Феникс (рабочие)

      Вокруг огонь и разруха. Позже это назовут «Битвой за Хогвартс». Пафосно, в чем-то иронично, а в чем-то глупо. Наша победа и наш проигрыш. Сегодня, сейчас. Люди будут ненавидеть меня, но потом, а сейчас они плачут от счастья, от того, что пришел конец всему их страху. Плачут по погибшим. Я бы тоже заплакал, но сил не осталось и на это, и единственное, что мне остаётся, — это смотреть в темное, грозовое небо.       Скоро начнутся суды. Чистокровных начнут сажать в тюрьму или выставлять вон из страны, отбирая все имущество на нужды министерства. Дамблдор вернется. Он выжил, за него умер голем. Запрещенная магия, но разве кто-то осудит этого великого волшебника, воспитавшего героя? Конечно, нет. Не он один оживет, оживут и мои родители, и крестный, и почти все, кто умер из Фениксоцев. Не оживут ненужные и правильные, те, кто заслуживают жизни, не оживут. Они умерли сейчас и навсегда.       Я тоже хочу умереть. Перегорел. Переболел. Уничтожил врага. Уничтожил себя. Какое-то время я еще буду жить по инерции, улыбаться, принимать приглашения, радоваться воскрешению всех горячо любимых людей, не замечать ничего. Я буду идти к смерти. Учеба, аврорат, свадьба с Джинни, дети, яд, смерть.       И только в серых пределах я вспомню все — все, что меня заставили забыть, и заплачу. Здесь не было ни времени, ни пространства, ни прошлого, ни будущего. Впервые за все года после победы. Я захотел отомстить, убить, изменить, стереть все из памяти, дабы и дальше быть в неведение. Но перед глазами проносилась вся жизнь, и от этого хотелось выть. Боль поглощала не тело, а душу, казалось так, будто она разрывала ее на части. Если бы у меня был шанс все исправить, то я бы отдал все, что возможно.       — Действительно отдашь? — спросил высокий силуэт, который только соткался предо мной. В тяжелой темной мантии, от него тянуло силой, мощью, древностью. Откуда-то приходило понимание, что я знаю, кто это, и что встречались мы с ним и раньше. Смерть. Госпожа серых пределов — та, кто забирает души.       — Все… — только и смог я сказать, поднимаясь с колен и расправляя плечи.       — Гордый. Зови меня Хель, ты всегда так меня звал, — проговорила Смерть. — Но еще ни разу тебе не нужно было что-то от меня.       Голос ее был молодым и старым, грустным и веселым, тихим и громким. Она словно обдумывала что-то, решала, как поступить со мной. Слова ее заставляли задумываться о том прошлом, о котором она говорит, и понимать, что оно было, пусть я его и не помню.       — Если ты согласишься на то, от чего отказывался каждое свое перерождение, я дам тебе возможность исправить свою жизнь. Но это будет и твоим благословением, и проклятьем. Решай! — сказала Хель, и голос ее снова смолк, заставляя поежиться от силы, что полыхнула с последними словами. Я вглядывался в ее силуэт, стараясь понять, чем все мне обернется и стоит ли это всего того, что может произойти, и понимал, что да, стоит. Какой бы ни была плата. Это стоит возможности переписать все.       — Я согласен, — твердо, не поколебавшись и смотря в горящие из-под капюшона глаза, отвечаю я. Нет больше сомнений. Выбор сделан.       — Хорошо, я приду к тебе в мире живых, — даже не видя лица, было ясно, что мое согласие ей приятно. Что-то с силой ударило мне в грудь вызывая дикую боль, заставляя падать на колени и кричать. Но перед тем, как погрузиться в забытье, мне удалось услышать ее последние слова:       — Удачи, мой падший ангел.