I cried because of you

***

Телефонный звонок пробирается сквозь туман сна, стучится в сознание, отталкивая тепло постели. Блядь. Кто звонит в такую рань? Он с усилием открывает глаза. За окном — серые тучи, будто снег вот-вот сорвётся. Тэхён шевелится рядом, сильнее кутается в одеяло. — Что? — спрашивает Чонгук, садясь на край кровати. — Что «что»?! Ты ещё и раздражаешься?! — голос Хосока режет по ушам. Чонгук отодвигает телефон. — Что случилось? — А чё ты меня спрашиваешь? Притащишь свою задницу — узнаешь. Он хмурится, бросает взгляд на часы — почти девять. Хосок не стал бы орать с утра, если бы дело не было серьёзным. — Ладно. Щас приеду. Он бросает телефон обратно на тумбочку. Экран мигает. Сообщение. От Тэхёна. Вчера, 20:47. «Ты спишь?» Он невольно улыбается. Не открыл вчера — не было настроения. Но знал бы, что это Тэхён, обязательно бы ответил. Поворачивает голову. Тот всё ещё спит, серые волосы рассыпаны по подушке. Чонгук проводит рукой по своим, зевает, встаёт и идёт к шкафу. Надо успеть в мастерскую. Быстро. Пока всё не развалилось. Слышит движение. Оборачивается. Тэхён не проснулся, просто ворочается, лицо расслаблено. Чонгук присаживается рядом. Смотрит. Хочется коснуться. Осторожно, кончиками пальцев, проводит по щеке. Тепло. Настоящее. Поднимает руку к чёлке, поправляет волосы, что падают на лоб. Когда задевает ресницы, те слегка дёргаются. — Эй… — шепчет, мягко перебирая волосы. Чувствует, как Тэхён почти просыпается. — Мне нужно уехать. Никакой реакции. Тот всё ещё с закрытыми глазами. — Малыш… — улыбается. Уголки губ Тэхёна подрагивают в сонной полуулыбке. Смех невольно вырывается наружу. Слово глупое, не подходит, ему двадцать пять, но… иначе не получается. — Слышишь? Мне правда надо идти. — Я… ещё немного полежу… и потом уйду, — бормочет тот, не открывая глаз. — Лежи, сколько хочешь. Только… будь здесь. Я быстро вернусь. — Я тебе золушка, что ли… сбегать? — бубнит в подушку, поворачиваясь на другой бок. Чонгук улыбается. В груди — тёплый укол. Как будто переливается изнутри, набит до краёв. Едва сдерживается, чтобы не накрыть поцелуем. Выходит тихо. Внизу пахнет кофе. Хочется есть, но времени нет. Потом. На ходу замечает Исюль, она смотрит, а потом равнодушно отворачивается к Сунан. Прошёл бы мимо. Проигнорировал бы, как всегда. Но слова, брошенные вчера Тэхёном — «Исюль сказала, чтобы я держался от тебя подальше…» — застряли в голове и не отпускают. Подходит к столу. Резко, с шумом, бьёт ладонью по поверхности. Исюль вздрагивает. — Никто, слышишь, никто не имеет права решать за меня.— шипит сквозь зубы. — Запомни это. Один раз. И навсегда. Разворачивается, выходит, не реагируя на голос матери: — Чонгук! Что происходит?! На улице — холод. Лёгкий мороз бьёт в лицо, отрезвляя. Почти помогает. Почти. — Стой! Он уже у машины. Вздыхает. Оборачивается. Исюль. Подходит. Глаза — злые, потом — пустые. А через секунду — пощёчина. Щёка горит. Он не двигается. Только смотрит. Потому что не может ответить. Потому что эти глаза — они ранят глубже любых слов. Наполнены болью, слезами. И чем-то таким, от чего хочется исчезнуть. — Ты… эгоист, Чонгук, — срывается голос. — Да, я решила за тебя. Потому что ты сам не можешь. Не хочешь. Ты не понимаешь ни себя, ни его, ни меня. Ты не поймёшь, что чувствует Тэхён… — А если я понимаю? И чувствую то же самое. Всё равно будешь мне мешать? — Нет. Потому что ты не чувствуешь то же — качает головой, слёзы капают на пальто. — Потому что ты не такой, как он. — Я люблю его. Как мне тебе ещё объяснить? Её взгляд замирает. Молчит. Смотрит, будто в первый раз его видит. — Любишь? — в голосе почти смех. — Тогда скажи. Ты ведь трахаешь, да? Он хоть раз был сверху? — делает шаг ближе. — Любовь — это когда ты отдаёшь столько же, сколько берёшь. А ты не отдаёшь. И не сможешь. Так что прошу тебя… остановись. Не мешай Чонмину вернуть то, что было его. Он сжимает зубы. Дышит неровно. Ему казалось, ничто уже не испортит утро, но Исюль умеет. Её голос, её слёзы — будто иглы под кожу. Пронзительно. Отвратительно. — Это ты всё подстроила, да? Ответа не нужно. Он видит. Лицо говорит само за себя. Вот почему она тогда извинилась перед Тэхёном — «Прости, я встретилась с ним…» Чонгук тогда не понял. Если бы понял — остерёгся бы. — Держись от нас подальше, — бросает резко. Садится в машину, захлопывает дверь. Воздух в горле густеет, хочется сбросить это всё с себя, выдохнуть. — Чонгук! — Исюль хватает дверь, не давая закрыть. — Отец скоро выйдет. Ты ведь знаешь, что это значит. Ты ведь знаешь, какой выбор сделаешь. Так зачем… — Не вмешивайся. В мои. Дела. Он захлопывает дверь и, наконец, глушит её голос стеклом. Чонгук мчится по мокрой дороге, поднимая грязные брызги из-под шин. Руки сжимают руль до белых костяшек — не может отпустить ярость. Кем она себя возомнила? Считает, что знает всё? Он даже не сомневается, что Исюль снова влезет в его жизнь. Всегда так делала. Но теперь — ещё и она, мать, в одной упряжке, словно сговорились: давят, мешают дышать, как будто каждый вдох — преступление. Такая же, как её мать, — пронзает мысль. И всё же Чонгук понимает, чего добивается Исюль. Он не идиот. Ей неважно, кто с кем спит — не в этом дело. Просто когда дело касается их семьи, она меняет правила. И эта фраза — «Отец скоро выйдет» — звучит как приговор. Он знает, о чём речь. Это не человек, который поймёт. Сколько бы Чонгук ни пытался представить разговор — невозможно. «Ты ведь знаешь, какой выбор сделаешь…» — Не знаю, блядь! — рявкает в руль. Хотя в глубине души знает. Но озвучить это — значит признать. А он пока не готов. Телефон трезвонит, выдёргивая из мыслей. Исюль. Чонгук сбрасывает вызов. Через минуту — снова. Потом ещё. Сдаётся — просто выключает телефон. Хочется орать. Или врезаться в отбойник. Доехав до мастерской, вылезает из машины уже без остатка терпения. Настроение выжжено. Хочется только одно — чтоб никто не трогал. Но, конечно, трогают. — Вчера молчал, потому что думал, сам решу, — Хосок говорит с ходу. — Но, как оказалось, не с теми связались. Привезли брак, а компенсировать не хотят… Чонгук слушает пять минут, улавливая главное: «Нас послали на хуй». Классика. Ещё одна херня, которую нужно разруливать. Он берёт телефон Юнги — свой остался в машине — и набирает нужный номер. Гудки идут, но никто не отвечает. Конечно. Куда без этого. — Чонгук, — окликает Хосок, — Исюль звонит. Может… — Просто не отвечай. — Невоспитанный… — ворчит Хосок, но всё же берёт трубку. — Привет, Исюль. Что с тобой? … Да, он здесь. Чонгук! Тот поднимает глаза. Хосок уже у него перед носом, протягивает телефон. — Блядь… Знает — не отстанет. Берёт трубку. — Что? — Чонгук… Что-то в голосе заставляет замереть. Заплаканный, срывающийся — как тогда, перед его уходом. Только хуже. Что-то не так. — Что случилось? — Это… ты виноват… Ты… — она всхлипывает. — Он не заслужил этого… Он. Только один «он». Тэхён. Чонгук сжимает телефон, закрывает глаза. — Можешь нормально объяснить, что там, блядь, произошло? — Мама… она услышала наш разговор, — голос Исюль срывается. — Она поднялась в твою комнату и… — И? — Она ударила его, Чонгук. Не один раз. Мир трещит. Глаза наливаются кровью. Он смотрит на Хосока, и тот сразу отводит взгляд. Все всё понимают. Из трубки снова голос Исюль: — Какого чёрта вы начали этим заниматься дома?! Я вчера так старалась… скрыть… Почему остались спать вместе?! — она уже плачет. — Чонгук, он уехал. Найди его. И… и не возвращайся домой. Пока всё не успокоится. Слёзы катятся по щекам — он стирает их рукой на ходу, хватает куртку, не отвечает. Ни Хосоку, ни кому бы то ни было. Он в машине через секунду. Сердце колотится, в горле пульсирует гнев. Звонит Тэхёну, тот не отвечает. Одна минута — и он уже на трассе. Скорость запредельная. Пофиг. Чем быстрее доедет — тем лучше. Гнев кипит в груди. Самоконтроль — выжжен. Он давит на газ, как будто это поможет быстрее оказаться дома. И он знает — будет кайф. Чистейший, яростный кайф, когда встанет перед Сунан и всё скажет. Всё, что держал внутри. Всё, что жгло. Ему плевать, что будет потом. Он готов. Дверь с грохотом распахивается, ударяясь о стену. Глухой звук разносится по дому, и Исюль тут же выбегает из своей комнаты. На лице — свежие, блестящие от слёз следы, глаза красные, испуганные. Она смотрит на него сначала растерянно, потом — с нарастающим гневом. — Ты не понял, что я тебе говорила?! — бросается к нему, загораживая путь. — Уходи. Не усугубляй. Мама… — МНЕ ПОХУЙ НА ЭТУ СИТУАЦИЮ! — голос Чонгука разрывает пространство. — ДО ТЕБЯ НИКАК НЕ ДОЙДЁТ, ЧТО МНЕ НА НЕЁ НАСРАТЬ, НА ТО, ЧТО ОНА ДУМАЕТ, И НА ВСЁ ЭТО ГНИЛОЕ… Он чувствует, как кто-то касается его плеча. Узнаёт это прикосновение, оборачивается резко — и в тот же миг по дому гремит звонкий, тяжёлый шлёпок. Пощёчина. — Невежество, — Сунан произносит с отвращением, будто выплёвывает слово, глядя на него с презрением. — Теперь и с парнями спишь? Как ты посмел? — вторая пощёчина отбрасывает голову вбок, высекая в Чонгуке вторую вспышку ярости. — Решил опозорить нашу семью? — Семью? — Чонгук хрипло усмехается, опуская голову. — Разве она у нас есть? Он поднимает взгляд. Смотрит прямо на мать. На женщину, которую когда-то любил. — Ты мне будешь рассказывать про честь семьи? — его голос звенит от гнева. — Про ту самую честь, которую ты сама в дерьмо втоптала? Ты думала о ней, когда трахалась с другом своего сына в ванной, пока твоя семья сидела за стенкой? Ты думала о чести, когда Исюль призналась, что влюблена в него, а ты, как ни в чём не бывало, продолжала ложиться под него снова и снова? Когда твой муж уезжал в командировку и говорил, как тебя любит, ты хоть раз остановилась? ХОТЬ РАЗ? Молчание. Но в голове Чонгука — не тишина. Там вспыхивает старая, грязная картина, которую он когда-то увидел. Отец вернулся тогда неожиданно, будто сам Бог пожалел сына, позволив ему увидеть правду. А потом всё исчезло. Избитый одноклассник Чонгука. Полуголая Сунан. И отец, с разбитыми руками. С тех пор — никому не доверяет. Ни с кем не сблизился по-настоящему. Исюль стоит с широко раскрытыми глазами, качает головой, будто не верит. Сунан, дрожа, прикрывает рот руками. Она вся в слезах. Смотрит на сына — а он смотрит на неё, испепеляя взглядом. На секунду Чонгук бросает взгляд на сестру. Она вся дрожит, беззвучно плачет. И в этой секунде — слабая тень сожаления. Он не должен был говорить это при ней. Но, чёрт возьми, оно того стоило. Он смотрит на Сунан. Медленно, холодно. — Впредь даже не думай мне мешать. И уходит. Оставляет их друг напротив друга — и всё. Он больше не собирается их видеть. Выходя на улицу, снова звонит. Сердце колотится — вдруг снова не ответит. Но на третьем гудке слышит голос. — Чонгук… — Где ты? — слишком быстро, без приветствия. Просто «где ты». — У Джина, — голос Тэхёна звучит устало. Сломано. В нём пустота — и это больнее всего. Чонгук сжимает руль, чувствуя вину, но злость всё ещё дышит внутри. Он знает — виноват. Во всём. — Прости, — тихо. Закрывает глаза, как будто от этого станет легче. — Не надо. Ты здесь не при чём — Тэхён говорит это спокойно. Слишком спокойно. — Я приеду. Пауза. Мёртвая, долгая. Он ждёт: скажет «не нужно». Но Тэхён шепчет: — Я… буду ждать. — Тэхён, я… — он не успевает договорить. В трубке короткие гудки. Разъединились. Тяжёлое, тупое отчаяние прокатывается по телу. Он смотрит на свой браслет и прикрывает глаза. Новый звонок. Сообщение.

Хани:

«Чонгук, если ты вдруг решил приехать — не приезжай»

***

Острая боль внезапно пронзает всё тело. Чонгук сгибается, сжимает веки крепче, но это только усиливает головную боль. Заставляет себя приоткрыть глаза — свет слепит, режет по зрачкам, он щурится, пытаясь привыкнуть. Голова раскалывается, будто внутри что-то сжимается, выворачивает. Глаза слезятся. Он поднимает руку, почти готов ударить себя, чтобы заглушить боль, но что-то тянет — тонкий, резкий укол. Он отдёргивает руку. Присматривается. В ладони — игла. Капельница. Он замирает. Долго смотрит, как медленно капает жидкость. «Кап — кап». Не может быть. Переводит взгляд на потолок — ослепительно белый, с яркой лампой. Белые стены, картины, распахнутые шторы. За ними — тёмный, сияющий город. Нет. Этого не может быть. Он вглядывается в потолок, пытается успокоиться, прокручивая в голове всё, что помнит. Что могло с ним случиться? Сбоку — шевеление. Он поворачивает голову. На краю койки — чья-то голова, волосы рассыпаны по плечам. Чёрные. Он узнаёт её мгновенно. Хани. Он бы узнал её среди тысячи. Она — одна. Он просто смотрит на неё. Пытается понять. Потом медленно поднимает руку и легко касается её волос. Несмотря на едва ощутимое прикосновение, Хани тут же поднимает голову. Смотрит на него растерянно — и тут же из глаз текут слёзы. — Только не плачь, — хрипло просит Чонгук, не успев договорить. — Прости меня… Она берёт его ладонь, прижимает к губам и целует. Слёзы капают на его руку, тёплые, солёные. Он будто чувствует их вкус — горький, как её счастье, отчаянное, неостановимое. Что произошло? Почему он в больнице? Почему ничего не помнит? Кроме той аварии летом — ничего. Больше ничего. Но это ведь не значит, что… Он резко смотрит на руку, где раньше был браслет. Как и тогда — браслета нет. В окне отражается его лицо и огоньки города. Свет мешает разглядеть. — Какое… время? — его голос слишком тихий, почти беззвучный. Хани напрягается. — Почти одиннадцать вечера. — Нет… я о времени года. Она отпускает его руку, смотрит обеспокоенно. Чонгук закрывает глаза, втягивает сухой воздух. — Ты… не помнишь? — её голос дрожит. Он открывает глаза. Лучше бы не делал. На её лице — страх, сожаление, и снова слёзы. Он ненавидит это. — Я всё помню, Хани, — поспешно отвечает он, стирая капли с её щёк. — Но… Звук. Металл падает на пол. Резкий, глухой. Чонгук вздрагивает, оборачивается. В дверях стоит сестра. Через секунду она бросается к нему. Впервые за четыре года. Впервые чувствует её тепло. Впервые — понимает, как ему этого не хватало. Он замирает, руки остаются в воздухе. Не решается обнять. — Я так боялась… Тёплая влага обжигает кожу на шее. Он не сопротивляется. Обнимает Исюль. Её спина вздрагивает, голос срывается. — Мне никогда не было так страшно… Они сидят так ещё минуту. Потом она отпускает его, утирает слёзы. — Теперь всё позади, — улыбается. — Пойду скажу врачу. — Я сама, — говорит Хани. — Побудь с ним. Исюль благодарно кивает: — Спасибо. Хани поднимает с пола упавший телефон, кладёт на стол и выходит, мягко прикрывая дверь. Всегда была понимающей. Знала, когда лучше промолчать. Но Чонгука сейчас волнует другое. Его будто что-то тянет изнутри. Что-то важное. Он что-то упускает. — Что произошло? — Он ловит её взгляд. Такой же, как у Хани.— Не волнуйся, я просто не помню, как попал сюда. Я помню аварию… мы ехали вместе. Только не говори, что всё остальное — просто сон. — Чонгук, я так ждала, что ты… Остального он не слышит. Тишина накрывает уши. «Я буду ждать». Фраза вырывается в голове, как раскат грома. Память возвращается. — Тэхён… Где Тэхён?! — он резко хватается за руку сестры, сжимает до боли. — Где он?! — Подожди… — Исюль пытается вырваться, но он держит крепко. — Говори! Как я попал сюда?! Что случилось?! — Я всё расскажу. Только не кричи. Тебе нельзя волноваться… Он чуть ослабляет хватку, но не отпускает руку. Боится. Боится, что она уйдёт, как все. — В тот день, когда ты уехал из дома… тебя привезли в больницу. Ты был избит. Без сознания. Хани сказала, что тебя ударили по голове. Ты был в коме… — Что ты сказала? — У тебя было повторное сотрясение мозга. Тебя ввели в кому на несколько дней… Он замирает. Смотрит на Исюль, но лицо перед глазами расплывается. Остальное — мимо ушей. — Какое сегодня число? — Второе января. Он начинает дрожать. Исюль сразу замечает это. — Боже… нет. Не смей… — она поднимается, хочет выйти. — Где Тэхён? — голос спокойный, но сталь в нём слышна. Он не отпускает её. Девять дней. Прошло девять дней. Он не хочет додумывать. Не хочет… — Он… уехал. Чонгук смотрит прямо на неё. — Что он сделал? — Давай потом… — Когда он уехал? Молчание. Она не отвечает. Смотрит с сожалением. В её глазах блестят слёзы. — В тот… же день. — В какой день? — он понял. Но должен убедиться. — Чонгук, прошу… — В какой день?! — повторяет он, требуя. Она опускает голову. — В день, когда ты попал в больницу. В груди больно. Он резко вдыхает, сжимает простыни. В глазах щиплет, но он держится. Надевает маску безразличия. Ту же, что носил последние четыре года. — Понятно. Дверь открывается. Врач заходит вместе с Хани. С порога смотрит на него. Чонгук не реагирует. Ему всё равно. На врача. На вопросы, что звучат впустую. На Хани и Исюль, что пытаются говорить за него. Ему всё равно. Как и раньше. Единственное, чего он хочет — одиночества. Перед тем как дверь закрывается, он просит Исюль: — Выключи свет. Город за окном засыпает под ленивый снег. «Я буду ждать». Слёзы текут сами собой. Он закрывает лицо рукой. Ему тошно от самого себя. Он даже не помнит, когда в последний раз плакал не из-за Тэхёна. Он просто использовал его. А потом выбросил, как вещь, что вышла из строя. — Возьми ответственность… — Чонгук всхлипывает, не пряча слёз. — Ты обязан… взять ответственность… — ком в горле душит — …за то, что сотворил со мной…