая шотландский акцент, — сэндвич так и запишу, с чем, моя дорогая? С беконом или курицей, с чем же у нас ещё есть? Чего ты хочешь, милочка? — С беконом и помидорами, мсье! — подыгрывала она. Вообще Беверли очень любила всякие игры от Ричи, они её очень забавляли. — С беконом и помидорами для милой дамы! Записал! Что-нибудь ещё? — отрицательный мотание головой. — Господин Стог, добро пожаловать в наш скромный ресторан, Вы компаньон этой прекрасной дамы? Что же знайте, вам очень повезло! Что будете заказывать? — Он обратил внимание на то, что Бен «пришел» с Беверли, упустив то, что между ними сидел как минимум Майк — а метафорически целый Билл Денбро, потому что хотел ткнуть в то, что ему нравится единственная девчонка в их компании. Лирического персонажа сразу же залило краской, но не сказать, чтобы кто-то обратил на этой внимание. Проблема с Ричи была в том, что не всегда было понятно, что им движет, специально ли он обратил внимание на «пару» Бена и Беверли или нет, возможно, за этим стоит абсолютное ничего, случайность, заставившая официанта обратить внимание именно на него. — Какой ещё господин Стог? — встрял Билл. — На вопросы всезнаек не отвечаю! — сказал уже своим голосом он и, обернувшись, показал ему язык. — Не считая Боса Стэна, конечно. — Ричи радушно посмотрел на Стэн, но получил от него лишь приподнятые в легком непонимании и раздражении брови. — Снова не разговариваешь, наверняка, планируешь всех нас здесь убить! Так вот, я отвлекся, — кашлянул и продолжил голосом, который старался выдавить из себя раньше: — господин Стог — совсем как американский рестлер, минутка познавательного — что вы будете заказывать? — Слегка пришедший в себе Бен немного повертел головой. — Ничего не надо, спасибо Ричи. — Кто такой этот ваш Ричи? Я — Симорин! Вы уверенны, что ничего не будете? Я принесу вам тосты с медом, договорились? Не-не, не переживайте, всё за счёт заведения! Стэнлиус Урисиус желаете чего-то? Может корма для вашей совушки? Нет? Ну как же так! Для вашего бледного личика не помешает тыквенный сок, а лучше сливочное пиво, но мне его не продадут! Чего же вы кривитесь? — На самом деле, лицо Стэна не менялось. — Я принесу, вы об этом не пожалеете! Билл и Эдди у нас книги жуют, с ними всё ясно! Скучающий Майки! — Внимание всех перекинулось на следящего за происходящим с легкой улыбкой Хэнлона. — Скучающий Майки, звучит круто, мне нравится! Так вот, мистер, ничего не желаете? — Нет, спасибо. — Ага, — Ричи подскочил к Майку и схватил того за плечи, — Скучающему Майки просто необходим… пастуший пирог! Вот что нужно для действительно крепкого растущего организма! — Он отпрыгнул в исходную точку, от которой ближе всего было к двери. — Что же Симорин всё записал и через полчаса вернется, и чтобы к тому моменту всё были готовы играть! — Как ты собираешься всё это донести? — поинтересовался Эдди. — Тебя это волновать не должно, Эдмунд! — Ричи схватил его за голову и покрутил её, затем отпрыгнул и, махая рукой, словно женщина с платочком, крикнул: — Прощайте, олухи!       Он пошёл в сторону двери, припрыгивая, казалось, что он вот-вот обернется, чтобы сказать ещё что-то, но он так этого и не сделал. Его пушистый, вьющийся горшок — не очень, на самом деле, его напоминавший, — уже подошёл к двери и перед тем, как скрыться за поворотом…       обернулся, ему показалось, что его кто-то позвал, но сзади никого не было. Во всем виновато недосыпание, теперь появились и галлюцинации. Закончилась вторая пара, а голова так и не прошла, и пока все остальные дети, и его друзья, в частности, развлекаются на длительном перерыве, он шагает в другой конец школы. Голова продолжала гудеть, словно прибывающий поезд, но периодично, будто тот самый «мигренный» поезд убывал со станции и снова на неё приходил, отпускала, давая ему время забыть и вновь трагично вспомнить. Сегодня он выглядел, как обычно после подобной ночи, плохо, Дастин, пытаясь поддержать, пошутил о том, что у него развился нервный тик, намекая, на его резкие зажмуривания глаз, когда поезд возвращался, но он в тот момент даже не улыбнулся, не смог. Волосы были растрепанные, потому что портящий прическу массаж головы, хоть как-то спасал, хоть и на доли секунд; его, на самом деле, не сильно волновал собственный вид: прихорашиваться здесь нет перед кем, да и он не был парнем Нэнси, взбивающим локоны блендером, но это не его шутка, а Ричи. Голова снова сильно пульсирует, ещё и воспоминание о смеющемся брате, как ни в чем не бывало, говорящим это. А ведь это было ещё до Эл, где-то недели за три до того, как они её встретили. Родители тогда уехали непонятно куда, оставив на них сестру, они с Ричи пошли с ней прогуляться, и аккурат тогда, когда они, жуя друбблс, подходили к дому, туда забегал, оборачиваясь и держа в руках букет — как глупо и банально! — красных роз, Стив. — Хэй, Майк, Ричи! — кинул он им, то ли как друзьям, то ли извиняясь за то, что он пробирается в их дом — понять было сложно, поэтому они стояли и молча смотрели на него. Стив улыбнулся им, надеясь получить в ответ хотя бы что-то — это уж точно, и потом обреченно поджал губы, развернулся и зашёл в дом. — Чего он от нас хотел? — вяло спросил Ричи, когда они продолжили путь к дому. — Не знаю, — пожал плечами Майк, — дружбы? — Не, — отмахнулся брат, — разрешения на мутки с Нэнси.       Они переглянулись и продолжили путь к дому, до конца вечера они слушали любимую магическую радиостанцию Холли «Веселый экспресс», где рассказывались всякие историю про путешествия на поезде, и играли в магловские «Подземелье и драконы», но Майк не хотел это вспоминать.       Он помотал головой, отмахивая ненужные, радостные воспоминания с Ричи, и прошел дальше по коридору, приблизившись к стенке. Его правая рука почти безвольно поднялась и стала щекотать огромные старые камни, проводя пальцами вдоль по их пузу. Глаза выискивали что-то на полу, но кроме клубов пыли и мелких камушков ничего не было. Было тихо. Каждый его шаг отзывался глухим звоном каблуков туфель, которые заставляла носить мама и которые стоили неоправданно высокую цену, особенно, рядом с Уиллом, который не то что не мог себе этого позволить, но совершенно не хотел бы носить что-то подобное, исключительно из-за ценника и глупой надписи под названием «Твилффит и Таттинг», гласящей «Делаем одежду со времен Мерлина». Она была глупой, потому что весь магазин был глупым, с его напыщенными продавцами и покупателями, последний раз евшими что-либо простое в школе и презирающими маглов; его мать, как частый посетитель этого магазина, по идее, тоже должна быть напыщенной, но нет, она нормальная мама, зачем-то строящая из себя непонятно что, — вот почему его бесила надпись: в этот магазин нельзя было зайти без специального, отвратительно отточенного качества. Он подошёл к входу медпункта. Сквозь щелку между высокими деревянными дверьми было видно длинный, словно увеличенный вагончик «Хогварт Экспресса», светлый зал. Внутри было тихо, пустые койки, освященные холодным светом из окна, тянулись до конца зала: последний пострадавший во время матча между Рэйвенкло и Слизерином был выписан позавчера, после шести дней восстановления костей. Он шёл с этим беднягой после медпункта на завтрак, где друзья восторженно кричали, приветствуя выздоровевшего. У Майка не было определенного расписания для хождения в медпункт, иногда он понимал, что не может терпеть головную боль, иногда верил, что она пройдет, но всё равно рано или поздно после плохой ночи оказывался у рук мадам Помфри. Завсегдатаем дальнего крыла школы был не он один, чаще него с первого курса сюда наведывался только тот самый маленький дружок Ричи по имени Эдди, щуплый, тонкий, смуглый, но часто болезненно бледный, беспокойный, с плотно сжатыми тонкими губами и большими глазами, созданными специально для того, чтобы злобно смотреть на его брата. Даже сейчас этот мальчик, вероятнее всего, нагревал ему место на койке, прибежав сюда со всех ног после окончания урока; чтобы добраться сюда, Майку потребовалось больше времени: сначала надо было пройтись с ребятами на улицу, поболтать, несколько раз постараться уйти, но так и остаться сидеть там ещё десять минут и только потом медленно брести к медкрылу, словно у него была вся вторая половина дня для прогулок, а не перемена в сорок минут. Сидеть с друзьями было хорошо, хоть голова полностью никогда не отпускала, а вот идти в медпункт и слушать длительные поучительные речи тонким голоском мадам Помфри перед тем, как получить лекарство, было тяжело и иногда надоедливо. Тот же Эдди словно получал удовольствие от хождения за лекарствами, с которыми, вероятно, давно решил связать свою жизнь. Они с Эдди могли стать какими-то болезненными или медицинскими друзьями, да даже если не друзьями, то могли создать какую-то особую связь, как между ним и Беном, и перекидываться парочкой фраз, пока ждут мадам Помфри с каким-то раствором или пока идут на урок, но связи не происходило, он был даже не уверен в том, что они говорили друг другу и слово. В ожидании они всегда сидели молча, хотя по редким наблюдениям за болеющим он заметил, что тот далек от неразговорчивости и сдержанности или это лишь совпадение, что он так быстро и хорошо разобщался с Ричи, Стэном и остальными? Тот же Уилл, например, был неразговорчив и чем-то напоминал его соседа по медкрылу: болезненно бледный, уже без всякой смуглости, с большими зелено-карими глазами, невысокий, не низкий как Эдди, а просто не такой высокий как остальные; его друг был в действительности чересчур скромным и неуверенным человеком, а этот мальчик был непонятно чем.       Майк медленно открыл тяжелую дверь и вошёл: ждать в коридоре школьная целительница никогда не просила — входи кто хочешь, даже тот, чье имя нельзя называть, всех подлатаем! На третьей кровати справа, как он и думал, умастился Эдди, резко переведя на него свои серо-голубые глаза и также резко вернув на свои руки, с соединенными пальцами покоившиеся на ногах, размеренно качающихся вперед и назад, словно на качели. — Майкл, здравствуй, снова голова? — обратилась к нему мисс Помфри. — Присаживайся рядом с Эдди. — Она подозвала его рукой и снова повернула голову к Эдди. — У тебя совсем нет иммунитета, крошка, тебе бы переболеть, но раз сегодня твой день рожденья, то я дам тебе капельку бодроперцевого зелья, чтобы ты навеселился, а когда в следующий раз что-то заболит, бегом сюда! — Она уперла руки в бедра и посмотрела на садящегося Майка.       Мадам Помфри, осмотрев Майка с головы до ног и обратно и спросив, как именно болит голова, сказала, что даст ему рябиновый отвар и объяснила, что это последний вариант из всех возможных болезней, которые у него могут быть, потому что хоть все предыдущие зелья убирали боль, в следующую плохую ночь всё снова шло по накатанной. Женщина поджимала губы, досматривая своего пациента, и, видимо, страдала от того, что не может ему помочь. Затем к ней обратился Эдди, вспомнив, что Беверли говорила ему, что он чересчур нервный, госпожа целитель на это сказала, что это не является симптом драконьей оспы, про которую он от кого-то наслушался и теперь боялся заразиться, и что вместо бодроперцевого зелья даст ему умиротворяющий бальзам, которые нельзя смешивать. После она напомнила Эдди о том, что у него нет иммунитета, словно забыла, что говорила эта три минуты назад, и что ему нужно переболеть, а не стараться уничтожить простые магловские болезни. Он на это неуверенно кивнул, хотя наверняка догадывался к чему всё идет. Эдди начал ходить в медкрыло в конце сентября, когда у него закончились все собранные с собой лекарства и Майк уже успел сделаться постоянным посетителем; первое время он просто просил что-то от кашля, головной боли, боли в животе, бессонницы и прочего, но через какое-то время вместо обычной выдачи лекарств мадам Помфри стала детально допрашивать его, потому что подобные проблемы со здоровьем могут быть либо следствием серьезного недуга, либо тем про что всем и так уже уши прожужжали.       Потом целительница сказала, что вернется через пару минут, и попросила, их посидеть и спокойно её подождать. С такими фразами люди обычно выходят из помещения минут так на пять-десять, но мадам Помфри просто пошла в другой конец зала, где стояли шкафы со всякими зельями. Почему это занимало у неё больше двух минут было непонятно, может потому, что она решала делать генеральную уборку, когда открывала шкаф, может потому, что не могла прочитать надпись на этикетке, может потому, что долго искала среди сваленных в одну кучу колбочек нужную, а может и потому, что в некоторые моменты могла просто о чем-то задуматься и смотреть подолгу в окно. Её патронусом, как она успела в один из дней поделиться, был сурикатом, они — он прочитал потом в книжке — часто выбегают из своих норок, встают и долго смотрят по сторонам, высматривая еду или хищников, готовых на них напасть, но вот что высматривала сурикат по имени Поппи Помфри было неразгаданной тайной. — С днем рождения! — Решил всё-таки заговорить Майк, не потому что за целый месяц их деления больничной койки ему вдруг стало не по себе от тишины, а потому что у человека праздник. Если бы у него сегодня был день рождения, и он бы был полностью уверен в том, что другой человек слышал, как мадам Помфри говорит об этом, и при этом не поздравил бы его, ему было бы неприятно. Эдди повернул на него чуть вжатую в тело голову и обвел взглядом, будто пытаясь понять, сказали ему это на самом деле или это всё нашептал давящий на чувства одинокого мальчика ветер. Майк, стараясь выглядеть непринужденно, приподнял уголки губ, говоря, мол, да, я сказал это, не переживай. Вроде Эдди его правильно понял, потому что улыбнулся и смущенно опустил глаза. — Спасибо, — тихо сказал он. Сзади раздался какой-то шум, и они резко обернулись на него. — Всё хорошо, мальчики! — крикнула госпожа целитель, не будучи уверенной, что кто-то вообще на неё смотрит, и пытаясь что-то запихнуть в шкаф. — Мне помощь не нужна, всё хорошо! — Мальчики переглянулись и аккуратно, чтобы — не дай Мерлин! — их смех не разлетелся по всему медпункту или ветер вдруг не подхватил их смех и не понес в кабинет Снэйпа, чей тест на следующей неделе намеревался завалить абсолютно всех и каждого, захихикали, подставив ко рту ладонь. — Я что-то не видел, чтобы тебя кто-то поздравлял, а если смотреть на твоих друзей, то этого, определенно, стоит ожидать, — сказал Майк, щурясь от солнца, сильно старающегося пробиться сквозь густые, темные облака, не делая тем самым никому пользы, а только принося боль в и так ноющую голову пуффендуйца. — Да потому что никто не знает, что у меня день рождения, — словно стыдясь своих слов, ответил он, хотя, как на Майка, это было действительно странновато. Кому не нравится свой день рождения? Или, если быть точнее, что такого случилось на твой день рождения, что ты не хочешь его праздновать? Он, конечно, тоже отдавал предпочтение Рождеству и Хэллоуину, а не собственному дню рождения, но это физически сложно, когда ты делишь его с кем-то ещё.       Они молчали, и Майк совершенно не понимал, что ему делать, пожалеть его, сказать, что это грустно, что никто не знает? Перевести тему? Нет, это как-то неуважительно получится. Помолчать? Ещё хуже. Он громко вдохнул, снова обращая на себя внимание собеседника. — Это печально, — всё-таки говорит он, чувствуя себя полнейшим идиотом. — Немного. — Слышно, что Эдди улыбается, когда говорит, и Майк поднимает взгляд, чтобы понять причину. — Ты первый человек, который меня сегодня поздравил, не считая мадам Помфри и моей мамы, но в этом нет ничего такого. Я уже привык праздновать в одиночестве, всё нормально. — Разве ты не хочешь, как Стэн провести день?       День рождение Стэна выпадало на двадцатое сентября. В тот светлый день Ричи с криками и прыжками вручил ему клетку с совой со словами «Тебе стоит перестать думать, чего хотели бы или не хотели бы твои родители, поэтому бери свою заслуженную сову!», по имениннику в его особой манере было видно, что он удивлен и необычайно рад. В руках он держал ушастую сову, очень пушистую и круглую, с ярко-оранжевыми глазами и светло-желтыми и черными перышками. Они с Ричи и Уиллом перед самым отъездом в Хогварст долго выбирали сову, потому что один пытался найти максимально похожую на Стэна сову, другой старался найти с самым послушным характером и выносливыми крыльями, третий искал в сове непонятно-что, говоря, что почувствует, когда найдет нужную, но затем они увидели её, и она смотрела на каждого из них столь проницательно и мило, что выбор — после неких уговоров со стороны рыжего товарища, потому что она по мнению брюнета не подходила имениннику — остановился на ней. Продавец сказал им, что птенчик прыткий, шумный, неусидчивый и неуклюжий, но убедил, что с возрастом пройдет, особенно со спокойным хозяином. Майк вручил ему сертификат на пятьдесят галлеонов в «Флориш и Блоттс», а Уилл протянул три тома серии книг «Кто такие совы?». — С визгами Ричи ты хочешь сказать? — засмеялся Эдди. — Нет, спасибо. — Этого даже врагу не пожелаешь, но я имел в виду не это. — Что же тогда? — Ну не знаю, крики и визги не только от Ричи? — предложил Майк, на что Эдди засмеялся. — Если серьезно, то почему, не знаю, не получить подарки или торт или что-то, что ты давно хотел? — Я не знаю, чего хочу, да и сладости в любой другой день поесть, — пожал плечами он. — Особенные сладости! Целый торт! — Он даже на руках решил показать. — Разве ты не хочешь, чтобы к тебе подходили все и говорили, как они рады, что познакомились с тобой? — Эдди потупил взгляд, надо было исправлять ситуацию. — Ричи бы точно такое захотел, но ему ещё ждать и ждать. — Болеющий снова усмехнулся. Не хочет он праздновать, просто он ещё никогда в жизни хорошо не проводил день рождения, стоит что-то сделать, но надо думать быстрее. — Кстати, о Ричи, ты его не видел? — Та, наверное, на шестом этаже сидят, возле пустующего кабинета. — Заметив непонимание в глазах напротив, он поспешил добавить: — Справа от кабинета музыки. Тебе зачем? — Майк замялся, этого он не придумал. — Э… мама написала, там эм… наша сестра грустит из-за того, что мы… это… давно не пишем. Так мне надо его взять, чтобы мы ей в ответ что-то написали. — Эдди хотел что-то сказать, но не мог ничего вставить из-за раскрытого рта и будто яро вспоминающего, что он хотел сказать, Майка, который, на самом деле, что-то на скорую руку придумывал. — Мне, это, нужно бежать к нему, к-к Ричи, потому что мама там сходит с-с ума, я совсем забыл. Мадам Пом, — закричал он, развернувшись, но остановился на половине слова, потому что она, оказывается, была в двух метрах от него. — Мадам Помфри, м-мне нужно бежать, можете мне, пожалуйста, дать… эм… лекарство? — Может у тебя уже и голова и прошла? — изумилась целительница, смеясь. Майк напрягся, брови съехали друг к дружке, рот непонимающе раскрылся. — Спокойно, я всё дам. — Женщина протянула ему чашу с отваром, он залпом её выпил и выбежал из медпункта. — Ричи! — О, Майки! Я-то думал, что ты про меня уже забыл. — Не правда. Я вообще не за этим пришёл. — За чем же?       Майк подошёл ближе и облокотился о стенку напротив кабинета, который он видел впервые, вероятно очередной не использующийся кабинет, которых в этом замке было наверняка больше, чем действующих. Скорее всего, туда без проблем и лишних вопросов можно было зайти и ужаснуться от толстого покрывала пыли и паутины. Может там устраивали чаепитие призраки? Хотелось бы на такое посмотреть или даже устроить, если ему суждено стать призраком. Насколько долго можно было бы там прятаться перед тем, как тебя кто-то найдет? Наверное, очень долго, если только это уже не было занято какой-то другой группой детей. Огромные камни окружали вполне обычную старую деревянную дверку, сверху украшенную металлическими закрученостями, которые иногда прибавляли в длине: тут же всё волшебное. Забавно, что в правом крыле и отдельном отростке замка с медпунктом, из которого он только что сбежал, были крупные камни и, скорее всего, более старые, желтые, в постоянном песке, пыли или прахе призраков — действительно, как призраки начинали жить в замке и где были их тела? Всё же левое крыло с большей частью башен было более серого оттенка, сложенное словно из покрашенных магловских прямоугольных кирпичей. Хоть все знали архитектора сея заведения по его пугающе яркой статуе при входе в Хогвартс, иногда казалось, что «это» строили два разных человека или у Флифиуса Флотивеля было раздвоение личности. Некоторые части замка, казалось, строили люди из совершенно другого мира, взять тот же кабинет прорицания — его словно местная гадалка построила, чтобы с детишек деньги на ярмарках собирать — или трансфигурации с его стенками вдвое выше потолка в других кабинетах первого этажа, будто это была незаконченная часть Большого зала для специальных трапез Министра Магии или ещё какой-то важной пикси, что, в целом, можно было воспринять как теорию, имеющую право на жизнь, ведь класс находился напротив столовой; именно поэтому, кстати, соврать об опоздании из-за завтрака было просто невозможно. — У твоего дружка Эдди сегодня день рождения, ты знал? — Вскинувшее брови и недоверчиво прищурившее глаза лицо Ричи обернулось к нему и прислонилось к той же стенке слева от него. — Нет, не знал, а ты-то откуда знаешь? — Услышал от мадам Помфри и… — Что ты делал в медпункте? — перебил его Ричи. — Я хожу туда, всё. Не в этом дело, вы его друзья, поздравьте его. — Ты-то его поздравил, умник, ты же был рядом с ним? — С чего ты взял, что я был рядом с ним, но да, я его поздравил. — Майк протер глаза, надеясь, что его слова дошли до черепной коробки рядом. — Походу ты меня понял. Я всё сказал, мне пора идти, пока. — Пока… — отрешенно кинул Ричи.       Он уже не смотрел на него, а перевел взгляд на болтающих дальше по коридору друзей. Билл и Беверли сидели на широком подоконнике, к ним никто не подсаживался, наверняка, оттуда спрыгнул Ричи перед самым его приходом, напротив окна стоял Стэн, сложив руки на груди, рядом с ним мальчик, вроде, Майк Хэнлон — не очень сложно запомнить человека, чье имя совпадает с твоим — и Бен, улыбавшийся чему-то. Его брат — по крайней мере, он надеялся на это — думал над тем, как так быстро организовать праздник, ведь Эдди должен был с минуты на минуты вернуться. — А ещё, — Майк потряс Ричи за плечо, — послушай это важно! — Брат покрутил головой и сосредоточился на нём, взглядом спрашивая, что. — Я сказал Эдди, что искал тебя, чтобы написать письмо Холли, потому что она за нами скучает. — Холли скучает? — Нет! Я соврал Эдди, слышишь меня? — Кивок. — Ты должен сказать ему, что… там… я не знаю, ты написал письмо заранее и отдал его мне, что-то в таком духе, чтобы он ничего не заподозрил, понимаешь? Хорошо, всё, я пошёл. — Майк развернулся и стал уходить, как вдруг в спину ему донеслось: — Спасибо, Майк!       Младший из братьев обернулся и кивнул, мол, ничего такого. Так странно слышать из его уст не исковерканное имя. Ему хотелось сделать Эдди хороший праздник, но общаться с Ричи ему не очень хотелось, он мог бы обсудить это всё со Стэном, но его брат в любом случае подскочил бы. Майк обернулся, может, стоит всё-таки пойти и рассказать всё более адекватному другу? Нет, судьба в лице Ричи уже подпрыгивала к остальным увлеченно рассказывая праздник, который он за секунду придумал: в создании идей и быстрых планов решений он был мастер. Майк чуть дольше положенного засмотрелся на оживившихся ребят и то, как что-то обговаривали и спорили, чтобы сделать всё на высшем, при всех возможностях, уровне. Он улыбнулся и побрел дальше в сторону лестницы, бояться встретить Эдди, ему не было нужды: у него была хорошая — придуманная за две секунды — причина быть здесь. Майк снова приподнял руку и стал водить ей по старым камням правого крыла, уже такого родного, в котором находилась его комната. Может, стоит не поплестись на улицу, а провести то оставшееся время перемены в кровати и ощутить, как рябиновый отвар постепенно действует на его организм, разрешая болезненному поезду, наконец, покинуть станцию и долго не возвращаться, возможно, даже никогда? Да, он так и сделает. Он спустился движущимися лестницами, чуть не потеряв ногу в одном из проходов, всё-таки высоту и эти лестницы он не очень любил, конечно, взаимно, и долго, растягивая удовольствие от тишины, шёл к своему укромному подвалу. Не удивительно, что он в Пуффендуе, а Ричи в Слизерине, это же единственные подвальные гостиные, а что они любят больше, чем свой собственный укромный подвал? Спустившись по одной лестнице в десять ступенек и по второй, справа от первой, с всего лишь тремя, которые он иногда даже перепрыгивает, Майк подошёл к освещенному маленьким факелом коридорчику, такому уютному и милому. Какой-то он чересчур сентиментальный сегодня, может, это действие рябины? Там он постучал по бочкам, пролез в туннеле, в котором спокойно ходил вытянувшись в полный рост и даже легонько упирая в потолок еле согнутую руку и, завернув направо…. … подошёл к своей комнате. Перед ужином они всегда расходились, дабы оставить ненужные вещи в комнате и забыть о них до завтрашнего утра. Сегодня целый день его преследуют незабываемые виды, предзнаменуя завтрашний сильный ветер и, вполне вероятно, снежную бурю, ярко-алый закат осветил западную часть библиотеки, в которой они всегда сидели, пробегая сквозь витражи, он кровяными потоками заполнял страницы книг. Беверли, вспомнив их утренний разговор, заприметила красный круг и подбила всех остальных оторваться от учебы. После они попытались сыграть в новую игру, которую придумал Ричи, но правила были непонятные и сложные, поэтому все вернулись к старым добрым «Магловским словечкам», оставив новое на следующий семестр. Яркие факелы, развешенные на каждом шагу по коридору, которым они шли, и черное небо за окном, пугающе холодное и затягивающее в свои путы, играли с усмехающимся профилем Беверли, заставляя его сердце пропускать удары. Это было ещё до того, как они расстались с остальными, по традиции, они всегда доходили до середины четвертого этажа, где Стэн, Эдди, Билл и Майк подымались по движущимся лестницам, а остальные спускались. Беверли шла с краю возле самого окна и, казалось, стоит ей наклонить голову чуть вправо, как чьи-то руки, разбив стекло, выхватят её, утащат за собой так далеко, что даже её огненные волосы потеряются во мраке. Ему это так понравилось, что удержаться, особенно, после целого дня подобных превосходных видов, от мелкой, необдуманной записи было просто невозможно. Бен попросил Беверли подождать его пару минут возле двери, на что она одобрительно кивнула и запрыгнула в свою комнату — в комнаты она действительно запрыгивала, иногда залетала, но никогда не заходила, это ведь слишком скучно. Наверное, она думает, что ему нужно сходить в туалет или что-то в таком духе, но это ведь намного лучше раскрытия его тайной — может, и не такой тайной — симпатии, возможно, даже влюбленности. Он когда-то решиться подарить ей свой стих — и сердце, — но не сейчас, не сейчас…       Раскрыв дверь, его застало взбудораженное лицо Майка, которое до этого ему не приходилось видеть ни разу за весь семестр сожительства. Он раскрыл рот, намереваясь что-то сказать, но явно не находя слов. Совсем забыл о существовании людей, о времени и об ужине? Выглядело так, словно, Майк делал что-то, что делают абсолютно все мальчики в одиночестве — может, и девочки что-то такое делали, но он этого не знал — или ещё что-то, присущее одному ему, а потом, услышав открывающуюся дверцу, вскочил, застыв в немом шоке. Дверь у них — или не только у них — открывалась предельно долго и громко, настолько толстой она была, так что ты всегда мог успеть испугаться, занервничать и спрятать улики с места, но не времени никогда не хватало на то, чтобы придумать уважительную причину своим действиям. Именно поэтому Майк стоял в стойке смирно, словно эльф-дворецкий, и краснел, хотя когда он только открыл дверь, казалось, что сосед был бледен. Зная Уиллеров, можно было сказать, что он просто задумался и его напугали резкие звуки, да и в целом, что такого он мог делать? Укрывать преступников? Смешно. Надо разбавить ситуацию шуткой, но Бен, к сожалению, не умеет шутить. Может просто что-то сказать… — Прости, что напугал, — говорит Бен и сразу бежит к кровати, отворачиваясь от Майка, чтобы он смог придти в себя. — А. — Слышно, как он мотает головой. — Я просто задумался, а ты тут зашёл. Э, скоро ужин? — непонятливо спросил Майк, словно он потерял счет времени и не верил тому, что уже вечер. Он развернулся и стал протирать лицо, казалось, что он только что проснулся. Найдя взглядом часы Бена, сосед чуть удивленно кивнул и приподнял брови, показывая, что подбегавшие к семи часам стрелки выдавали неправильную действительность. — Да, я забежал на секунду, сейчас уйду.       Не судьба, видимо, записать сегодня что-то, то память барахлит, то уроки, то домашнее задание, то сотворивший непонятное нечто сосед по комнате. Он сейчас же уйдет, чуть грустный, но ничего, это лучше, чем напрягать Майка своим присутствием. Бен быстро начал складывать вещи на полки, как вдруг его окликнули. — Ты не переживай, делай всё так, как тебе нужно, а я пойду умоюсь.       Точно спал. Бен кивнул, но не стал раскладываться медленнее. Это всё формальная вежливость. Кому ты вообще можешь сказать, что он тебе мешает, без того, чтобы звучать грубо? Правильно, никому. Вещи разложены. Звуки воды из ванной. Может, стоит хотя бы два слова записать, чтобы не забыть? Нет-нет, он уже решил, что оставит Майка, но так тягостно становиться от мысли, что ни один из мгновенных приливов вдохновения не будет сегодня осуществлен. Ладно, два слова. Совсем чуть-чуть запишет, чтобы не забыть идею — и вон! Бен сел на кровать, раскрыл блокнотик, схватил перо, мокнул его в чернила. Вдох. В комнату вернулся Майк, уже не обращая столь отращенного взгляда на него, и тоже сел на кровать, намереваясь, наверное, полежать две минуты, пока его не оставят в одиночестве, доделать, чтобы он там не делал и тоже пойти на ужин. Но перед тем, как опустить взгляд на пергамент, его зацепило отсутствие ковра возле кровати соседа. — Майк, твой ковер куда-то пропал. — Может, это и была причина его испуганности, он просто искал ковёр? — О. — После паузы сказал он, словно его это удивило, но лишь самую малость. — Наверное, под кровать залетел или Ричи украл. — Тут почему-то закричала его сова, и через секунду что-то треснуло. Это было окно. — Тише, Маршал, что случилось? — Он раскрыл дверцу клетки и принялся гладить сипуху по голове. Успокоив питомца, его взор перекочевал на застившего и настороженного лирического персонажа. — Что случилось, Бен? Куда ты так смотришь? — Майк проследил за его взглядом и тоже заметил трещину в окне. Они переглянулись. — И как это получилось? — недоумевая спросил он. — Я не знаю.       Бена начало трусить, пока только внутри. Всё это было очень странно. После крика совы треснуло окно. Почему оно треснуло? И почему Майк так спокойно отреагировал на пропажу коврика и пошутил про то, что в этом виноват Ричи? Он не смеется с таких вещей. Он, скорее, бы посмотрел под кровать и, в противном случае, злобно бы добавил что-то про то, что в этом замешан его брат. Майк, будто услышав его мысли, наклонился под кровать и достал коврик, помахав им, мол, удача! — Может кто-то неудачно поупражнялся в заклинании? Может, даже Кэмерон с девочками?       Бен кивнул. Это было похоже на правду, потому что их сосед был малость неуклюжим и резким в решениях, точнее вместо того, чтобы обдумать действие, он просто делал. Но такое совпадение с криком совы? Ладно, стоит успокоится, совпадения и случайности — совершенно нормальные вещи, происходят всегда и всегда будут происходить. Не стоит искать подвоха там, где его нет. Может, это у него на голодный желудок, уже галлюцинации? Писать что-либо отпало всякое желание. Он встал, ещё раз посмотрел на трещину, сову, на Майка, гладящего питомца, выдохнул и открыл дверь. — Ты прав, наверное, это Кэмерон, тогда, приятного аппетита и до встречи на ужине, — спокойно, даже почти расслабленно сказал Бен. Майк улыбнулся ему и помахал.       Под дверью стояла Беверли, но он не знал, стоило говорить ей об этом или нет. Наверное, не стоит. Хотя, что тут такого? Просто забавная история по типу тех, которые постоянно рассказывает Ричи. Смотри Беверли, какое веселое совпадение только что случилось, сова Майка закричала и сразу после этого треснуло окно, ну разве не круто? Да, так и сделает, это даже поможет успокоится. Он расскажет ей, она посмеется и вспомнит про какое-то подобное совпадение случившееся с ней накануне.       Так кстати и случилось. В ответ на его историю она рассказала, как дома она включила магнитофон с какой-то магловской музыкой, которую очень любит, они вроде назывались «Queen», и во время короткой паузы проехала полицейская машина с сиреной на полную громкость. Она так мечтательно вспоминала об этом, что все нервные трещины в окнах и его голове отошли на задний план.       Позже, намного позже, уже далеко после ужина он снова перевел взгляд на трещину, точнее туда, где она была. Теперь её не было: Майк использовал заклинание. Никто, кроме их двоих не знал об этой трещине, и никогда не узнает. Да, об этом формально знала Беверли, но кто сказал, что это зацепило её настолько же, насколько его, особенно, учитывая то, как он подал ей эту информацию? Так, посмеялись и забыли, может, потом когда-то случайно вспомнили, но так забыли. Почему же его это так волновало? Он знал, что от высокого голоса может разбиться стекло. Узнал Бен об этом от полной дамы, точнее от её портрета, за которым скрывалась гостиная его друзей Билла и Эдди, тогда же он узнал и пароль — «параллельность всему предел». Но сова Майка не крикнула так высоко, она, скорее, заскрипела? Да, это вполне подходящее слово. Маршал скрипела, как ржавая — самая ржавая на планете — дверь. Так почему же треснуло окно? Может, Майк обладал невербальной магией и среагировал на эти звуки, потому что они были неприятными и очень резкими? Вполне возможно, но он сам этого не понял, потому что, наверное, ты не чувствуешь, когда создаешь магию без палочки. Надо почитать, звучит очень интересно. Точно, есть даже палочки наиболее восприимчивые к невербальной магии: ольха, ива и сосна. Но ни одна из этих палочек не была у Майка. У него был черный орешник, который является очень восприимчивым к внутренним конфликтам, но который все равно выбирает таких противоречивых хозяев. Наличие у него именно этой древесины позволяло видеть Уиллера почти что насквозь. Например, где-то в конце октября его палочка стремительно ухудшала качество заклинаний, падало не только качество, но и оценки по предмету — это всё значило, что его что-то коробило, чему он не хотел признаться либо самому себе, либо кому-то. Если бы они общались чуточку лучше, то он мог бы подойти и как-то намекнуть Майку на проблемы, но решиться так и не смог, а потом всё само собой наладилось. В следующий раз Бен обязательно ему поможет, обязательно!       Возвращаясь к невербальной магии, он подумал, что несмотря на то, что палочка Майка не выделялась сильной восприимчивостью к невербальной магии, исключения в этом мире никто не отменял. Про невербальную магию он знал предельно мало: изучать её они будут лишь чуть-чуть в середине третьего курса и более детально на шестом. Так что, подведя итоги короткого рассуждения, он предположил, что Майк обладает невербальной магией, но пока об этом не знает, да и Бен пока что сам точно не знает. Пойдет после уроков в библиотеку, надеясь, что им после последнего теста по зельеварению ничего не зададут (хоть это и было очень маловероятно) и возьмет книгу про невербальную магию. Может, раз Ричи его близнец, он тоже способен творить магию без палочки? Звучит очень занимательно, а если не может, то почему? Как вообще работает магия у близнецов? Одинаковый ли у них патронус? Это всё темы для самостоятельных исследований, которые он, к сожалению, не может провернуть сейчас.       Шорох. Он резко поднялся на локтях. Вся комната спала, как под действием усыпляющего зелья, даже Майк, известный всем кошмарными снами, сегодня спал крепко и спокойно. Кэмерон и Джеймс посапывали, и Бен боялся, что через несколько лет ему придется страдать от их храпа. Кто же издал шорох? Что в этом такого? Просто кто-то из его соседей дернул головой или поправил одеяло, может быть, что шорох издал и он сам. Да, Бен просто слишком задумался и из-за нервов по поводу трещины в окне начал слышать то, на что любой другой не обратил бы внимания. Сегодня он проснулся раньше обычного и выключил будильник: его соседи не любят звона в ушах раньше положенного и часто злятся на него из-за этого.       Пора перестать думать и умыться — тогда всё пройдет. Бен встал и заметил, что коврик Майка на месте. Он улыбнулся себе и своим вчерашним странным суждениям из-за того, что его сосед как-то неправильно отреагировал на пропажу своего имущества, такого маленького, мягенького бледно-желтенького. Удивительно, что почти всё в их комнате было желтым. Одеяла и подушки бледно-желтые в тонкую черную полоску, балдахины и шторы — темно-желтые, дверь в ванную — светло-желтая. Все остальное — круглая дверь в гостиную, ножки кроватей, шкаф, полки и тумбочки, — деревянное, эбенового цвета, совсем как палочка Билла. Бен прошел в ванную.       Через десять минут, освобождая душное от пара помещение, Бен посмотрел слева от себя, на пустующую кровать. Их комната была рассчитана на пять мальчиков, но в Пуффендуй в этом году распределилось лишь четыре, да и вообще, после всех ужасов прошлого десятилетия много семей просто не выжило, а кто-то решил уехать подальше от эпицентра событий в более спокойные страны. Эта самая пустующая кровать имела свою прикроватную тумбочку и свой коврик, который теперь отсутствовал. Закатился под кровать, спросил себя Бен и просунул ногу койку, надеясь достать её своими пухленькими пальцами на ногах. Но они нащупывали лишь холодный каменный пол. Он наклонился, может, он просто не достал до него? Ничего не было видно. Бен прошелся за палочкой и белой точкой на конце осветил подкроватье. Он не боялся кого-то разбудить: у всех были плотно задернуты балдахины, даже у незанятой кровати, чей тяжелый кусок ткани ему пришлось приподнимать, чтобы что-то разглядеть. Снова ничего нет. Бен обошёл кровать и посмотрел с другой стороны. Тоже ноль. Забрали ковер? Посреди ночи? С чего бы им забирать коврик, могли сделать это ещё в начале года, разве нет? Нет, ковер не забрали, он просто закатился под чью-то кровать, вот и всё. Бен, чувствуя себя небольшим идиотом, полез всё с тем же Люмосом под кровать Кэмерона и Джеймса, и опять ничего. Он обреченно вздохнул, не решаясь оставить дело незаконченным. Уже начиная изрядно раздражаться со всей ситуации и уставать, Бен опустился и под свою кровать, не обнаружив там ничего. С чего это он вдруг взялся искать дурацкий коврик, который даже не принадлежит ему? Почему вместо важных вещей он делает это, лазит под чужие кровати в поисках куска ткани, до которой никому на этой белом свете, Мерлин, нет дела? Посмотреть под шкафом? Он бы туда не влез. Хотя он мог скрутиться и заползти туда, нет? Стоит проверить. Бен, не дойдя до кровати Майка, резко развернулся и поплелся к высокому шкафу, где лежали их вещи, каждого в своей части. Снова ничего, милостивый Мерлин! Свет на палочке он погасил и стал недовольно протирать глаза. Неприятнее всего будет в этом случае, отсутствие коврика где-либо, что сведет все его поиски на нет. Особенно ужасно будет, если окажется, что абсолютно все в комнате знали о том, что ковер по каким-то причинам забрали, а ему сказать забыли. Конечно, кому вообще важно то, что Бен с утра пораньше, как непонятно кто, ползает по полу своей собственной комнаты. Ричи бы с этого посмеялся. Он снова вернулся к кровати Уиллера, просчитывая в голове вероятность отсутствия ковра и там. — Люм, — шепотом начинает говорить он, но, вместо аккуратного взмаха палочки, выпускает её из рук, да так что она закатывается под кровать Майка.       Бен обреченно сжимает кулачки и тихонько мычит, но все равно опускается на колени, возможно, уже выполнивших свой запас физических упражнений на день и собирающихся с минуты на минуту отключить все свои функции. Он приподнимает балдахин и заглядывает под кровать и слышит дыхание, человеческое дыхание. Страх одолевает его быстрее, чем он успевает осознать, что под кроватью Майка, этого спокойного, малость упрямого и доброго человека, спит человек. Бен не видит его лица, возможно лицо повернуто в другую сторону, но он видит абсолютное нечто. Рука осторожно, слишком медленно нащупывает палочку, и шершавый, слабый шепот проговаривает Люмос. Свет слишком яркий, Бен прикрывает его рукой. Он видит: скрывающийся человек, повернутый к нему спиной, спит на ковре, который он так отчаянно искал, укрытый одеялом и с подушкой под коротко стриженной, определенно, мальчишеской головой. Он выскакивает из-под кровати и начинает наворачивать круги по комнате, усталость от поисков словно магией сняло.       Откуда это одеяло и подушка? Из пустующей кровати, откуда же ещё! Мерлин! Бен бежит к кровати, отдергивает балдахин — пусто. А чего он, собственно, ожидал? Кто этот человек? Как он попал на территорию Хогвартса? Почему Майк решил этому человеку помочь? Вдруг Майк не знает? Нет, как же он может не знать! Куда вчера пропал ковер? Он этому человеку его подложил, вот куда! Сам привел вчера этого человека, и поэтому вёл себя так странно! Конечно! Как же можно не вести себя странно, когда ты кого-то прячешь у себя под кроватью! Он привел этого человека из Запретного леса, откуда же ещё. Это же прямое нарушение правил! Нельзя ходить без преподавателя в лес! Как их не поймали? Как так никто не заметил, как он один, а может и не один, пробрался в лес? Никто из учителей? Никто из обитателей их не заметил? Как, Мерлин, как? Этот человек, Мерлин, может быть преступником! Много кто смог сбежать во времена войны, вот они и разгуливают по лесу, находят доверчивых детей и нападают на них! Да нет! Майк не глуп, добр, но не глуп, да и человек по размерам напоминает ребенка. Про преступников постоянно пишут в газетах, как можно не знать, как они выглядят? Оборотное зелье? Они могли достать оборотное зелье, превратиться в ребенка, втереться в его доверие, сказать, что его родители погибли или что-то в этом духе, и сейчас планировать нападение на Дамблдора! Надо срочно кому-нибудь об этом рассказать! Но оборотное зелье может превратить тебя только в человека, чей волос ты взял, значит, где-то валяется ребенок, на которого этот волшебник напал! Надо срочно посмотреть на его лицо, чтобы подробно описать его кому-то из учителей!       Он проскальзывает к другой стороне кровати, заглядывает внутрь, произносит заклинание Люмос Парвус, заставляя появится малюсенький источник света, чтобы, не дай Мерлин, не разбудить его, мало ли что может сделать резко пробудившийся темный волшебник! Перед ним предстает маленькое бледное личико совершенно спокойного и уставшего ребенка. Бен склоняет голову чуть направо и всматривается. Как за этим может скрываться злой волшебник? Кажется, это заблудившийся ребенок, который долгое время не мог нормально поесть и поспать и теперь, в тепле и уюте, наконец, позволил себе отдохнуть. Это девочка. Даже с закрытыми веками, видно какие у неё большие глаза, тонкий вздернутый нос и расслабленный рот. Он смотрит ниже и видит, что она спит, высунув правую руку поверх одеяла. На ней магловская толстовка синего цвета. Стоп… Разве не что-то подобное рассказывал Ричи? Про девочку? Девочку, которую они нашли летом в лесу? Он же дал этой девочке свою… синюю толстовку! Мерлинова борода! Ричи ещё говорил, что у неё были большие глаза… и… и тоненький нос? («С таким вздернутым, совсем как у Эддуардо!» — вскрикивал он, хватая Эдди за нос). Неужели это?       Он вскочил из-под кровати, мало ли ещё кто-то проснется. Нет-нет! Так не может быть? Как это? Она же сбежала от них в Лондоне. Откуда она знает, где Хогвартс? Как она сюда попала? Не может быть. Абсурд! Нет, нет и ещё раз нет! Мерлин! Бен отчаянно проводит руками по лицу. Что же делать? Рассказать Беверли? Ричи? Он же знает, как она выглядит. Надо идти к Ричи. Нет. Сейчас нельзя, есть Майк. Не понятно, как он настроен по поводу всей ситуации. Может, он сам хочет всё рассказать Ричи или уже рассказал? В любом случае, Майк сейчас есть в комнате, надо чтобы его не было. Завтрак! Скоро завтрак! Во время завтрака они пойдут в комнату. Да-да, вот так! До завтрака остается чуть больше получаса! Подождет! Подождет где-то, но только не здесь!       Бен выскакивает из комнаты в гостиную, хватает какую-то книжку, зажигает свечи рядом и пытается почитать, но и строчки понять не может. «Листья Пептиплиуса можно использовать в различных отварах и зельях, чаще всего из него выжимается сок, который имеет множество лечебных свойств, растет в субтропическом климате, в северной части…», — читал он по нескольку раз одну строчку на случайно открытой странице. Ничего не лезло в голову, кроме странного человека под кроватью и её небольшой схожести с девочкой, которую спасали Ричи и Майк летом. Книжка захлопывается и откладывается на комод за диваном, на который Бен свалился — всё это так его измотало, что ноги совершенно отказывались работать. На комоде, помимо кучи цветов и книжек по травологии стояло радио, если сюда добивает сквозь метель хоть какая-то радиостанция, то он сможет отвлечься и что-то послушать. На радио заиграла какая-то музыка, очень приятная и красивая, после диктор объявил, что это была группа «Jinx» и их новая песня «Монстр под кроватью». Какое приятное совпадение! Хоть где-то прячущееся под кроватью существо хорошее и с ним смог поладить солист группы. Бен не знает, хочет ли он такой же дружбы, поэтому положив голову на спинку дивана, он старается не думать об этом.       Время тянется долго, но стоит первому ученику выползти из своей норы, как за сорвались и все остальные. Бен сидел и наблюдал за ними, такими взрослыми, скоро оканчивающими школу ребятами. Многие грустили, понимая, что это их последнее Рождество в Хогвартсе, другие шли с улыбкой, смотря на него, первопроходца. Шли и ребята из команды их факультета по квиддичу, и Бен невольно вспомнил свой первый в жизни матч, прошедший в субботу двадцать девятого октября между Рэйвенкло и Слизерином.       В тот неприятно пасмурный, душный, предвещающий дождь, который, кстати говоря, начался аккурат после матча, день было принято провести первый в году матч. Бену никогда не приходилось видеть что-то подобное: мама в жизни не купила бы ему билет на подобное, да и он не то чтобы сильно увлекался спортивными играми. Ричи целый день до матча кричал про то, что его факультет размажет противников, как Слизерин всех порвет и станет чемпионом в этом году. Всё это Стэн старался не замечать, хоть и не был сильно уверенным в победе их факультета и отлично зная, что их команда не отличается особыми навыками. Уиллер старший ко всему прочему без конца мечтал о том, как станет комментатором игр, когда будет на несколько классов старше. Кстати, именно в тот день они все разобщались с Майком Хэнлоном. Стэн предложил ему посидеть с ними на игре и болеть за свой факультет. Они сели в два ряда, Ричи, Стэн и Майк сзади, остальные — спереди. Хэнлон поделился с ними сладостями, и они с Ричи, Стэном и Биллом ставили ставки конфетами на то, кто из игроков забьет гол, и когда подобное происходило, они вчетвером вскакивали с трибун и громко кричали, не важно чья команда выигрывала. Через минут пять игры Денбро, желая активнее участвовать в ставках, но и не мечтая постоянно оборачиваться к игре спиной, пересел на ряд назад. Удивительно, что хоть их новый знакомый был ребенком маглов и узнал о магии не так давно, он очень быстро втянулся в квиддич, разобрался в правилах и несколько дней после матча делал только одно — обсуждал с остальными квиддичные команды и игры, которые им приходилось видеть. Беверли половину игры сидела, еле успевая следить за одним из трёх мячей, скачущим без целы и препятствий по полю. Её излюбленный шарфик постоянно мотался вокруг, и она никак не могла завязать его так, чтобы кончики не хлестали её или соседей по лицу. К второй половине матча она загорелась игрой, да так что искры из глаз посыпались, а восторженно приоткрытый рот двигался чуть ли не быстрее снитча, изредка блестящего перед её глазами. В какой-то момент она тоже пересела назад к компании лудоманов, поставила все свои конфеты на Трэвила Нонсесна, загонщика слизеринской команды, и проиграла, потому что этот парниша, игравший свой далеко не первый сезон, был сбит бладжером с метлы и сломал ногу, отправившись с поля прямо в медпункт. Кэрис Стуэсон, комментаторка того матча, жестко раскритиковала работу загонщика Мэтью Твуффлита за то, что он не выполнял свои обязанности. Даже проиграв, Беверли не осталась в стороне: мальчики дали ей немного конфет, и она продолжала играть с ними, сразу же отыгравшись и обойдя своё изначальное количество конфет, забрав все друбблс. Эдди же и Бен озадаченно следили за происходящим, один не понимая совершенно ничего, другой же вроде как всё зная и понимая, пытался объяснить правила первому, но, к сожалению, путая важные детали и отвлекаясь на уворачивания да стоящий вокруг крик и гам. После пролетевшего в паре сантиметров от них бланджера, снесшего на своём пути половину ограждения и облив зрителей кучей щепок, Эдди, крикнув что-то про ненависть ко всему происходящему, поднялся со своего места и пересел на третий ряд, сразу за друзьями, конечно, за ним последовал и Бен. Там они уже сидели в безопасности, изредка подглядывая за тем, что делали остальные, но всё равно слабо понимая что-либо. После того знаменательного дня, когда зелено-серебряные буквально раздавили противников с счетом 170:40, Майк стал зависать с ними постоянно, и, как оказалось, за ним стояло намного больше, чем мальчик, который интересуется историей. В последовавший через три недели матч между Пуффендуем и Гриффиндором они провели в том же составе и уже сидя в специальной расстановке: пятеро спереди, двое сзади. Победили тогда красные. — Не выспался? — подскочила к нему Беверли, опустив ладошки на его плечи и продавив его в диван или в самого себя.       Бен медленно встал с дивана, ему казалось, что прошло очень много времени, и он действительно куда-то провалился и улетел, не важно в каком порядке. Выйдя из гостиной, он поведал ей, шепотом и склонив поближе голову, про найденную под кроватью Майка гостью, которая схожа с описаниями Ричи. На это она испуганно и непонимающе уставилась на него, сразу начиная бежать к другу всё рассказывать. Бен остановил её и сказал, что сам собирается это сделать, но надо дождаться, пока Майк придет на завтрак и оставит комнату. Беверли неуверенно кивнула, но не стала протестовать. Они тогда подошли к Большому залу, в которым уже было достаточно много людей, все теснились и улыбались, желтые галстуки мешались с зелеными, синие с красными, один задорный, легкий смешок сменял другой, низкий и протяжный, доносящийся из другого конца зала. Все, словно в противовес ему, сегодня беззаботно радовались. Они подсели к Майку и Стэну, поедавшим омлет и мюсли, Беверли придвинула к себе мисочку с хлопьями, совсем как у Стэна, и нарезала туда клубнику. Бену ничего в горло не лезло, он сидел и сёрбал сладкий чай, даже не заедая его медом. Его рыжая подружка и по совместительству «властительница грёз» несколько раз настойчиво предлагала ему тосты с медом, пухлые блинчики, клубничный, тыквенный, малиновый, смородиновый и черничный йогурт, яичницу, омлет с помидорами, хрустящие ломтики бекона, тушенную фасоль, пончики с сиропом, обжаренные сосиски, кексы, маффины и круассаны и даже кофе, но он на всё мотал головой. На вопросы друзей, Беверли тихонько, склонившись над самым столом, поведала всё произошедшее. Один, слышащий эту историю лишь второй раз, от удивления ткнул вилку с омлетом мимо рта, измазав щеку в масле, второй, как обычно, скептично вскинул брови, добавив, что намечается ссора. — Если Майк действительно скрыл от него появление Элевен, то надо ждать грозы. Я давно заметил, что Майк как-то отрешенно вёл себя рядом с ним, даже холодно. Почти не подходил к нему, даже в крайней необходимости обращался ко мне. Я чувствовал, что что-то не то, но никак не мог понять. — Скрестив пальцы рук, он положил их на стол. — Теперь всё стало на свои места — что-то там они не поделили, когда она была с ними. — Стэн задумался и посмотрел на входную дверь, Беверли и Майк проследили за его взглядом и обнаружили входящего в зал Уиллера младшего, болтающего со своими друзьями. — Точнее не так, Ричи ничего подобного не делает, хоть он и пытается это отрицать, задеть его можно, и я хорошо знаю, когда это происходит. Сейчас совершенно не такая ситуация. Здесь Ричи сделал что-то, что очень сильно разозлило Майка и за что теперь он хочет скрыть от него эту девчонку. Вот как я считаю. — Ты действительно так думаешь, думаешь, что они поссорятся? — пессимистично спросила Беверли, поджав губы, не нравилось ей всё это. — К сожалению, да. Ричи.       Все обернулись к дверям, сразу замечая радостное рыжее пятно. Может, не стоит ему настроение портить, думал Бен, но помотав головой, откинул глупую затею. Ричи перепрыгнул через лавочку, пихая Стэнли в плечо и замечая одну из кучи тарелок, скопившихся возле любителя меда. Он смотрит на Бена, приподняв брови, спрашивая, мол, можно. Лирический герой слабо кивнул, не решаясь начать разговор, пока Ричи запихивал в рот целый блинчик, не собираясь его даже пережевывать. — Эй, оохи! Ееоо ооыы оееееии! — залепетал Ричи, продолжая запихивать блины в рот. — Он хотел сказать: «Эй, лохи! Чего носы повесели!», — объяснил Стэн. — Спасибо, Стэнли! — выкрикнул он, проглотив еду. — Ты всегда меня спасаешь и понимаешь! Так на самом деле, че случилось-то? — Бену нужно тебе кое-что сказать, — осторожно начинает Беверли.       Ричи чуть удивляется, мол, с чего бы это, да и Хэнсома это тоже мягко говоря шокирует. Почему именно он должен делиться всем этим? Он не поднимает взгляд, смотрит в чашку, почти пустую, где сквозь темно-коричневую пелену проглядывает дно, твердое, металлическое. А вдруг всё так как он и предполагал и теперь он собирается одним предложением разрушить дружбу между братьями? Правильно ли это? Да, правильно. Почему Майк его обманывает? Ему страшно. Это же так неприятно узнать о том, что родной брат, которому ты не сделал абсолютно ничего, да шутил, но не более. Разве не неприятнее жить с ложью? Нет, если ты не знаешь о том, что это ложь, тогда и проще будет, да? Может, лучше будет не рвать картину или красивые обои в цветочек, а поднять глаза, улыбнуться и сказать, что Бен подготовил всем подарки, но поздно узнал, что его друг не любит фиолетовый цвет? Ричи улыбнется, посмеется, крикнет «Стог, ну ты намудрил, подарки всегда приятно получать, даже если они дурацкого фиолетового цвета!» и ударит его по плечу! Но тогда не обманет ли он Беверли, он сказал, что расскажет всё, почему не сдержит слова? Как же ей понять: Ричи безобидный парень, весельчак, за что же так с ним… — Ричи, помнишь, — начал Майк Хэнлон, обратив на себя внимание единственного не ведающего, — ты рассказывал… — Нет! — встрял Бен. Он должен это сделать, он нашёл эту девочку, сам пришёл к выводам и… — Да, что, Мерлинова мать, происходит? — возмутился Ричи, хлопнув рукой по столу, не сказать, что такие эмоции часто из него вылетали. — Под кроватью твоего брата я нашёл ту девочку, про которую ты нам рассказывал, — протараторил Бен, чувствуя всеобщее задержавшееся молчание и пустой взгляд Ричи.       Большие, скрытые за линзами, глаза без конца скрывались под шторами век, словно кто-то ежесекундно нажимал на маленькую красную кнопочку нервозности. Рот его приоткрылся, даже не пытаясь занять эфир звуками. — Ты нашёл Эл? — беззвучно спросил Ричи, совершенно не своим голосом, потерянным, пустым, словно был тенью чего-то, что было очень и очень давно.       Он приподнялся с лавочки, Бен вместе с ним, без слов понимая, что его друг намеревается идти в спальню. Но руки Ричи, словно без костей и мышц, не могут нормально опереться на столешницу и поднять слабое туловище. Он встает предельно медленно, будто растягивая удовольствие, но на самом деле, не зная, что делать. Бен переглядывается со всеми кому не лень, испуганно глядит на Беверли, а она на него с подрагивающей нижней губой. Он переводит взгляд на Майка, уставившегося на фигуру друга, потом уже на Стэна, выглядящего словно человек, который всю свою жизнь отрицал существование магии и который теперь наблюдает, как маленький мальчик осторожно выпускает из деревянной палки фиолетовую струйку чего-то, что за секунду или даже меньше убирает пятно с давно вышедшей из моды рубашки.       Ричи всё-таки вышел с Беном из столовой, чуть придя в себя он стал расспрашивать детали, боясь встретиться с тем, о чем он, вероятнее всего, не переставал думать. Как ты её нашёл? Давно? Какой длинны у неё волосы? Как это она спит под кроватью? Давно ли она у них в комнате? Ответив на всё это, Бен аккуратно спросил, может, ли эта Эл технически разбить окно. Ричи замер на месте, как вкопанный, и посмотрел на друга с наполнившимися слезами глазами. — Окно, — подрагивая начал он, — э-это точно Эл!       Он сорвался с места и побежал, Бен за ним. — Ричи, подожди, я не могу так быстро бежать!       Рыжая макушка обернулась, недовольно поджимая губы, и начала подходить к своему неспортивному другу. — Идём быстрее, Бен! Нам нужно спешить!       Он схватил его за руку и стал тащить, чуть ли не волочь с собой по полу. Если бы Ричи знал пароль, стал бы он ждать Бена? В ту секунду, когда рыжий отчаянно-быстро несся сквозь коридор, с лестницы в том конце коридора спустились Эдди и Билл, которых очень смутило происходящее. — Куда вы так спешите? — крикнул Каспбрак. — Никуда, я потом вам всё расскажу. — Ричи было остановился и обернулся на них, но тут же продолжил путь. — Идем, Бен!       Бен оглядывался на них, намереваясь что-то сказать, но постоянно отвлекаясь на рывки Ричи. Билл с Эдди переглянулись. Первый пожал плечами и собирался было развернуться к Большому залу, но его друг и сосед по комнате злостно свел брови к переносице, что заставило его задержаться в стойке смирно. — Ну уж нет, так дело не пойдет! Что случилось? — Ничего, нам нужно спешить! — на сей раз не оборачиваясь ответил Ричи, подходя к лестнице, ведущей прямо к гостиной Пуффендуя, и тут же скрываясь на ней, утаскивая за собой и Бена.       Не успели они и подойти к входу в гостиную, как их догнал Эдди, пробежавший весь коридор и лестницу. Он буквально прожигал Ричи, стараясь выудить хоть что-то, но тот не отвечал, долго смотря в глаза напротив. Затем, не выдержав вопрошающего взгляда, рыжий опустил голову, широко улыбнулся и посмотрел к желтогалстучнику. — Бенджамин, пора бы уже пароль простукать! Ну же, потарапливайся! — крикнул он, хлопнув того по спине.       Они вошли в гостиную, но весь задор, пробыв в теле Ричи меньше минуты, испарился. Он, нервничая, остановился в самом начале комнаты. Бен, переглянувшись с Эдди и уразумев, что это единственное правильно решение, мешкать не стал и побрёл к круглой дверце, ведущей в его комнату. Ричи еле слышно двигал ногами, но всё-таки шёл за ними. В комнате тихо, неприятно тихо, Маршал спит себе под покрывальцем, кровати, все как одна, застелены под линеечку, балдахины аккуратно подвязаны, тонкая полоска света пробегает между ковриками Бена и Джеймса и легонько бы пощекотала пальцы ставшего впереди Ричи, если бы на ногах его не красовались грязные и исцарапанные ступеньками, комодами, диванами и неосторожностью туфли. Руки этого неряшливого мальчика никак не могли найти себе места и стали выкручивать пальцы, по нескольку сразу. — Какая? — отрешенно спросил Ричи, но, не дождавшись ответа, поплелся к той, возле которой стояла накрытая темно-синей материей клетка.       Все они легли на живот и подняли балдахин. Первый звук издал Эдди. Та, которую он видел много месяцев назад и которую не намеревался и не надеялся увидеть, та, которая страннейшим образом связала его с Ричи, с Хогвартсом и, в меньшей степени, с Майком, лежала сейчас перед ним. Для него это не было радостью встречи после длительной разлуки, для него это были две случайности, сошедшиеся в одной дивной точке и словно старающиеся что-то ему сказать. Знаки судьбы, вот как их называли, вот чем он считал её и вот почему увидев её снова он резко втянул воздух, так же как он сделал при первой их встрече, тогда она тоже его не видела. Эти два, разделенные невероятным количеством событий, момента соединились в одно, и всё, что он мог сделать, это лишь плыть с ним по течению, не его это игра, и повторять всё тоже самое, что он делал в тот дивный летний день — наблюдать.       Бен звуков не издавал, он смотрел, напряженно. Он где-то внутри надеялся на то, что её здесь не будет, это ведь столько всего расскажет. Майк нарушил и продолжает нарушать правила школы, обманывает брата, возможно, ненавидит брата и даже презирает его. Эта девочка такой страшно сильный рычаг, решающий судьбы двух, а может и больше человек. Каким бы был Ричи, если бы не встретил её тогда? Он не знает. Такое может сказать лишь Стэн и то… Если бы не встреча с ней, может, он бы сейчас намного больше времени проводил с братом и его друзьями? Другим ли он был бы человеком? Девочка дышала очень медленно и расслабленно, наверное, она многое пережила, раз так долго может спать, спокойно и в какой-то странной степени милой.       Ричи издал звук после Эдди, чей громкий вдох вернул ему ощущение реальности. Голова его чуть ли не лежала на полу рядом с её, когда он почти беззвучно сказал «Эл». Он не мог собрать все мысли воедино. Как она здесь оказалась? Почему она именно здесь? Почему он узнал о том, что с ней всё хорошо лишь сейчас? Почему от Бена, не от Майка? Как Эл? Ранена ли она? Будить он её не будет. Она уж точно не виновата в чем-либо, что пытался проделать Майк. Пусть она отдохнет, не так важно, как она сюда добралась, главное, что цела, со своим братом будет отдельный разговор, очень малоприятный. Он сжимает губы, стараясь не пустить слезы. Ричи так рад её видеть, что солёные капли всё равно, забыв о том, что здесь ещё два человека, наполнили его и слетели с глаз на щеки. Эдди скорее всего заметил, что он плачет. Как же можно не заметить, что человек с которым ты лежишь под кроватью плечом к плечу ревет, как какая-то девчонка? Но что он может с собой поделать, это не так просто, как кажется? Она такая спокойная, может, даже радостная. Наверное, ей снится хороший сон. Пусть спит, он не будет её будить.       Ричи выползает из-под кровати, быстро вытирая слёзы и бормоча вылазящим друзьям что-то про пыль на полу. Они сидят молча, поджав под себя ноги. Каждый думает о своём, но все — о ней, о том, что она для всех них значит и значит ли что-то вообще. Тут дверь легонько открывается и в комнату заглядывает Майк. Его радостное лицо, принесшее своей подружке еды из столовой, резко сменяется холодностью от осознания присутствия Ричи, даже не просто Ричи, а сидящего возле его кровати и только что плакавшего Ричи. — Что ты здесь делаешь? — ожидаемо спрашивает Майк, резко, злобно и повышая голос. Он проходит в комнату и засовывает в карманы мантии вафли и стакан чего-то. — А ты что, Мерлин его, думаешь? — Ричи резко подрывается с места и делает несколько шагов в его сторону. — Я спросил, что ты здесь делаешь? — сильно сжимая челюсть начал брюнет. — Не смей, отвечать мне вопросом на вопрос, Ричи! — Что я здесь делаю? Что я здесь делаю, Майк? Тебе действительно это непонятно? Скажи мне лучше, что я такого тебе сделал? Почему ты так меня ненавидишь? — Ответь на вопрос! — У тебя под кроватью спит Эл! И даже не пытайся доказать, что ты ничего не знаешь! Скажи мне теперь, что я сделал? — Ничего ты не сделал, — тише начал Майк. — А, ну конечно! Ничего я не сделал! Не пытайся врать мне! Что я сделал плохого, что ты посчитал правильным скрыть от меня то, что она жива?! — Ты ничего не сделал. — Не ври мне! — закричал Ричи. Майк, плотно сжав кулаки, уставился на брата, начиная вскипать. — Потому что это из-за тебя ей пришлось сбежать! — Из-за меня? — Да, — перебил Майк, — из-за тебя! Если бы не твоя дурацкая идея, мы бы никогда не вышли на улицу и они бы никогда нас не нашли! — Ты хочешь сказать, что я сделал это нарочно? — Да откуда мне знать, сделал ты это нарочно или случайно! Это случилось из-за тебя и твоей дурацкой идеи, Ричи! Если бы не ты, с ней бы всё было в порядке! Заметь, все проблемы происходят именно из-за тебя! Ричи, ты всем, абсолютно всем, причиняешь сплошной вред!       Крик закончился, но девочка почему-то до сих пор не вылезла из-под кровати. Ричи застыл в злости и немом отчаянии. Слезы текли по красным щекам обоих. Челюсть подрагивала, еле сдерживая подступающую истерику. Кулаки крепко сжимались, а ноги, казалось, одновременно куда-то бегут и стоят на месте. — Да пошёл ты, Майк, — тихо, почти ласково сказал Ричи.       Он, ни на кого не оборачиваясь, никого не задевая, не толкая в плечо, никого не ударяя и даже не смотря ни на кого, прошёл к двери, открыл её и вышел.