I cried because of you

***

Он несётся, будто сбегает. Не от дороги — от себя. Мотор рычит, будто тоже хочет закричать. Шлем он скидывает ещё на полпути. Лицо обжигает воздух. Он не чувствует. Вообще. Ему нужен кто-то, кто видел это всё изнутри. С самого начала. И она — это Исюль. Он останавливается резко, у самого дома. Пара рывков газа. Резкое, упрямое «бип-бип». В окне мелькает силуэт её мужа. А потом — она выбегает на улицу, укутанная в тёплое одеяло. Как будто сонная, как будто мирная. И не знает, что он сейчас на грани. — Чонгук?.. Что-то случилось? Почему ты здесь? — она идёт к нему быстро, слишком быстро, будто надеется, что ошиблась. А он стоит. Смотрит на неё и чувствует, как внутри трещит что-то. То самое доверие, которое она так долго растила в нём. Которое поливала разговорами, защитой, объятиями. — Скажи, — выдыхает он. Голос хрипит, будто в нём что-то недогоревшее. — Ты ведь тогда соврала мне? Он видит, как она сглатывает. Как метается взгляд. Как губы дёргаются — и не находят слов. — Просто скажи правду. — Чонгук… — Тэхён ведь не уезжал тогда? — выдавливает он. — Ты знала. Все знали, кроме меня. Он хочет, чтобы она соврала. Серьёзно. Чтобы сказала: «Нет, он уехал. Ты всё выдумал». Он бы поверил. Честно. Он бы так захотел поверить. Но она не лжёт. Просто смотрит на него с болью. С этим мерзким, затхлым сожалением. — Мне очень жаль, Чонгук, — говорит она. — Я… я думала, что уберегаю тебя. Что защищаю от чего-то страшного. Он выпрямляется. Сжимает челюсть. Голос становится почти жалким: — Тэхён… был чем-то страшным для тебя? Исюль отворачивается на секунду. Потом снова смотрит прямо в глаза: — Твоё поведение рядом с ним… было страшным. Бум. Раздражение прорезает горло. Злоба змеёй скользит под кожу. — Да что ты знаешь?! — не выдерживает он, Исюль дёргается. Он усмехается. — Что ты можешь знать? Ты ведь не знаешь, что значит — не дышать, если он не рядом? Она молчит. Смотрит на него, как на маленького мальчика, которого давно пыталась защитить. А он — давно вырос. Просто не перестал быть больным этим именем. — Он знал про шрам, — бросает Чонгук. — Знал, где. Знал, что он есть. Ты ему рассказала? Исюль сначала ничего не говорит. Смотрит в глаза, будто ищет что-то. Потом опускает взгляд. — Нет, — тихо отвечает она. — Он… не уехал тогда. Чонгука словно толкают. Исюль поднимает на него глаза. Он глубоко вздыхает, запрокидывает голову. — Он был с тобой в больнице. Просидел у твоей кровати неделю, — Чонгук смотрит на неё. Вся боль отражается на лице. — Один раз мама застала его, — её голос дрожит. — Чонгук, она умоляла его оставить тебя. Не разрушать твою жизнь. Чонгук замирает. Это слишком для него. Слишком… поздно. Слишком больно. Он делает шаг назад. — Значит, вы вдвоём решили, что вправе решать за меня, как мне жить, да? — он смеётся. — Как мило. — Чонгук, прошу… Она хотела для тебя лучшей жизни. Где не придётся скрываться и… Он резко оборачивается. — А ты не подумала, что я бы жил лучше, если бы он был рядом?! Нет?! А так — вы оставили меня в пустоте. И смотрели, как я в ней задыхаюсь. Она не находит слов. Чонгук не ждёт. Разворачивается, садится на мотоцикл и заводит. Сердце бьётся в горле. Но внутри — ясность. Он знает теперь всё. И от этого не легче. Остаётся только одно. Вернуть его. Себе. Или хотя бы — в воспоминания. Без лжи. Чонгук не уезжает сразу. Мотор урчит, но он остаётся сидеть, держится за руль так, будто тот удерживает его на этом свете. — Как странно, — выдыхает он хрипло, саркастично, даже не глядя на сестру. — Вы отвели от меня одного, но в итоге я всё равно с другим. Молчание. А потом — спокойный голос. Без осуждения. Без удивления. Будто это ничего не значит. — Чонгук, — мягко говорит Исюль. — Я ничего не имею против твоих чувств. Правда. Но твои отношения к Чонмину — это не то же самое, что к Тэхёну. Чонгук напрягается. Сердце снова заскрипело. Он не хочет этого ни с кем обсуждать. — Ты с ним… потому что он был с Тэхёном. Именно это тебя в нём и привлекло. То, что он связан с человеком, которого ты всё ещё любишь. Как и его. Вы не любите друг друга. Эти слова звучат ровно. Без колкости. Без упрёка. Просто — правда. Та, что бьёт под рёбра. Мягко, но наверняка. Чонгук не сразу понимает, как дышать. Слова повисают в воздухе, а он остаётся сидеть, стиснув зубы, будто на исповеди. Она попадает в самую суть. Он не любит Чонмина. Не может. Но Чонмин… был чем-то вроде эха. Напоминанием. Однажды он касался того, кто значил всё. Чонгук не знает, что сказать. В горле стоит тошнотворное чувство — стыда, сожаления, ясности. Он не оправдывается. И не может. Он просто смотрит на сестру. А она не упрекает. Тоже смотрит в ответ. Как будто принимает его таким. Даже вот таким. И в этой тишине — нет вины. Есть только любовь. Та, что не требует объяснений. На следующее утро Чонгук сидит на краю кровати, сжимая телефон в ладони. Пальцы дрожат от напряжения. В голове шумит. Он долго смотрит в экран, прежде чем нажать «вызов». Он должен. Он хочет услышать его голос. То, что рассказала Исюль, крутится в голове без остановки. Каждое слово переворачивает что-то внутри. Ложь. Молчание. Защита, которая на деле оказалась предательством. Он не может больше сидеть сложа руки. Гудок. Второй. Третий. — Да? — отвечает женский голос. Чонгук на секунду теряется. Убирает телефон от уха, смотрит на экран. Правильный номер. Тот самый что дал Намджун. — Могу я поговорить с Тэхёном? — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас, подождите, — отзывается она. Слышны шаги. Дверь открывается. Тихий голос: — Тэхён, тебе звонят. — Кто? — звучит из глубины квартиры. — Написано «Чонгук». Чонгук замирает. Сердце будто срывается вниз, пролетает сквозь грудную клетку. Всё сжимается. Тишина. И потом: — Слушаю. Голос Тэхёна ровный. Осторожный. Чужой. Чонгук усмехается, чуть слышно, с надломом: — До сих пор хранишь мой номер? слышится тяжёлый выдох. — Зачем ты звонишь, Чонгук? Улыбка спадает. Он прикрывает глаза, проводит рукой по лицу. — Ты с Юнги всё ещё на связи? — К чему этот вопрос? — Он вернулся вчера. Из-за границы. Хочу его навестить. Не хочешь поехать со мной? Молчание. Глухое. Затянутое, как рвущийся шов. — Я не могу. У меня работа. — Сегодня суббота, — хмурится Чонгук. — У доктора нет выходных, — тихо говорит Тэхён. Оба замолкают. Только дыхание в трубке. Их двоих. Разное, но всё ещё знакомое. — Если надумаешь, — говорит Чонгук, уже ровнее. — Он живёт там же, где и раньше. Встреча в 19:00. Он отключает звонок. Смотрит в экран. Пусто. Он знает. Тэхён помнит этот адрес. Они с Юнги раньше пропадали там вдвоём. Пропадали — это слово вызывает озноб. Теперь ему не очень то и хочется туда. С ними. С ним да. Чонгук устал гадать. Теперь — или всё. Или ничего. Вечер складывается почти правильно. Почти по-человечески. Почти — как раньше. Чонгук сидит на диване, вытянув ноги и не думая ни о чём серьёзном. Просто дышит рядом с Юнги, который развалился, будто ему всё это уже надоело. Хосок жрёт пиццу, чавкает громко, хохочет, рассказывает какую-то идиотскую историю с работы, и все смеются. Даже Чонгук — краешком рта. Только что открыли первую бутылку пива, и ночь обещает быть долгой. Хорошей. Нормальной. Но потом раздаётся стук. И всё меняется. — Мы заказывали что-то ещё? — спрашивает Хосок и встаёт. Чонгук даже не поворачивает головы. Просто смотрит на дверь, и в груди что-то дрожит, тянется, замирает. Интуиция? Нет. Это — он. — Тэхён! Вот это неожиданный сюрприз! — восклицает Хосок за дверью. Чонгук в ту же секунду выпрямляется на диване. Сердце бьётся, как будто его только что ударили. Сильно. И в то же время — нежно. Бешено и сладко. Он пришёл. Тэхён входит в комнату — с пакетом вина, с мягкой улыбкой, в каком-то чёртовом ретро-луке, который сидит на нём так, будто он только что сошёл с обложки модного журнала. Он кивает ему — Чонгуку. Не говорит ничего. Просто — взгляд. Мельком. И всё. А потом — к Юнги. С ними явно осталась связь. Их разговор идёт легко, между ними нет ни злости, ни напряжения. Только привычка. Привязанность. И Чонгук чувствует это. Как холодный сквозняк по коже. Все были с ним. Все знали его. Все остались в его жизни. Кроме него. Он пытается говорить. Бросает пару слов, вставляет какие-то фразы, смеётся. Но всё время смотрит на Тэхёна. Как он изменился. Эта причёска, этот цвет волос, этот взгляд. Он стал другим. Взрослее. Строже. Но улыбка — всё та же. Нетронутая. И от этого становится ещё больнее. Сначала — щемит. Потом — бесит. Потому что Тэхён общается со всеми. Со всеми по-доброму, легко, с шутками. А с ним — никак. Ни взгляда. Ни слова. Будто он — пустое место. А потом — Юнги. — Из тебя получился отличный врач. Я и не сомневался, — говорит он, смотря на Тэхёна почти с восхищением.— Приду к тебе на консультацию. Почему бы и нет. Ты свободен на следующей неделе? И вот тут что-то рвётся. Чонгук резко встаёт. Слишком резко. Все оборачиваются. — Мне пора, — бросает он. — Чонгук?.. — говорит Юнги, но он не слушает. — Мне правда пора. Он уходит. Быстро. Не останавливаясь. Пока не сорвался. Пока не сказал того, чего нельзя. Пока не сорвал себе лицо этим дурацким «почему ты не смотришь на меня?!». Он выбегает на лестничную площадку. Вниз. По ступенькам, не разбирая, не думая, просто бежит. И вот — воздух. Холодный. Живой. Он стоит, дышит, смотрит в небо. Не знает, что чувствует. Злость? Обида? Стыд? Любовь. Он идёт к байку. Достаёт ключ, почти вставляет его в замок, почти заводит мотор, почти убегает, как вдруг: — Подожди, — звучит за спиной. Голос, который он никогда бы не перепутал. Он замирает. Закрывает глаза. Всё внутри обрывается, будто кто-то резко дернул за верёвку. И сердце шепчет: Он вышел. Он всё-таки вышел за тобой. «Ну почему ты оказываешься рядом со мной, даже когда, я самолично ухожу?» Тэхён выходит на улицу запыхавшимся, будто бежал. Он идёт прямо к Чонгуку. Устремлённо. Без колебаний. Вглядывается в лицо. Останавливается перед ним. — Ты собрался поехать домой на этом? — спрашивает и кивает на байк. Чонгук сжимает челюсть. Внутри всё вскипает — и от злости, и от волнения. Он старается выглядеть равнодушным, хоть сердце всё ещё гремит внутри рёбер. — А какие проблемы? — отзывается холодно. — Ты пьян, — спокойно, как факт, говорит Тэхён. — И? — бросает он с вызовом. Он пьян не настолько, чтобы не справиться. Не настолько, чтобы не доехать. Но достаточно, чтобы злиться. Чтобы не сдерживаться. Чтобы сказать больше, чем должен. Тэхён смотрит внимательно. Словно видит его насквозь. Будто читает. Будто чувствует каждую разорванную нитку под кожей. — Тебе нельзя за руль, Чонгук, — говорит он тихо. Мягко. И от этого мягкого Чонгука дёргает сильнее, чем если бы Тэхён накричал. Он хочет ответить, выдохнуть что-то резкое, отбросить, оттолкнуть, но не успевает. — Идём, я отвезу тебя, — продолжает Тэхён и делает шаг к своей машине. — Пошли. Чонгук остаётся стоять, будто вырубленный. Не ожидал. Совсем. Секунду даже не понимает — он правда это предложил? А потом вдруг — встаёт. Быстро. И идёт за ним. Он садится в машину на прежнее место. Справа. Где сидел в тот раз. Где смотрел на него, где злился, где сидел уткнувшись лбом к стеклу, а Тэхён вёл машину, не говоря ни слова. Будто всё снова. Будто прошлое ещё рядом. В салоне — тишина. Уличные огни скользят по лицам. Чонгук смотрит на дорогу, потом переводит взгляд — на него. На профиль. На прямой нос. На стиснутую челюсть. На руки, сжимающие руль. На пальцы. На движения. И что-то внутри ломается. Мелко. Почти неслышно. Он поворачивает голову. Долго смотрит. Молча. Тэхён чувствует этот взгляд. Но не смотрит в ответ. Чонгук вспоминает, когда всё пошло не так? Детально всё. Когда они поцеловались? Нет, всё изменилось намного раньше. Весь мир перевернулся, когда к ним приехал американец, по имени Ким Тэхён. Как переворачивается и сейчас. — Давай переспим, — бросает Чонгук. Голос глухой, срывается на выдохе. Тэхён напрягается в ту же секунду. Поворачивает голову, будто ослышался. Лоб морщится, брови сходятся — в лице удивление, замешательство. Но когда его глаза встречаются со взглядом Чонгука, он будто замирает. Понимает: это не шутка. Не случайность. Не пьяный бред. Он отворачивается, смотрит на дорогу. Молча. Кадык ходит вверх-вниз. В горле пересохло. — Не неси бред, — говорит наконец. Резко. — Это не бред, — парирует Чонгук сразу, спокойно. Тэхён облизывает губы, качает головой, как будто хочет вытряхнуть эти слова из ушей. Из воздуха. Из себя. — Твоя девушка не узнает. Это останется между нами, — продолжает Чонгук. Он всё ещё смотрит на него. Пристально. Слишком близко. Тэхён снова бросает на него взгляд — на этот раз злой. Осуждающий. Как будто не узнаёт его. Как будто не верит, что это говорит Чонгук. — Не хочешь? — снова звучит его голос. — А я изменял своей девушке с тобой. Тэхён сжимает руль. — Чонгук, хватит, — срывается он. Голос напряжён, как струна. — Много раз, — упрямо тянет Чонгук. И вдруг отщёлкивает ремень. Поддаётся вперёд. В упор. Он и правда будто в бреду. В глазах — неуверенность, замешанная с отчаянием. И огонь. Странный, неровный. Почти нездоровый. Тэхён видит это. Всё. — Чонгук, сядь на место, — тихо, но твёрдо говорит он. — Пожалуйста. Чонгук уже не может остановиться. Его тянет вперёд, как будто внутри что-то сорвалось. Он наклоняется ближе, почти касается носом щеки Тэхёна. Тот дёргается, резко поворачивает к нему голову: — Прекращай уже, — бросает раздражённо. Но Чонгук не отступает. Ещё мгновение — и их губы касаются. Мягко, на миг. Больше — для себя, чем для него. — Чтоб тебя, Чонгук. Уймись! — Тэхён вскидывает голову, смотрит вперёд, будто только дорога может спасти его от этой близости. Чонгук знает: стоит Тэхёну хоть чуть-чуть отвлечься — всё сорвётся. Им не поздоровится. Но… это сладкое напряжение сводит его с ума. Ожидание растягивается, пульс стучит в висках. Он опускает руку. Проводит по бедру Тэхёна, медленно. А потом — задерживает на выпуклости ткани. Тэхён дёргается, взгляд — шокированный, испуганный, сердитый. Всё сразу. — Ты же хочешь меня, — шепчет Чонгук, усмехаясь, не убирая руки. — Скажи это. Он слегка сжимает, чувствуя реакцию. Ответ тела — предательски откровенен. Тэхён резко отталкивает его плечом, одной рукой пытается убрать настырную ладонь: — Хватит. — сквозь зубы. Голос хриплый. Но ничего не происходит. Чонгук наклоняется ближе. Вдыхает его запах — холодный, свежий, с лёгкой солью моря. И это сводит его с ума. Он поднимает глаза на профиль Тэхёна. Сердце колотится. Глухо, сильно. Он нужен ему. Как воздух. — Давай я сделаю тебе приятно, — говорит он, и пальцы касаются ремня, начинают с ним возиться. Тэхён резко хватает его за запястье. — Перестань! — на этот раз повышает голос. Если бы мог, он вцепился бы в Чонгука обеими руками. Но одна из них сжимает руль, а жизнь, как ни крути, дороже. — Перестань ломаться. — бросает он зло. Чонгук чувствует, как Тэхён весь подаётся назад, будто там есть хоть немного пространства, когда ремень ослабевает под движением тела. Он дрожит. — Чонгук… — сквозь зубы шипит Тэхён, дёргая его руку. — Прошу… хватит, — голос срывается почти на мольбу. Он уже понял, что силой ничего не добиться. Но кое-чего он не учёл. Чонгук больше не слушает. Когда молния и край нижнего белья отступают, обнажая член, уже влажный от естественной смазки, Тэхён бессильно отпускает волосы. Его рука дрожит. — Чонгук… Имя вырывается у него, прежде чем горячие губы касаются головки. По телу пробегает ток, вызываемый этим бархатным стоном — родным, запретным, врезавшимся в память. Губы Чонгука медленно скользят вниз, впитывая сантиметр за сантиметром. Язык касается чувствительной плоти, обводит вену, чувствует пульс. Он двигается уверенно, плавно, будто это не в первый раз. — Твою же… мать… Тэхён вцепляется в чёрные волосы, пытается оттолкнуть его, но нога срывается с педали, сбивает скорость. Машина резко замедляется, и сзади тут же раздаётся хор недовольных сигналов. — Чон Чонгук, ты за это ответишь, — рычит Тэхён сквозь зубы. Он раздражён. Напуган. Возбуждён. Он давит на газ, чтобы не привлекать внимания. А Чонгук не останавливается. Ни на секунду. Словно не он только что чуть не попал в аварию, не он подверг опасности их обоих. Руки Чонгука упираются в бедро Тэхёна, он двигается ритмично, помогая себе языком. Через минуту машина резко сворачивает к обочине и глохнет. Свет фар окрашивает капот в бледно-жёлтый. — Чёрт… Чёрт! Хватит уже! Тэхён снова тянет его за волосы, но уже осторожнее. Словно боится сделать больно. Прогнозируемо. Он знает: Чонгук не остановится. Поэтому рука соскальзывает с волос, переходит на спину, сжимает куртку. Чонгук чувствует это. Расслабление. Разрешение. Он смелеет — дёргает штаны вниз, открывая полностью налитый кровью член. Его губы чмокают вздутую вену, язык проходит вдоль ствола, ловя вкус, тепло, пульсацию. У него во рту Тэхён. Он чувствует это до дрожи. И возбуждается сам, до дрожи в руках. Многое из того, что раньше казалось грязным, недопустимым — теперь просто часть любви. Чонгук из тех, кто, если любит — идёт до конца. Для Тэхёна он сделает всё. Даже больше, чем просто это. Он задыхается в коротком смешке. — Боже… Сладостный стон всё-таки срывается с губ Тэхёна — такой, что проникает в уши, и растворяется как музыка. Он знает, сколько стоило вырвать этот звук из упрямого рта. Сколько стоило сломать его молчание. Он не понимает, что именно им движет, что в нём горит, но тянет сильнее. Заглатывает глубже, втягивая солоноватый вкус, сжимая губы плотнее. Язык касается головки. Скользит по кругу, посасывая, осторожно, настойчиво. Чувствует, как бедро Тэхёна дрожит, как тот стискивает в кулак его куртку, едва удерживая себя от движения вперёд. Он сдерживается, но Чонгук это чувствует. И это только сильнее заводит. — Чёрт, Чонгук… Имя звучит хрипло, почти сорвано. И это сводит с ума. Эти два года сделали с Тэхёном что-то странное. Он стал жёстче. Бессердечнее. Но именно в такие моменты, как сейчас, и тогда — у него дома — он вдруг становился собой. Тем, кого Чонгук помнит. Тем, кого он любит. Он сильнее сжимает бедро Тэхёна и набирает темп, двигаясь глубже, всё увереннее. Плотно захватывает член, вбирает до самого конца, до предела, чувствуя, как гортань сжимается, но не отступает. Отражённые в груди стоны подсказывают: он делает всё правильно. Он неопытен — да. Но сколько ночей он представлял… Всё ради этого. Ради него. Рвота подступает к горлу, но смешанный с алкоголем адреналин не даёт остановиться. Он глотает до конца, потому что знает: так лучше. Так нужно. Каждый раз, когда он делает это — Тэхён напрягается, извивается, чуть не теряет контроль. И каждый раз Чонгук хочет, чтобы тот схватил его за волосы и насадил на себя жёстко. До конца. Глубже. Но Тэхён, как всегда, упрям. И тут… что-то меняется. Волосы. Пальцы. Они касаются его — едва, поверхностно, неуверенно. Не держат. Не тянут. Просто касаются. Это прикосновение не запланировано. Но в нём — всё. Чонгук резко меняет темп. Переходит к быстрому, глубокому движению, отказываясь от медленных посасываний. Он справляется. Он слышит, как Тэхён дышит. Видит, как сотрясается от каждого толчка. Его член пульсирует во рту, и Чонгук почти теряет голову от возбуждения. — Чонгук… — наконец-то. Холодные пальцы в волосах. — Слышишь, хватит… — голос срывается, и пальцы тянут назад. Но он не поддаётся. Только сжимает губы сильнее. Двигается дальше. Глубже. — Чонгук… Чонгук, всё, — Тэхён уже давит на плечи, — я сейчас, блядь… кончу! Но он не слышит. Не хочет слышать. Его губы плотно охватывают ствол, он тянет в себя всё, чувствует, как член напрягается, тяжелеет, растёт ещё сильнее. И тогда — последний толчок. Горло сжимается. Он заглатывает полностью, до конца. — Чёрт… я сейчас…       Тэхён сжимает его плечо и, содрогнувшись, кончает — горячая сперма обжигающе вырывается в горло. Он тяжело дышит, пытается прийти в себя, унять сбившееся дыхание. Чонгук, подчиняясь, отпускает его член. Тэхён откидывается на спинку сиденья, закрывает глаза, будто не может поверить в случившееся. Его грудь ходит ходуном. Когда ладонь Чонгука касается его щеки — тёплой, покрасневшей, влажной от пота — Тэхён открывает глаза. И сразу замирает, уставившись в его губы. Чонгук чувствует, как капля застывает у уголка рта, но не шевелится. Смотрит прямо в Тэхёна. И видит, как тот наконец осознаёт. До него доходит. Он пялится на него с диким, обескураженным взглядом — будто только сейчас понял, что сделал. — И-извини… — бормочет Тэхён, дёргается, застёгивая штаны, прячет член. Руки дрожат. — Я… сейчас… Он судорожно тянется к бардачку, роется там, перебрасывая салфетки, бумажки, — как будто это может отменить всё, что произошло. Как будто в бардачке лежит ответ. Чонгук не отводит взгляда. И с каждым новым вдохом внутри что-то режет. Эта боль — знакомая. Он не его. Никогда не был. Никогда не будет. А ему так хочется просто коснуться, обнять, прижаться и сказать: “Эй, всё нормально. Ты тоже такое делал, помнишь?” Хочется больше, чем объятий. Хочется остаться. Хочется принадлежать. А возбуждение давит, стягивает джинсы, пульсирует в паху — он тоже на пределе. Тэхён наконец вытаскивает салфетку. Тянет её к лицу Чонгука — аккуратно, с тревогой, будто прикасается к чему-то грязному. В его взгляде — отвращение. Паника. Желание стереть всё к чёртовой матери. Почему? Потому что этого не должно было быть? Потому что он всё разрушил? Чонгук перехватывает его руку. Касается запястья. Их взгляды встречаются. Тэхён вздрагивает, но не отводит глаз. Тогда Чонгук подносит ладонь к губам. Касается внутренней стороны и целует — быстро, мягко, с закрытыми глазами. — Всё в порядке, малыш, — шепчет он. А внутри — комок, такой плотный, что в глазах щиплет. Так больно, что дыхание перехватывает. Тэхён выдыхает — долго, нервно. И тут же резко вырывает руку из его пальцев. Несколько секунд смотрит на него. Молча. Холодно. Словно что-то внутри выключилось. Потом поворачивается. Смотрит вперёд. Не на него. Совсем мимо. — Выйди. Прямая, холодная команда. Без дрожи, без сомнений. Как будто это не он пару минут назад стонал его имя. — Выйди вон! Голос громче. Жёстче. Чонгук ничего не отвечает. Просто открывает дверь. Шаг за предел. И как только дверь захлопывается за его спиной — машина сразу же срывается с места. Мчится прочь, оставляя его на обочине. Один. С гудящей в ушах тишиной. И капающим по подбородку следом того, что уже не вычеркнуть.