I cried because of you

А вы когда нибудь задумывались о том, чего действительно хотите? 13.05.**** «Как быстро может измениться жизнь. Всего за пару часов. Утром ты уходишь из дома — получаешь поцелуй от мамы, потому что она любит. Одобрительный взгляд отца — потому что он гордится тобой. Сидишь на лекциях, ловишь каждое слово профессора, потому что долго к этому шла. А вечером идёшь с подругами — смеёшься, танцуешь, потому что можешь и хочешь. Ты — самый счастливый человек в мире. Любимый. Окружённый заботой. А потом возвращаешься домой… И всё рушится. Жизнь — странная вещь. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: всё это было иллюзией. Ничто не оказалось настоящим. В тот день я усвоила главное: никому нельзя доверять. Ни словам. Ни улыбкам. Ни взглядам. Даже поцелуям. Потому что у всего есть двойное дно. Тогда я хотела только одного: чтобы всё закончилось. Поскорее. Сон. Кошмар. Боль. Всё — исчезло бы. Но никто не обещал, что будет легко. Я чувствовала себя оставленной. Покинутой. И кто был виноват? Жизнь? Люди? Семья? Я знала, что мир несправедлив. Но не думала, что настолько. Когда ты — жертва, тебя клеймят. Не всегда в лицо. Чаще — шёпотом. «Её отца посадили», — говорили. Это было унизительно. Не сам факт, что его посадили. А то, что случилось с нами после. С нашей семьёй. Так работает мир. Стереотипы. Укоренившиеся суждения. Предрассудки. Тыкают в спину. Судят. Ты — уже не человек. Ты — отражение чужих ошибок. С тех пор прошло много времени. Достаточно, чтобы я снова научилась дышать. Все говорят: «время лечит». Оно и правда лечит. Но не стирает. Я до сих пор не могу объяснить, что чувствовала.» — Хуй ты чувствовала, шлюха. Дневник с надписью «Past» с глухим стуком падает на пол. Чонгук даже не дотрагивается до него — просто смотрит с отвращением. Эта дрянь. Боже, как же она его бесит. Он хватает ключи со стола. Предупреждал: не трогай его вещи. Со злостью хлопает дверью, выходя из комнаты сестры. В свои двадцать три он видел больше, чем стоило бы. Смерть. Предательство. Развод. Он должен был жить другой жизнью, учиться, тусоваться с друзьями, ездить на море. Но вместо этого, должен привезти студента по обмену. Потому что та, сучка, решила: ей надо сменить обстановку. Америка, мать её. Он её ненавидел, всей душой. И плевать, что она старается. Плевать на мать. На всю их грёбанную семью. Лишь бы его оставили в покое. Но нет. Нельзя просто жить, нужно испоганить всё одним дурацким предложением. И теперь… Чтоб их всех. Чонгук спрашивает себя: почему ты такой злой? Ответ прост: из-за них. В доме витает запах ореховых печеньев. Когда-то любимых, теперь же ненавистных. Он не может его переносить с того дня, когда с порога почувствовал другой запах смешанный с ним: перегара. алкоголя. секса. С тех пор и отец не может. Нужно выйти. Вон из этого дома. Из этой жизни. Из этой семьи. Воздух снаружи не спасает. Он такой же, как и внутри. Причина, в них. Мать. Сестра. Нет, просто им имён будет достаточно. Он удивляется, как постоянно сталкивается с ними, ведь уходит с рассветом, а возвращается глубокой ночью. Но всё равно фиаско. Можно было бы жить отдельно. Он хочет жить отдельно. Но…сука, обещание отцу. «Присмотри за ними». Спасибо, сам не справился и скинул всё на него. Чонгук открывает дверь машины. — Чонгук, послушай… Голос матери, как кость в горле. Он смотрит на нее холодно. Без чувств. На лице абсолютная отстраненность. — Пожалуйста…не огрызайся. Оставив реплику без ответа, Чонгук захлопывает дверь, как с другой стороны садится Исюль. — Я еду с тобой. И вот тут всё. Это его предел. Он не может забыть. С девятнадцати лет пытается, но перед глазами стоит смерть. И слово «дом» больше не значит ничего. Голос отца всплывает в памяти: «Мужчина в ответе за свои поступки». Он привык. Осталась только рана. Она не заживает, потому что глубокая. Мать живое напоминание этому. Слёзы ночью, и всхлипы после, никак не ранят. А, как ни странно, успокаивают. Потому что она тоже страдает. Потому что заслужила. Сестра ему не опора. Она наказание за невнимательность. И в моменты злости он даже мечтает задушить её голыми руками. Но… Это всё остаётся внутри. В голос ничего не скажешь. «Ей тоже не легко» сказал отец однажды. А всё переносит Чонгук. Даже это поездка до аэропорта, как пытка. Слишком тяжело, им сказать друг другу нечего. Чонгук не видел Исюль такой счастливой…давно. С утра вся светится. Это бесит. Нет, он не скучает, просто она напоминает прежнюю Исюль. Ту, которую они обе убили. И мать. И она сама. Может, всё было бы иначе, прийди он тогда по раньше. Или может не стоило вообще уходить? Если бы… Так много сожаления, где уже поздно что-то менять. И его ненависть теперь переходит и на парня. Американец блядь. Одной причиной больше для гнева. Он не заслужил всего этого. — ЧОНГУУУУК! Словно вспышка в голове. Боль. Пустота. Он ничего не чувствует. Только её голос режет.

***

Открывая глаза, Чонгук думает, что это сон. Бредовый. Больничный. Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. Белые шторы. Слишком много белого. До тошноты. Может, он умер? Да наверняка. Оставил боль позади. Надежда что навсегда. Если он мёртв, то где допрос о котором так любили говорит богословы? О, точно. Его и нет. Чонгук вообще ни во что не верил. Ни в Бога. Ни в ангелов. Ни в демонов. Ни в судьбу. Может, в детстве верил в Санту. Просто, тогда дети ещё тупые и наивные. Ждут подарки, а потом засыпают, потому что так и не дождались. Он тоже засыпал. Такое припоминается. Только вот, чем дольше он всматривается в детали своей постой загробной жизни, тем больше изъянов выявляет. Шторы с узором. На стенах картины. На потолке лампочки. Простыни вовсе не белые, а бежевые. И боль, что ощущается остро по рёбрам. Мир становиться ярче. Реалистичнее. Он ещё здесь. От этой мысли хочется умереть второй раз. Не чувствовать боль, и пустоту ниже пояса. Стоп. Ему нужно успокоиться, подышать глубоко и размеренно. Боль снова бьёт в висок. Этого не может быть. Чонгук закрывает глаза. Пытается взять себя в руки, а падает в темноту. В бесконечную бездну, где нет ни звука, ни света. Он не чувствует течение времени. Всё как во сне. Проведенное в больнице время ускользает, словно его и не было. Паутина в голове путается, пока не понимает, что он дома, сидит в инвалидном кресле в гостиной. Инвалид. — Ну нахрен. Чтонгук смеётся истерично в ладонь. Локтем опирается о подлокотник кресла. Сзади, на плечо ложится тяжёлая рука. Кто-то рядом. И что с того? Он всё равно в кресле. Как мебель. Без посторонней помощи — ни шагу. И самое мерзкое осознает во всей этой гребенной ситуации — это из-за неё. Опять эта тварь. — Почему она всё рушит? Ответа нет. И быть не могло. — Держись, пацан. Ты и не с таким справлялся. Голос у присутствующего усталый. Его можно понять, он ведь сидел с ним в больнице с утра до ночи. Единственный, кто остался после отца. Родной человек по крови. С кем росли, с кем всё делили. — И ты в это веришь. — даже не вопрос. Просто утверждение. — Я говорю, ты справишься. — тот обходит кресло. Садится на корточки. — Доктор сказал, что это ненадолго. Не кисни. — Блядь… — не сдерживается Чонгук. Дёргает головой. — Ненадолго — это сколько? —Смотрит вниз на руки, сжимающие его колени. — Я и так пролежал кучу времени в больнице. А теперь ещё это… — Не парься о работе. Я всё улажу. — Он делает вдох. — Я знаю, как она тебе важна. Конечно, важна. Это дело его отца. Его труд. Он доверил её Чонгуку. И он не имеет права подвести. Никогда. Чонгук сидит в тишине, смотрит на часы. Давно уже утро. Раздаётся стук в дверь. Исюль просит открыть ей, зовёт позавтракать. Чуть ли не умоляет. Через пару минут к ней подключается Сунан. Говорит, что сломает эту чёртову дверь с помощью какого-то там Тэхёна, если Чонгук продолжит закрываться. Это уже начинает злить. С какой стати? Они правда решили, что в коляске он станет чуть больше в них нуждаться? — Чего пристали? — дверь распахивается резко. Исюль дёргается, чуть не роняет поднос с жидкой кашей. В глазах вспыхивает сочувствие. Лицо всё в ссадинах. Уже заживают. — Или моё молчание недостаточно говорит? Сунан стоит рядом. Женщина лет сорока пяти. Короткие тёмные волосы. Родинки на лице. Она потирает лоб, выглядит усталой. — Чонгук, не веди себя как ребёнок. Ты должен поесть и принять лекарство. За её спиной слышится щёлканье замком, потом выходит сам незнакомец. Взгляд устремлён на него. Видимо тот самый Тэхён. «Мам, ты не представляешь, какой он!» «Ты сразу его полюбишь» «Он до невозможности прекрасен…» Исюль задалбывала. Утром, вечером, в саду, в проходе, на кухне. Всё о нём. Всё с этой дурацкой улыбкой, которая ей не шла. А мать смотрела будто знала, читала себя по слогам. Конечно, она боялась. В прошлый раз получилось сказать «я была пьяна» и оправдаться. Теперь отец не простил бы, ведь дважды не попадают в цель случайно. Сунан была вынуждена согласиться. Слишком сильна вина перед дочерью. Вот и студент в их доме, как плата за старую ошибку. — Инвалида что ли никогда не видел? Яд льётся сам. Захлёстывает. А то, что Тэхён оказался в зоне поражения, уже его проблема. Чонгуку плевать на всё и на всех. Он зол до дрожи. Даже улыбка соответствующе искривлённая. Исюль замечает это сразу. Хочет остановить, думает что знает Чонгука хорошо. — Да нет, и похуже бывало, — отвечает Тэхён равнодушно. Пожимает плечами. Глаза гостя читают его до дна. До самой грязи. Улыбка не к месту. — Вот и отъебитесь, блядь. Дверь захлопывается глухо с выдохом облегчения. Тэхён сюрприз. Во всех смыслах. Он представлял себе этого американца иначе, а этот придурок кореец. Самый настоящий. Хотя имя… да, оно кричало об этом. Но мало ли, люди и не такое выдумывают. Американец с корейским именем вполне может существовать. Ихние ведь называют своих детей всяко. Чушь с утра пораньше лезет в голову. Как и этот наглец спокойно входит к нему в комнату. — Воспитанные люди стучатся, прежде чем войти. — А я слышал, что такие люди сначала здороваются, прежде чем хамить. Ответ тон в тон. Глаза в глаза. И вот, пожалуйста, ещё одна причина ненавидеть ублюдка. — Ты смеешь меня учить? В моём доме? — Чонгук прищуривается. Пальцы сжимаются в кулаки. Тэхён замечает это, усмехается краем губ. — Что ты. Ни в коем случае, — говорит прикрывая за собой дверь. Спокойно проходит внутрь, облокачивается на стол поясницей, скрещивая руки. Чонгук смотрит на него, как на наваждение. — Я лишь ответил на твой запал. — Чего тебе? — коротко, без церемоний. Ему не до них. — Знаешь… — Тэхён кивает сам себе, будто понял кое что важное. — Я впервые не могу найти подход к человеку с первого раза. — Значит, будет что-то новенькое для тебя. — Нам год жить в одном доме. Не хотелось бы начинать с войны. Чонгук замечает, как тот тянет руку за спину. — Мне не трудно притвориться, что тебя не существует. Тэхён смотрит прямо. Изучающе. Ищет что-то в глазах, в голосе. Это ощущается физически. Становится не по себе. Гость склоняет голову, пряди пепельных волос падают на лоб. Проводит по ним рукой. Чонгук замечает их длину, короткий хвост. Мелочь, а врезается. — Ладно, — говорит Тэхён, отталкиваясь от стола и проходит мимо, бросая на прощание — Но вряд ли у тебя получится. Чонгук остаётся наедине с браслетом на столе. Тем самым, что потерялся в день аварии. Первый день «вряд ли у тебя получится» — день мозгоедства. Чонгук только сейчас врубился, что это вообще значит. Понял причину. Источник разврата — не морального, а бытового, эмоционального, разъедающего. У этой причины волосы пепельного цвета, собранные в мелкий хвостик. Он носит мешковатые шмотки, кардиганы, тапки в стиле гуччи. У него странная форма губ — издалека лицо кажется каким-то надменным, почти строгим. Но стоит улыбнуться — становится мерзко-сладким. Не настолько уж приторным, если по-честному, но Чонгук раздражён. А в раздражении всё чужое красивое — говно. Злится на Тэхёна вроде как не с чего, внутренний моральный кодекс что-то там ещё шепчет, мол, он не виноват. Просто жертва. Завяз в этой семье, как и Чонгук. Но сейчас Чонгуку плевать. Особенно — на него. Он смотрит из окна, наблюдает, как тот разговаривает с кем-то по телефону, жестикулирует, как будто всё нормально. А потом рычит мотор байка и он уезжает. Это первый день. На второй день «вряд ли у тебя получится» Чонгук весь день сидит с ноутбуком. Жрёт глазами сериалы, клипы, чаты — любую фигню, что отвлекает. А потом начинается настоящее «вряд ли». Он застает Тэхёна возле ванной. То есть, не у, а за дверью. Там льётся вода. Шелестят полотенца. Стук не по дереву, а по последним нервным окончаниям и голос: — Свободна. Спасибо, блядь, услужил. Через час идут напоминания поесть. Трижды за один раз. Пока в Чонгуке не просыпается демон, и взгляд не говорит: «Ещё раз и я вышвырну тебя с балкона». И это летит в Тэхёна, который, как обычно, пытается смягчить обстановку, выровнять, подложить подушку под гвозди. Третий день — раздражение. Плюс боль в пояснице. Никто не стучит, не просит, не донимает. Ноутбук. Тишина. Жизнь оказывается просто чудо. Жизнь, охуеть какой хеппи энд смайл в соседней комнате. А у него тишина, как в гробу. Теперь Чонгук понимает смысль слов «вряд ли у тебя получится». Сука. Только сейчас понял. Горькая ухмылка оседает на губах. Лишь бы всё снова не повторилось. Четвёртый. Пятый. Приходит Хосок, с порога тыча пальцем на дверь: — Что за чувак? — Никто. На этом допрос окончен. Переходят на работу. С ней же обсуждают и Юнги. — Он, блядь, задолбал уже, — слово в слово. Чонгук не лезет в этот котёл, лишь сочувственно пожимает плечами. — Сам разбирайся с ним. Хосок недоволен, но быстро отходит. Он в принципе всегда устойчивый. Жрёт пиццу, рассказывает всякое, и уходя бубнит про невыносимого босса. С шестого по восьмой день — Чонгук снова получает головную боль в виде сожителей. Терпит. Заботу в кавычках тоже. Поздно вечером сидит у открытого окна. Ждёт, когда боль отпустит, царапая подлокотник кресла. Вес ушёл, что на девятый день, врач и подтверждает. Спасибо, доктор, а то он не знал. Прописывает таблетки, бандажи, массажи. Чонгук молчит, зная что ничего из этого не сделает. На десятый день Чонгук сидит в воде. Спиной прислонен к белой поверхности ванны, рука лежит на бортике, в ней плеер. Играет музыка. Как он сюда добрался, отдельная комедия. Была очередь, затем всё-таки прорвался. Как то влез и лежит. Музыка на полную, от того и не слышит, как ручку дёргают. Как зовут. Как ломятся. Вряд ли он отреагировал. И вот дверь резко открывается. Чонгук раздраженно поворачивает голову. Исюль исчезает сразу увидела, что он жив. Хрен они дождутся. А пепельный стоит и смотрит. И этот взгляд… Чонгук нажимает на паузу. — Ждёшь приглашения присоединиться? Брови Тэхёна вскидываются. Он ошарашен. А у Чонгука улыбка скептическая. — Меня попросили открыть. — Знаю — прикрывает глаза — Не думаю, что ты вломился, чтобы поглазеть. Возникает тишина. Вода шумит. А гость всё стоит и таращиться. Чонгук снова смотрит нанего, приподнимая бровь. — Ну? — Может, нужна помощь? — Тэхён кивает в сторону кресла. — Свали. — выдаёт он ровно, без эмоций. Тэхён ловит тон. — Ладно. — дверь закрывается плотно. Одиннадцатый. Двенадцатый день. Всё отлично. Ну, то есть, всё болит, особенно поясница и ноги. Но это и есть отлично. Значит, они живы. Значит, чувствует. На тринадцатый день Чонгук встаёт. Четырнадцатый учится ходить, стоять. Пятнадцатый уходит. Плевать на Сунан, умоляющую не совершать глупостей. У него есть куда пойти, и главное к кому. Она с порога бросается в объятия, целует, смотрит на ноги. В глазах тысячи вопросов. А оно нереально красивые. В такие моменты Чонгук заставляет себя думать, что в мире полно красивых людей. Это помогает не думать о ней слишком. — Почему не давал себя навещать? Я так волновалась. Чонгук верит, это видно по взломанным бровям. И по глазам, и по голосу. И по рукам, что дрожат мелко. Плохо только то, что Чонгук заставляет себя улыбнуться в ответ. Держит эту фальшь из последних сил. Ничего личного. Это просто он. — Я скучал, — говорит, гладя её по щеке. Она хмурится. Ответа не получила, но молчит, ведь уже давно влюблена в него. Она человек мечт, планов, фантазий. А он не тот, кто их осуществит. Возможно она всё знает, улыбается, целует поцарапанную руку. Говорит, делится новостями. Чонгук слушает, всегда, в этом нет проблем. Она хороший человек, самая надёжная, и не виновата в том, что он такая сволочь, которого всё устраивает. Жаль. Было бы проще, если бы влюбился в неё. Или был бы как Хосок, отпускал бы легче. Она на седьмом небе от счастья. Смеётся звонко, болтает, шумит, а потом спальня. И всё как у всех. Жарко, резко. Он раздевает её, как зверь, кидает на кровать, раздевается сам. Она вся из дыхания, желания, руки на его шее, ноги на пояснице. Он двигается грубо, чётко, сжимая бёдра так, что наверняка синяки останутся. Она стонет, ей все нравится, просит ещё. Чонгук знает, ей не стыдно, и не должно. Он тоже любит хороший секс, местами дикий. Кончают они красиво, ярко. Потом туман в голове, а тело гудит. Минуту спустя её пальцы в его волосах. Он оборачивается, смотрит внимательно, отмечая её красоту. Но сердце не скачет от этих взглядом. — Что случилось? — Я боюсь, — тихо выдаёт она шёпотом. Он садится оперевшись к изголовью. — Они что-то сделали? — Я не за себя боюсь. — она кладёт голову ему на плечо, обнимая крепко.— Мне они ничего не сделают. — Тогда не о чем волноваться.— целует её в висок. Запах обалденный — Я разберусь. Он даёт ей только эту ночь. Как и все предыдущие. Ничего больше ждать от него не нужно.