I cried because of you

***

Интересно, что чувствуют люди, когда слышат горькие рыдания близких — и знают, что виноваты сами. Чувствуют ли хоть что-то? Чонгук — нет. Он давно уже не чувствует вины. И сейчас — не чувствует. Это давно прошло. Люди плачут не из-за других. Они плачут, потому что виноваты сами. Потому что не выдерживают. Так же и с Исюль. Она знает, что виновата. Знает, что ничего не изменить. Слёзы облегчают на мгновение — но не лечат. Ничего не возвращают. А стоит ли самому заплакать? Чтоб стало легче? Исчезнут ли вопросы, так же как появились? Стоит ли цепляться за эту невидимую нить — пытаться вернуть ту хрупкую, почти идеальную картину, что возникла между ними в последние недели? Стоит ли позвонить и сказать: «вернись»? Заслуживает ли Тэхён этого? Вопросы без ответов. Он может попробовать их найти, но для этого придётся использовать методы. А это совсем не то, чего бы хотелось. Остаётся ждать. Просто ждать. Время лечит — говорят. Он снова станет прежним. Вернётся в то спокойное, ровное течение жизни, где нет чувств. Нет боли. Через восемь дней. Он загадает желание. Детское, тупое желание — забыть. Ровно через восемь дней, когда стрелки ударят полночь, оповещая о новом годе, новой жизни, новой пустоте — он загадает. Он не уверен, сработает ли. Но попытка не равно пытка. Потому и звонит. Гудки идут ровно, плавно, а сердце разрывается под рёбрами. И всё же это проходит, стоит только услышать голос — тонкий, с переливами сбитого дыхания: — Ты… Чонгук, должно быть? Он не понимает, что именно чувствует. Раздражение? Отвращение? Злость? Или полное, выжженное изнутри опустошение? — Я хотел бы поговорить с Тэхёном. Голос звучит глухо, сухо, без тепла. Но Чонгуку плевать. Ему важен результат. — Он… не может сейчас подойти. Если хотите, я могу… — Не нужно. Он усмехается. Холодно. Злобно. Отшвыривает телефон на тумбочку — и вместе с этим летит последняя капля его самоуважения. Он просыпается от звука хлопнувшей двери. Звук будто отскакивает от стен и оседает в ушах. Открывает глаза — и ничего не видит. Не из-за темноты. Просто… нет сил. Даже на это. Оно и не удивительно. Последние дни он почти не спит. И всё же, как назло, просыпается. Чёртова привычка. Он знает — уже далеко за девять. За окном стоит густая, вязкая тьма. Лишь ветер посвистывает, будто дразнит. Он лежит, уставившись в потолок, который освещает бледный свет уличного фонаря. Телефон где-то вибрирует — уведомление. Чонгук даже не шевелится. Нет сил протянуть руку. Есть дни, когда ты не живой и не мёртвый. Вот такой день сегодня. Он продолжает смотреть в потолок, как сумасшедший. Думает — когда в последний раз видел сон? Не вспоминает. Видимо, давно. Прикрывает глаза. От усталости — или от раздражения. Спать — лучшее, что можно сделать сейчас. Шаги в коридоре. Тихие. Удалённые. Мысль лезет сама собой: «Как же заебало…» Дверь скрипит. Потом — хлопает. Глаза распахиваются сами. Он привык к темноте — различает силуэт. И сразу понимает: это не Исюль. Он был уверен, что это она. Тело выпрямляется. Губы приоткрываются, вырывая из груди застывший воздух. — Я… разбудил тебя? Голос. Низкий. Приглушённый. Медленный. Густой. От него мурашки бегут по спине и дальше — вниз, по позвоночнику. Он молчит. Ему кажется — если заговорит, голос дрогнет. А дрожать нельзя. Но если не ответить… — Нет. — коротко. Хрипло. Тэхён какое-то время стоит, глядя вперёд. Сердце Чонгука бьётся слишком быстро, сбивчиво, как будто от одного движения другого всё может исчезнуть. И исчезнет, если он хоть на секунду отведёт взгляд. Как будто это сон. Может, так и есть — Чонгук уже жаловался, что больше не видит снов. Но это не похоже на иллюзию. Всё слишком настоящее. Слишком болезненно настоящее. Эмоции перехлёстывают. Всё из-за Тэхёна. Тот молча подходит, поднимает край одеяла и ложится рядом. Не оборачиваясь. Не говоря ни слова. Просто прячется под тёплым пледом, спиной к нему. Чонгук всё ещё сидит. Смотрит. Слышит ровное дыхание. Почти в унисон с его собственным. — В той комнате слишком холодно, — вдруг говорит Тэхён. Чонгук облизывает пересохшие губы. Сердце бьётся ещё сильнее, с каждым выдохом того тела рядом. Ему тоже холодно. Этот дом всегда был холоден. И его люди — тоже. Но с появлением Тэхёна здесь стало теплее. Хоть немного. И Чонгук чувствует себя обязанным. Вернуть. Вернуть хотя бы крошку того тепла, которое тот принёс с собой. Он ложится обратно. Подтягивает на себя одеяло. Смотрит в потолок, ощущая рядом чужое тело — живое, тёплое, знакомое до дрожи. Проглатывает ком в горле. Прикрывает глаза. Пытается успокоиться. — Я не смог ответить, когда ты звонил. — Ты не был обязан. Он это знает. Тэхён вправе поступать как хочет. Но принять — гораздо труднее, чем понимать. — В ту ночь… я правда не мог поехать с тобой… — Я это понял. Голос у него сухой, безучастный. Но внутри — хаос. Внутри всё взрывается от малейших соприкосновений. Холодные ступни Тэхёна случайно задевают ногу, и в груди начинается пожар. — Исюль… она хотела, чтобы я держался от тебя подальше, — голос у Тэхёна глухой. — Она умоляла меня оттолкнуть тебя. Я ушёл, потому что поверил ей. Потому что думал, что она права. Что не должен был втягивать тебя во всё это. Но… Он замолкает. То ли не хочет говорить дальше, то ли не может. А Чонгук сжимает руки в кулаки. Исюль! Он её убъёт. В комнате — тишина. Только дыхание. Чьё-то. Или общее, сплетённое в один ритм. Чонгук медленно переворачивается на бок. Осторожно, почти незаметно, придвигается ближе. Сдерживается, чтобы не коснуться губами затылка. Волосы Тэхёна — серые, переливаются в свете фонаря. Он зарывает в них лицо, почти касаясь. Оттого, что нужное — рядом, выворачивает всё внутри. Невыносимо — слышать этот сбивчивый выдох. Прерывистый. С приоткрытых губ. Эти губы мерещились ему каждый раз, стоило взглянуть на Хани. Он медленно, мучительно сокращает между ними расстояние. Слишком медленно, чтобы не спугнуть. И чувствует — тело Тэхёна замирает. Чувствует запах. Его одеколон. Этот грёбаный запах, который срывает голову и заставляет думать о вещах, которые сейчас думать нельзя. Особенно — сейчас. — Не дыши так, — звучит шёпот. Глухой. Почти невесомый. Как волна тепла в холодном воздухе. Чонгук глубоко втягивает воздух. Слыша, как сбивается дыхание другого. — Как так? Он прикасается губами к затылку, глубоко вдыхает запах — терпкий, сладкий, сводящий с ума. Словно тонет в нём, теряет ориентиры. Тепло, такое настоящее и мягкое, что хочется большего. Хочется кожей чувствовать, как оно проникает вглубь. Сухие губы скользят вниз, вдоль позвоночника, оставляя лёгкие, почти невесомые поцелуи. Кожа под ними покрывается мурашками. Тэхён вжимается в матрас, вцепляется в одеяло, как в спасение, дышит всё чаще, всё глубже, будто забыв, как себя контролировать. Ощущения слишком долгожданны. Слишком ярки. Чонгук тонет в них, будто не чувствовал ничего живого последние несколько дней. Эти дни были холодными, отдалёнными, почти мёртвыми. Он думал, что, возможно, больше никогда не сможет прикоснуться к Тэхёну вот так — просто, без разрешения, без боли, без оглядки. Потому что знал: в какой-то день всё это закончится. И вот, когда кажется, что всё — позади, все страдания, отказы, внутренние запреты — Тэхён вдруг резко отстраняется и встаёт с кровати. Чонгук тут же хватает его за запястье. Резко, почти судорожно. Видит, как тот сжимает кулаки. — Не уходи — шепчет он, крепче сжимая его руку, как будто этим можно остановить чужое решение. Тэхён оборачивается. Его взгляд скользит по лицу Чонгука. — Мне тоже не легко. Чонгук замирает, потом поднимается на кровати, ползёт на коленях, приближаясь. Не отпуская руки. А потом — резко встаёт. Слишком близко. Их лица почти касаются. Он ловит обеспокоенный взгляд, чувствует, как тот пытается отступить. Наверное, он и правда выглядит устрашающе. Потому что внутри происходит нечто необъяснимое, жгучее, острое, готовое взорваться в любой момент. Чонгук приближается осторожно, словно боится дотронуться, но уже не может остановиться. Он смотрит в его глаза — тёплые, карие, и ждёт. Ответа. Признания. Хоть чего-то, за что можно зацепиться. И видит, как Тэхён опускает взгляд на его губы. Замирает. Вдох. Тот самый — короткий, отрывистый. Но не отступает. Наоборот. Сам двигается вперёд, прикасаясь кончиком носа к его носу. Закрывает глаза. И этого касания хватает, чтобы сердце Чонгука ударилось в груди с бешеной силой. Он не выдерживает. Обнимает губами его губы. Осторожно, будто боится спугнуть. И всё внутри плавится. Всё, что болело эти дни, заполняется теплом. Нежностью. Тем, чего им так не хватало. Тэхён чуть подаётся вперёд, обхватывает его нижнюю губу, медленно посасывая. И всё — теряет смысл. Чувства накрывают с головой. Тело движется само. Руки обвивают шею Тэхёна, прижимают его ближе. Нет, сейчас между ними нет животного голода. Есть только любовь. Чистая, измотанная, иссохшая, как пересохшая земля под первым тёплым дождём. Они будто мирятся. После долгой, опустошающей войны. Страсть — сейчас не главное. Она лишь разрушит хрупкое, что едва удалось собрать. И всё равно — стон срывается с губ сам по себе. Такой, что Тэхён вздрагивает и тоже тихо стонет, будто в ответ. Его руки проходят по талии, двигаются вверх, притягивая Чонгука ближе. Тот целует медленно. Осторожно. Как будто боится перейти грань. Но Тэхён сам углубляет поцелуй. Его язык проникает внутрь — мягко, но уверенно, и в теле Чонгука вспыхивают тысячи искр. Очередной стон растворяется между их губ. Руки Тэхёна уже на затылке, его пальцы скользят в волосы, двигаются медленно, ласково. Каждое прикосновение — огонь. Тело горит. Эти ощущения почти забылись. И всё же живут под кожей. Он хочет сорваться, хочет впиться в него, забыв обо всём. Но помнит — нельзя. Не сейчас. И всё же — Тэхён не сдерживает себя. Всё сильнее, всё глубже, всё яростнее он впадает в поцелуй, будто хочет, чтобы Чонгук подчинился. И Чонгук подчиняется. Плевать, кто ведёт. Плевать, кто первый. Он просто хочет чувствовать его рядом. Всё. — Боже… что мы творим… — выдыхает Тэхён, едва отрываясь, — если нас услышат… Чонгук не даёт ему договорить — снова к губам, от которых всё внутри выворачивает. Сладкий, затягивающий вкус, будто всё вокруг становится липким, тягучим, нужным. Эти дни без них были пыткой. Настоящей. Он почти сходит с ума от желания. — Нас не услышат, — шепчет в губы, прижимаясь языком, обводя их медленно, грязно, вызывающе. Тэхён прикрывает глаза, не сдерживая стона — такой звук, что у Чонгука дрожат пальцы. Он прикусывает губу, задерживаясь, нежно, как будто извиняется. Холодные пальцы Тэхёна скользят под майку, проводятся по животу, медленно, будто считают рёбра. Кожа моментально покрывается мурашками. Чонгук прижимается лбом к его лбу, дышит часто, облизнув пересохшие губы. — Холодно? — шепчет он. — Приятно. Даже с закрытыми глазами Чонгук чувствует, как губы Тэхёна растягиваются в улыбке. И вдруг — лёгкое надавливание в грудь. Он делает шаг назад, пятится, пока не упирается ногами в край кровати. Открывает глаза — губы всё так же близко. — Ложись, детка, — выдыхает Тэхён. Чонгук просто смотрит на шевелящиеся губы, не замечая, как уже оказывается на кровати, опираясь спиной о подушки. Сердце бухает в висках, когда Тэхён, перекинув ногу, устраивается сверху, прямо на его бёдрах, не отводя взгляда. Он теряет контроль, когда чувствует, как Тэхён прижимается грудью. Слишком близко. Сердце грохочет на двоих. Чонгук тянет его за затылок, прижимает к губам, сразу углубляя поцелуй, вторгаясь внутрь. Язык Тэхёна — горячий, пальцы — холодные, скользят по голому торсу, и всё это сводит с ума. Он стонет прямо в губы, не в силах терпеть. Тэхён улыбается сквозь поцелуй, отстраняется на секунду, и его руки уходят вниз — к резинке брюк. Он чуть приподнимается, а потом снова опускается, но уже прямо на стояк Чонгука. Тот не сдерживается — стон вырывается, глухой, срывающий дыхание. — Блядь, — выдыхает Чонгук, прикусывая губу. Пальцы вцепляются в талию Тэхёна, когда тот начинает медленно двигаться, скользя по нему, будто специально издеваясь. — Кто для тебя тот парень? Тэхён вздрагивает, замирает на секунду. В глазах появляется заторможенное удивление — слова будто не сразу доходят. — Совсем не время, — хмыкает он, наклоняясь ближе. — Отвечу. На всё, потом… — и касается губами его шеи, оставляя влажный след, опускаясь к ключицам. Чонгук знает: тот ответит. Но знает и другое — не факт, что честно. Сердце скребёт раздражение, тяжёлое, синее. Он помнит, как тот обнимал его, того парня. Как шёл за ним, забыв обо всём. Помнит и то, как в телефоне Тэхёна мелькало: «малыш». В следующую секунду Чонгук резко переворачивает его, сам оказываясь сверху. Тэхён только улыбается, довольный, обнимает его за шею, притягивает. — Осторожней — шепчет он. Чонгук позволяет себе этот поцелуй, глубоко, с языком, с чмоканьем и стонами. Но внезапно отстраняется. Резко. Тэхён приподнимается на локтях, сбит с толку, смотрит, как тот встаёт с кровати, идёт к шкафу, достаёт что-то. По пути закрывает дверь на замок, скидывает майку и бросает на пол. Тело идеально — как вырезанное. Тэхён смотрит не отрываясь. Тот самый взгляд. Тот, что был в отеле. Но теперь в нём есть что-то новое. Нечто до мурашек приятное. Чонгук едва слышно стонет, когда ловит на себе этот взгляд — будто горячий пальцы скользят по телу. Тэхён улыбается. Притягивает. Как магнит. — Иди ко мне, детка. Чонгук улыбается уголками губ. Бросает на кровать упаковку презервативов, взбирается обратно, останавливаясь у ног Тэхёна. Тот тянется, обхватывает его за шею, сам подаётся навстречу. Но Чонгук не позволяет поцелую случиться — уходит в сторону, нависая, упираясь руками по бокам. — Что у тебя было с Юнги? Тэхён замирает, но, кажется, понимает, почему Чонгук такой. Улыбается и снова обвивает его шею тонкими пальцами. — Это ревность? — шепчет, но, встретив непоколебимый взгляд, добавляет уже серьёзнее: — Было всё… кроме секса. Чонгук смотрит на него какое-то время, будто решая, верить или нет. Но внутри что-то отзывается — тёпло, глухо, тягуче. Это приятно. Почти опасно. Он врезается в его всё ещё улыбающиеся губы. С силой обхватывает талию, одной рукой тянет за край кофты, другой — упирается в локоть рядом с головой, погружаясь пальцами в серые волосы. Тэхён стонет глухо, поднимается чуть навстречу, позволяя стянуть ткань до груди. Потом сам срывает с себя кофтёнку, отбрасывая куда-то за спину. Его руки медленно скользят по спине Чонгука вверх, зарываются в волосы, замирают. Он смотрит в глаза. Очень близко. Очень нежно. Проходит языком по подбородку, очерчивает губы, легко касается, почти не прикасаясь, и снова находит их. Чонгук закрывает глаза, замирает. Он ничего не делает. Просто дышит. Просто чувствует. Тэхён прижимается телом. Он горячий. Приятно-тёплый. Дразнящий. И Чонгук срывается на глухой стон. Тэхён подаётся вперёд тазом. Его плоть трётся о возбуждённого Чонгука, вызывая новую волну мурашек, новый стон — прямо в приоткрытые губы. Всё внутри сжимается. Всё горит. Всё просит. Чонгук уже на пределе. Он готов разорвать на нём всё, чтобы добраться до тела. Он с силой заставляет себя сесть, резко стягивает с Тэхёна домашние штаны вместе с бельём, отбрасывает в сторону. Проводит рукой вверх по бёдрам, оставляя дорожку мурашек, и добирается до члена, едва касаясь — и тут же слышит, как Тэхён откидывается назад, издавая низкий, стон. Он слегка сжимает, медленно проводит большим пальцем по головке, надавливая. Пальцы скользят выше — по животу, по мышцам. Он чувствует, как они вздрагивают под его прикосновениями, как напрягаются и тут же расслабляются. Это сводит с ума. И тут он чувствует — холодные пальцы забираются к нему в штаны. Слегка сжимают член. Он задыхается, комната будто сужается. Он подаётся вперёд, ближе, чтобы Тэхён прикасался сильнее, грубее. Чтобы выжег всё. Он позволяет стянуть с себя штаны до бёдер. Член освобождён. Облегчение почти болезненное. Когда ладонь Тэхёна ложится на голую кожу, он теряет контроль. Поддаётся вперёд. Его трясёт от удовольствия. Тэхён знает, что делает. Знает, как двигаться, чтобы довести до грани. Он знает, где прижать, как сжать, как свести с ума. У него за плечами шесть лет отношений. А у Чонгука — догадки. Инстинкты. Опыт одного раза. И тот не про удовольствие. Про желание. Про нужду. Там не было мыслей о другом человеке. О том, что чувствует он. Сейчас — всё иначе. Чонгук нависает над Тэхёном, смотрит, как тот скользит рукой по его члену. Приятные дрожи отзываются по всему телу. Напряжение в животе почти невыносимое. Но где-то в голове возникает мысль: А ему приятно? Он вроде бы удовлетворён. Он будто бы доволен. Но Чонгук не уверен. Никогда не был уверен. Тэхён может довести его до оргазма одним взглядом. Руки, рот, тело — всё в нём может. Но что даёт он взамен? Что чувствует Тэхён, когда рядом? Он же сказал — девушки тоже привлекают. Значит, спал с ними. Значит, знает, каково это — быть с тем, кого любишь. Эта мысль делает желание ещё сильнее. Он хочет опуститься, хочет взять его в рот. Хочет почувствовать вкус, тепло, слышать, как Тэхён дышит, как срывается в голос, как выгибается. Он хочет это сделать не ради себя. А ради него. И в этот момент Тэхён ловит его взгляд. Пальцы — на плечах. Взгляд — распахнутый. Голос — тихий. — Не нужно…       Чонгук не успевает ничего сказать — влажные, горячие губы уже прижимаются к его, язык тут же проникает внутрь. Он сжимает под собой покрывало, подаётся вперёд, чувствуя, как Тэхён срывает с него штаны и, помогая ногами, стягивает их до лодыжек. Чонгук сам сбрасывает остатки ткани, не отрываясь от поцелуя, и полностью ложится на Тэхёна. — Надень уже этот чёртов презерватив… Он с рычанием отрывается, срывая с губ короткий стон, и быстрым движением натягивает резину. Терпения больше нет. Ему хочется быть внутри, в этом горячем, тесном теле, которое будто создано, чтобы его принять. Все мысли исчезают. Он засовывает два пальца себе в рот, не отрывая взгляда от Тэхёна. Чёрт. Если бы тот только знал, насколько он прекрасен. От этого Чонгук теряет голову. И готов потерять её снова. Он смотрит, как Тэхён жадно изучает каждый сантиметр его тела. Нет ничего прекраснее. Разве что — возможность иметь его всего, целиком. Чонгук не выдерживает. Вынимает пальцы и тянет их к губам Тэхёна. Водит взад-вперёд, заставляя его сосать, как он делал это с его членом. Господи, как можно быть таким распущенным. Он лишь наблюдает, как губы Тэхёна касаются улыбки, как тот держит его руку обеими ладонями, сам двигаясь навстречу, облизывая каждый палец, как... — Сука… Чонгук грубо выдёргивает руку. Хватает его за бёдра, раздвигает ноги, оказывается между ними. Его пальцы — мокрые, блестящие — ложатся к входу, и Тэхён замирает. Одна рука массирует, вторая — скользит по члену, отвлекая. И как только мышцы чуть расслабляются, Чонгук резко вводит палец, срывая из Тэхёна стон — хриплый, скорее от боли, чем от наслаждения. Тот глушит его рукой. Чонгук не хотел причинять боль. Но выбора нет. Он двигает глубже, сильнее, ощущая, как ногти Тэхёна впиваются в его плечи. Добавляет ещё, усиливает темп, и тело под ним откликается — подаётся навстречу, вбирает, сжимает пальцы. Стоны меняются. В них появляется желание. Чонгук уже на грани. Желание рвёт изнутри. Он вынимает пальцы и заменяет их своим налитым членом, который вот-вот взорвётся. Делает легкий толчок, потом ещё. Головка скрывается в тугих мышцах. А Чонгук заглушая болезненный стон Тэхёна поцелуем, чувствуя, как тот кусает. Больно. И от этого только больше хочется. Он сам давит в себе стоны, потому что, блядь, это ни с чем не сравнимо. Не просто трах — это быть с тем, кого хочешь. Кого любишь. Он нависает, опираясь на обе руки, едва удерживая себя от следующего движения. — Тэхён… сука… не сжимайся так… чёрт… Тот не отвечает. Только сильнее впивается ногтями в спину. Тогда Чонгук делает толчок — глубже. И слышит, как Тэхён стонет в губы, чуть приподнимаясь навстречу, подставляя подбородок для поцелуя. Он не может не поцеловать его. Скользит губами по шее, и начинает двигаться — плавно, осторожно. Боже, эти стоны. Они сносят крышу. Чонгук не уверен, что в жизни было что-то лучше. Он двигается в ритме, чувствуя, как Тэхён прижимается ближе, обхватывает руками спину, потом скользит к ягодицам, как раньше, притягивая, требуя. Чонгук рычит. Вспоминает: «Сильнее». Тогда он не понимал — как? А сейчас… Сейчас всё иначе. Его толчки становятся всё размашистее. Кровать еле слышно скрипит. А Тэхён двигается навстречу, не отставая. Они хотели тишины — получилось противоположное. И Чонгук только надеется, что их не слышно. Второй этаж, Исюль с Сунан спят внизу, в другом крыле… — Чонгук… сильнее… — Блядь, заткнись. Он вгрызается в губы Тэхёна, ускоряется. Стоны уже не глушатся — прямо в рот, горячие, липкие. — Детка… ещё… — Тэхён, клянусь… если не заткнёшься, выебу — встать не сможешь… Он сжимает его бедро — до синяков. И плевать. Тэхён, кажется, только этого и хочет. Обвивает его талию ногами, закидывает руки на шею. — Люблю, когда ты грубый… Конечно, не заткнётся. Он тянет его к себе. И Чонгук резко выходит, подхватывает его, поднимает. Заставляет обхватить себя ногами. Входит до конца. Гортанный стон — чистое безумие. Он держит изголовье, двигается быстро, резко, жёстко. Теперь стоны уже никто не прячет. Это сладкое безумие. Размашистые движения, удары тела о тело, стон, скрип кровати. И даже если весь дом слышит — уже похуй. Он вдалбливается в него, всё сильнее, всё глубже. Его руки надавливают на поясницу, их поцелуи — влажные, жадные, срываются в стон. Пот капает со лба, стекает по спине, стекает на Тэхёна, который ловит его взгляд затуманенными глазами. — Чонгук… я сейчас… Он морщится, но заставляет себя остановиться. Опускает Тэхёна на кровать, ставит руки по обе стороны от его головы. Смотрит прямо в глаза. Едва сдерживает улыбку от выражения лица. — Малыш… — шепчет в губы, двигаясь внутри медленно. — Скажи… кто для тебя тот парень? Тэхён выгибается, стонет. Он борется. Но Чонгук сильнее. Он это знает. И пользуется этим. Проходит губами по линии челюсти, снова находит его губы. Облизывает. Мягко. Медленно. Заставляет. — У нас… много воспоминаний… Чонгук отстраняется, не даёт поцеловать. Тэхён тянется, напрягается, но он держит его. — А я? Кто я для тебя? Он смотрит прямо в глаза. И Тэхён ищет. Цепляется. Поднимает руку, касается его щеки кончиками пальцев — так нежно, что у Чонгука замирает сердце. — Ты… моё настоящее. И Тэхён подаётся вперёд, целует, проводит руками по волосам — нежно, медленно, так, что у Чонгука сбивается дыхание. Сердце глухо пропускает удары. Эта ласка. Эти слова. Этого хватает, чтобы понять: он внутри Тэхёна глубже, чем ожидал. И точно так же, без остатка, увяз в нём сам. Он делает медленный толчок, глотая сорвавшийся с губ стон. Ещё. Ещё. Пока медленное не сменяется на сильное, рваное, от переизбытка чувств. Тэхён выгибается, шепча что-то в затылок, сжимая волосы, пропуская через Чонгука удары своего бешеного пульса. Это почти больно — настолько приятно. Почти невыносимо — настолько крышесносно. Он чувствует, как всё внутри переворачивается, как разум мутнеет, а тело больше не слушается. Оргазм подступает волной, плотной и тянущей. Тэхён тоже близко — Чонгук чувствует, как он начинает сжиматься вокруг него, как рука опускается вниз, подхватывает себя, двигаясь в такт. Несколько толчков, и всё заканчивается. Мучительная нега разрывается вспышкой, залпом внутри, сквозь, до самого горла. Он накрывает губы Тэхёна поцелуем, ловит выдох, глухой, надорванный стон, и кончает вместе с ним. В этот самый момент Тэхён шепчет что-то — тихо, будто во сне. Слово. Или имя. Или признание. Чонгук не улавливает. Позже, стоя под душем, он понимает: не расслышал, не успел. Просто не обратил внимания. И когда возвращается в спальню, Тэхён уже спит — свернувшись в простынях, спрятавшись в подушку, дышит ровно. Всё забыто. Всё затихло.