I cried because of you

***

Доктор.

«Может, перестанешь игнорировать и наконец ответишь на звонок?»

«Я сожалею. Мне не стоило скрывать.»

«Твоя сестра названивает мне. Хоть ей позвони — она волнуется.»

Каждое новое уведомление со звуком заставляет Чонгука переводить взгляд на телефон, лежащий рядом на столе. — Сожалеет он, блядь! И ровно в тот момент, когда он собирается отключить его, идёт звонок. Звонок гудит долго. Почти слишком долго. Чонгук уже думает сбросить. Но в последний момент отвечает. — Ну наконец-то — раздаётся раздражённый голос. — Я слушаю — отвечает Чонгук. Его голос сухой, без привычных интонаций. — Чонгук… — тишина. Потом: — Я не мог иначе. Извини. На секунду кажется, будто связь оборвалась. Ни один из них даже не дышит. Потом Чонгук усмехается, безрадостно: — Знаешь что меня злит больше — Намджун выдыхает — будто весь этот груз держал внутри — Что ты так и продолжал бы молчать. — Ты не понимаешь… — начинает он, но Чонгук перебивает. — Только ты не начинай. Всё я прекрасно понимаю — усмехается он, кусая губу — Но, если хочешь чтобы я забыл об этом, то пришли мне расписание Тэхёна. — Чонгук послушай… — Нет, это ты послушай, — перебивает Чонгук снова, — Пришли мне его расписание. Весь график. Работа, часы приёма, перерывы, когда уходит, когда возвращается. Всё. — на той стороне трубки раздаётся тяжелый выдох — Не заставляй меня приезжать. Ты знаешь, я всё равно достану, с твоей помощью или без. Пауза. Глухое молчание с той стороны. Но Чонгук продолжает, тоном спокойным, почти безучастным: — И ещё. Запиши меня к нему. На приём. — К Тэхёну? — Намджун почти теряет равновесие. — Ты серьёзно? — Очень. — У тебя что-то с сердцем? — осторожно спрашивает он, почти шёпотом, как будто боится услышать ответ. И он его слышит. — Да, — говорит Чонгук, без паузы. — Давно уже. Намджун замолкает. Ему нечего сказать. Или слишком много, чтобы выбрать одно. Он прекрасно понял намёк. — Хорошо, — произносит он наконец. — Я всё устрою. Завтра пришлю расписание. И время консультации. — Всё тогда. — Чонгук… — Не надо, — перебивает тот. — Просто пришли, как обещал. Он сбрасывает первым. И только тогда позволяет себе выдохнуть. Он его увидит. Как Чонгук и просил, Намджун записал его к Тэхёну на самый конец дня — так, чтобы было больше времени. Всё идёт по плану. В 17:00 Чонгук уже сидит в коридоре, ожидая. И в эту минуту, секретарь просит его последовать в кабинет. Он считает до трёх. Поднимается. Идёт. Его сердце бьётся гулко и тяжело. Он почти гордится собой — за хладнокровие. Он знает, что ждёт за этой дверью. Он заходит. Тэхён, сидящий за столом и разглядывающий что-то в папке, поднимает на не взгляд. — Привет, — говорит Чонгук, закрывая за собой дверь. — Здравствуй, Чонгук. Проходи. Он немного медлит, не привыкший видеть Тэхёна в этой обстановке — с холодным, сосредоточенным лицом врача. Потом всё же садится напротив. Чёрные волосы Тэхёна, наверное, были уложены с утра, но теперь растрёпаны и чуть спадают по бокам. Розовые губы блестят под свет — так, будто на них только что нанесли бальзам. И это создаёт иллюзию… — Я просмотрел твою карту, — говорит Тэхён, — но никаких проблем с сердцем там не нашёл. Это давно началось? Голос у него спокойный, но внимательный. Этот тон сбивает Чонгука с толку, заставляя на секунду забыть, что он делает здесь. — Что началось? — Проблемы с сердцем, — напоминает Тэхён, пододвигая к нему папку. — Ты указал, что у тебя сильная одышка. Чонгук моргает. Он ничего не указывал. Но потом вспоминает. Намджун. Он всё уладил. Теперь — только играть роль. — А… да. Это недавно началось. — Есть какие-то ещё жалобы? — Нет. — Хорошо, — кивает Тэхён и встаёт, — ложись на кушетку. Только сначала сними свитер. Чонгук смотрит ему в спину, наблюдая, как тот разбирает инструменты. Сейчас он — совсем другой. Тихий. Осторожный. Такой Тэхён всё чаще оставляет Чонгука в смятении. Он хочет разузнать о нём всё. До последнего. Свитер оказывается на кресле. На нём остаются только светлые, облегающие штаны. В этот момент дверь снова открывается после короткого стука — входит ассистентка. Девушка замирает, увидев полураздетого Чонгука. Смущённо опускает глаза и проходит к врачу. Тэхён замечает её румянец, оборачивается, встречается с Чонгуком взглядом, а потом отворачивается, принимая от неё поднос. — Можешь идти. Я сам. Девушка удивляется, но, кивнув, выходит. — Ложись, — коротко говорит Тэхён, указывая на стерильную поверхность. Какое-то время он возится с аппаратурой. Чонгуку это кажется почти магией — сам он в этом никогда не разбирался. — Дай руку. Нужно измерить давление. Прохладная ткань сжимает руку. Давление в норме. Тэхён достаёт из пакета пластыри с датчиками и начинает прикреплять их к груди. Чонгук лежит и смотрит. Его лицо так близко. Всего в нескольких сантиметрах. Настолько близко, что он чувствует дыхание на ключицах — оно разносит по коже мурашки. Он закрывает глаза. Старается успокоить сердце. Но знает — Тэхён это чувствует. Его пальцы прямо на груди. Прямо на пульсе. Холодные прикосновения заставляют Чонгука вздрогнуть. Он открывает глаза и встречается с его взглядом. — Прости, — шепчет Тэхён одними губами. И это заставляет его вспомнить — ту теплоту. Сладость. Память, которую он так и не забыл. — У тебя всегда были холодные пальцы, — срывается с губ прежде, чем он успевает подумать. Пальцы замирают. Взгляд поднимается. Чонгук смотрит на него давно. Молча Тэхён прикрепляет оставшиеся провода, соединяя их с аппаратом, и садится на стул. — Когда скажу — вдохни и задержи дыхание. — Хорошо. Он настраивает аппаратуру, проверяет графики. — Вдох. Чонгук вдыхает. Сердце стучит слишком быстро. Он почти уверен — его разоблачат, если ритм не замедлится. — Выдыхай. Тэхён наблюдает за экраном. Касается пальцем графиков. Перематывает, анализирует. — Вдохни снова. Так повторяется ещё несколько раз. По поведению Тэхёна видно, что делается всё не от желания. Потом он отходит, снимает пластыри и провода, делая это аккуратно — не касаясь кожи. — Можешь одеться. Я скоро вернусь. Он выходит. А Чонгук остаётся. Один. Со своими мыслями. Со своей тоской. С ароматом чужого, нового парфюма, что до сих пор витает в воздухе. Это не тот запах. Не тот Тэхён. И даже сейчас, он всё ещё отворачивается. Всё ещё не смотрит в глаза. Всё ещё не тот. Через некоторое время Тэхён возвращается с папкой в руках и садится за стол напротив Чонгука, который уже одет и спокойно ждёт. Смотрит на него какое то время. — Чонгук, зачем ты здесь? — говорит так спокойно. Смиренно. Уверенно. А этот голос — басистый, ровный — будто разливается по позвоночнику, вызывая дрожь и мурашки. В нём хочется утонуть. — А разве не понятно? Тэхён смотрит на него долго. Не моргая. И Чонгук почти уверен — он всё понял. Уже давно понял, что у него всё в порядке с сердцем. Но молчит. Не спрашивает. — Не понятно к чему был весь этот цирк. Он всё знал. Конечно, знал. — Просто захотелось развлечься. — пожимает плечами Чонгук, даже не стараясь оправдаться. Он видит, как тот сдерживает раздражение. Глубоко вдыхает. Как будто удерживает что-то на краю языка. — Ладно. Мне некогда с тобой болтать. Уходи. И это — именно то, что Чонгук хочет услышать. Потому что, наконец, он видит эмоции. Настоящие. Злость, досаду, раздражение. Всё то, что Тэхён чувствует из-за него. И это странным образом успокаивает. Лучше пусть он злится. Лучше пусть презирает. Лишь бы не был безразличен. Не отвечая, Чонгук встаёт и направляется к двери. Но не успевает дойти — Тэхёну звонят. Он берёт трубку и, бросив короткий взгляд в его спину, говорит: — Слушаю. Он стоит у въезда в больницу уже почти час. Спиной к стене. Руки в карманах. Одна сигарета сменяет другую. Дым жжёт горло, но помогает дожидаться. Чонгук даже не нервничает. Просто ждёт. Упрямо, как умеет только он. Тэхён появляется на ступенях, когда часы перебивают за семь вечера. Чёрное пальто, шарф, серый свитер, взгляд направлен вдаль. Он идёт неторопливо, уставший, и не сразу замечает его. Но когда замечает — останавливается. На пару секунд — замирает. Потом отворачивает голову и, не проронив ни слова, сворачивает к парковке. Чонгук роняет окурок и раздавливает подошвой. Ставит ногу вперёд. Шаг. Второй. Идёт за ним. — Не подбросишь? — кидает он, нагоняя. Тэхён чуть поворачивает голову, взгляд цепляется за байк у обочины. — Ты на мотоцикле. Чонгук усмехается, не сбавляя шага. — А ты наблюдательный. — Слишком примечательный, — тихо парирует Тэхён. — Чонмин его дал. — Знаю. На секунду между ними повисает странная тишина. Почти тёплая, если бы не хруст в голосе. Чонгук щурится, уголок губ ползёт вверх: — Это к тебе он приходил? Они уже подходят к машине. Тэхён отщёлкивает сигналку, открывает водительскую дверь. — Возможно, — бросает через плечо. Чонгук делает шаг ближе. Его глаза скользят по кузову чёрной машины, по руке Тэхёна на дверце, потом — снова на лицо. И там, внутри головы, как щелчок: он должен знать, где живёт Тэхён. — Не хочешь пригласить меня на чашечку чая… или кофе? — произносит он. Бровь Тэхёна чуть поднимается. Слегка. Почти насмешливо. — Напрашиваешься ко мне в гости? — С твоей стороны это выглядело бы как любезность, — Чонгук отвечает спокойно. Без нажима. Но в глазах — нетерпение. Живое. Неприкрытое. Тэхён смотрит на него какое-то время. Молча. Словно взвешивает. Что-то считает. Что-то решает. И, наконец, отвечает: — Обратно будешь добираться сам. Чонгук улыбается. Самодовольно. Не торопясь, обходит машину, опускаясь на пассажирское сиденье. Он чувствует — план работает. И вечер только начинается. Они едут молча. Машина скользит по улицам медленно, без спешки, словно тянет за собой эту странную тишину, что легла между ними с того самого момента, как закрылись двери. Музыка не включена. Радио молчит. И даже двигатель звучит как-то глухо — будто знает, что не стоит мешать. Чонгук сидит, откинувшись в кресле, с видом ленивым, но глаза — живые, цепкие, голодные. Он посматривает на Тэхёна украдкой, будто это опасно — смотреть прямо. Как тот держит руль. Как длинные пальцы легко обвивают кожаную обшивку. Как напряжены костяшки, хотя едут далеко не быстро. Как остро очерчена линия подбородка, как чётко двигается кадык, когда тот глотает. Чонгук никогда раньше не видел его за рулём. Это ощущается почти интимным — смотреть, как тот вписан в обстановку, в эту машину, в движение. Будто подглядывает. Тэхён не смотрит на него ни разу. Только вперёд. Или в зеркало. Или в окно. Куда угодно, только не на него. Но Чонгук привык. Он знает, каково это — быть проигнорированным. И знает, как возвращать себе внимание. — Я закурю? — спрашивает он, спокойно, почти буднично. Тэхён бросает на него взгляд. Быстрый, резкий, сдержанный. — И давно ты куришь? Чонгук не отвечает сразу. Сначала достаёт пачку, пальцы чуть дрожат — от предвкушения или чего-то другого. Достаёт одну, щёлкает зажигалкой, подносит к губам. Огонь вспыхивает. Глаза чуть прищурены. Он выдыхает первый дым — прямо в лобовое стекло. Потом говорит: — Я не часто курю. Только когда думаю. Пауза. Он не смотрит на Тэхёна, но чувствует: взгляд на нём. Несколько секунд. Тихих. Давящих. Глубоких. Тот понял. Конечно, понял. Тэхён ничего не отвечает. Просто тянется к кнопке и приоткрывает окно. Свежий воздух врывается в салон, разбавляя запах дыма и чего-то невыносимо знакомого. Они едут дальше. Молча. Ветер гоняет дым по салону. А Чонгук думает. О нём. О них. О том, что ещё не сказано. И о том, что уже невозможно не чувствовать. Они поднимаются на третий этаж в полной тишине. Никаких вопросов. Никаких объяснений. Только шаги по лестнице и редкое поскрипывание перил. Чонгук запоминает каждую ступень. Каждый поворот. Номер квартиры. Он теперь знает, где живёт Тэхён. И это — почти как победа. Почти как облегчение. Почти как счастье. Но странное чувство не даёт ему покоя. Почему тот согласился так быстро? Так просто? Без слов, без оговорок. Не похоже на него. Не похоже совсем. Дверь приоткрыта. Они проходят внутрь, и всё становится ясно. На коврике — пара красных босоножек. Маленькие, женские. С ремешком. И с какой-то вызывающей, почти пошлой легкомысленностью. Чонгук замирает. Прямо у входа. Смотрит на обувь, как на доказательство. Как на приговор. Словно она смотрит на него в ответ. Насмешливо. А Тэхён будто не замечает. Проходит мимо, спокойно, размеренно. Снимает пальто, вешает на крючок. Оглядывается на Чонгука через плечо: — Заходи. Не стой. Чонгук молча кивает. Сердце — как пробитое. Гулкое. Неровное. Он делает шаг, потом ещё один. И весь его внутренний мир — как в дыму. Значит, живёт с ней. Значит, это — кто-то. Значит, он — никто. Он хочет выкурить всю пачку прямо тут, посреди прихожей. Хочет что-нибудь разбить. Или просто уйти. И не возвращаться. Но он стоит. — Тебе кофе или чай? — спокойно спрашивает Тэхён, будто всё в порядке. Будто всё, блядь, в порядке. Чонгук бросает на него взгляд, в котором — пустота и раздражение. — Без разницы. Тэхён кивает и скрывается на кухне. Тихий звук воды, щелчок чайника, движение. Всё как в доме. Всё как у тех, у кого всё устроено. А Чонгук стоит. Стоит и чувствует, как внутри поднимается что-то нехорошее. Глухое, плотное, нерастворимое. Не зная, что им движет — желание навредить себе, ему, их прошлому, или просто истеричная потребность знать — он идёт вперёд. Медленно, но чётко. Прямо к той двери, что прикрыта. Их тут всего две: зал и спальня. Он идёт туда, где точно не зал. Спальня.Двуспальная кровать. Воздух с чужим запахом. Он открывает шкаф резким движением. Как выстрел. И всё, что нужно знать, перед ним. Мужские вещи. И женские. Куртка Тэхёна висит рядом с каким-то пальто. Свитера, рубашки, блузки, платья. Всё вместе. Сложено, аккуратно, как бывает у тех, кто вместе. Будто босоножек у входа было мало. Будто косметички у зеркала, будто сумочки на полке — этого было недостаточно. Это — доказательство. Это — конец. Он вдыхает резко. Как будто только что вынырнул. Как будто до этого не дышал. Как будто от этого запаха можно умереть. Он не смотрит на кровать. Не хочет. Не может. И тут же вылетает обратно в коридор, задевая плечом дверной косяк. Громко. Нарочно. С шумом. Пусть знает. Тэхён выходит из кухни. Остановился. Смотрит. Не спрашивает. Смотрит в сторону спальни — и в глазах появляется понимание. Тупое, как удар. Как подтверждение того, что это всё не случайно. — Женщина, значит? — выдыхает Чонгук. Голос хриплый, едва держится. Тэхён смотрит. Молчит. Потом слегка пожимает плечами. Чонгук усмехается. Горько, резко, почти с ненавистью. — Вкусы поменялись? Тэхён опускает взгляд, запускает руки в карманы. — Они всегда такими были, Чонгук. Молчание. Удар. Треск внутри, как трещина в стекле, что растёт по поверхности сердца. Чонгук кивает. Словно что-то понял. Словно что-то в нём умерло. Словно что-то решил — и уже не передумает. — Спасибо за кофе. Или чай, — говорит он ровно. Голос будто из другого тела. Не его. Не сейчас. Он наклоняется, садится на одно колено, завязывает шнурки. Старается не дрожать. Сердце стучит в горле. В ушах. В висках. Он чувствует, как за спиной стоит Тэхён. Как молчит. Как смотрит. Но не делает ничего. И эти босоножки. Эти ебаные красные босоножки, сверкающие ремешками у двери, давят на нервы так, что хочется вырвать из себя всё. Он почти на выходе. Почти — на свободе. На пару шагов от той квартиры, где чужие волосы лежат на его подушке. Где всё не для него. Шнурки в пальцах. Холодный воздух сквозь приоткрытую дверь. Глаза смотрят в никуда.Сердце грохочет. И вдруг —чуть слышное, чуть осязаемое касание. К волосам. Его. Чонгук замирает. Он не может иначе. Руки остаются на кроссовке, пальцы цепляют шнур, но не двигаются. Он весь — в этом прикосновении. Пальцы Тэхёна становятся увереннее. Смелее. Проникают в пряди, скользят туда, где кожа тоньше, где под ней — белёсый, неровный шрам. Тот самый. Будто Тэхён знал. Всегда знал. Будто он искал именно это место — и нашёл. Мягкие, прохладные пальцы двигаются по нему. Словно извиняются. Словно гладят не только рану, а всё, чем Чонгук стал за это время. Никто больше не прикасался к нему так. Так… нужно. Так будто хочет не просто вспомнить, а запомнить навсегда. По телу бегут мурашки. Живые, мерзкие, сладкие. Как зараза, как признание, которое нельзя выговорить. Он не двигается. Боится дышать. Боится, что одно неосторожное движение — и всё исчезнет. А он хочет. Хочет, чтобы хоть что-то осталось. Хоть один след на его теле — принадлежал ему. Он хочет, чтобы эти пальцы скользнули ниже. По спине. По животу. Чтобы узнали, как он дрожит, как податлив, как весь состоит из этой зависимости. И тогда, когда всё уже почти перешло грань,когда внутри всё сгорает, Тэхён — убирает руку. Исчезает. Будто мираж. Будто всё это — придумка. Чонгук резко поднимается. Резко разворачивается. И…он там. Тот взгляд. Тот самый. Тот, что он искал во снах. Тэхён смотрит — ровно. Глубоко. Слишком. И говорит: — Будь осторожен. Просто. Спокойно. Но в этих словах — всё. Больше, чем во всех их несказанных разговорах. И Чонгук знает: он не безразличен. Хоть что-то — осталось. Без фальши. Без ролей. Он поднимает руку. Медленно. И Тэхён не отступает. Не дергается. Просто смотрит. С болью позволяет. Чонгук касается его щеки. Легко. Осторожно. Словно гладит воспоминание, а не человека. И всё становится ясным. Без слов. “Ты жалеешь. О том, что ушёл. О том, что кто-то другой теперь рядом. О том, что я влюбился в тебя — без спроса.” Тэхён не говорит ничего. Но Чонгук слышит всё. Он убирает руку. Один шаг назад. Голос — тише, чем шепот. — Спокойной ночи, малыш. И уходит. С красными босоножками за спиной. И сердцем — всё ещё в его руках.