Сломанные люди

Головин выходит на свободу с чистой совестью, если не считать наложенный на него административный надзор и множество запретов, которые он должен соблюдать последующие полгода, чтобы наконец его наказание считалось отбытым. За время заключения он сто раз пожалел уже, что тогда напился до животного состояния и избил несчастного, попавшегося так некстати под руку, нанеся тому средний вред здоровью. Может, и отделался бы условным, но послужной у него так себе, а приводов в полицию — зачитаешься. Дело так и пестрит: «мелкое хулиганство», «нахождение в состоянии опьянения», «побои», так что суд признает виновным и с учетом отягчающих сажает-таки. Но зато выпускает по условно-досрочному. Отсидел треть срока — и вперед, в родные пенаты. Саша как-то грустно вздыхает, заворачивая в родной район, сразу окунаясь в атмосферу обветшалости и запустения: бараки стоят плотно прижатыми друг к другу, облезлые стены отзываются тоской в душе, а холодный осенний дождь прорывается в самое нутро почти забытым чувством одиночества и безысходности. В тюрьме кажется, что свобода — это что-то прекрасное, ради чего стоит быть паинькой, боясь занесения выговоров в личное дело (тогда никакого тебе условно-досрочного), думается, что там — жизнь, новая и полноценная: без решеток и окошек-квадратиков, съедающих стен и душащей тесноты. Но свобода бьет Головина по лицу своим обычным безразличием, ноябрьским холодом и тотальной безысходностью, потому что только сейчас, оказавшись за большими воротами, он окончательно понимает, что ничего нового и светлого его впереди не ждет: как будто и не уходил никуда. Все, что его ожидает — так это каморка в одном из однотипных бараков, чудом доставшаяся в наследство от отца, упившегося до потери пульса, отсутствие нормальной работы из-за судимости и пожирающая безнадега. И самое обидное, что злость-то сорвать не на ком, кроме себя самого. Разве что на отца-алкоголика, мать, бросившую их так давно, что Саша не помнит ее совершенно, и просто на свою жизнь за то, что она у него такая непутевая. Головин вертит в руках связку из двух ключей, одним из которых со скрипом открывает главную дверь, она на удивление поддается легко, а раньше, Головин помнит, чтобы открыть ее, нужно было постараться: неужели кто-то, наконец, сумел все немного подправить. Сашу окутывает необычное тепло, в глаза бьет яркий свет общего коридора, и он вообще не помнит, чтобы раньше в этом доме горели лампочки больше шестидесяти ватт: жильцы вечно экономили на электроэнергии. Головин с удивлением оглядывает коридор, отмечая, что все кардинально поменялось, и думая про себя, наверно, ошибся домом, но потом вспоминает, что дверь-то открыл своим ключом, значит, все верно. Просто ничего от прежнего ужаса не осталось: яркая лампочка освещает длинный коридор, усыпанный дверями в жилые комнаты по большей мере новыми, а не теми облезлыми, со следами ударов и пожаров. На стенах красуются бежевые обои, пол устлан новым линолеумом, и пропал куда-то привычный неприятный запах, который раньше сразу ударял в нос и до тошноты раздражал Сашу. Нет больше вечно ободранных стен и постоянно перегоревшей лампочки, запаха сгоревшей еды из общей кухни и крепкого сигаретного дыма, отчетливого амбре алкоголя и пьяных голосов практически из каждой комнаты. А есть ощущение уюта и теплоты, отчего Головину как-то не по себе становится: он словно действительно забрел не туда и теперь стоит неуверенно возле входной двери, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь пройти дальше. — Саня, — за спиной слышится привычное обращение, от чего от сердца отлегает, и Саша чуть отходит в сторону от двери, давая возможность мужчине пройти в дом. Тот смотрит тепло и ласково, по-отечески, с небольшой грустью в глазах (не уберег, мол, все-таки) и говорит с облегчением: — вернулся. Ну, проходи скорее, что в дверях стоять. Головин смотрит с теплотой в доброе лицо напротив, отставляет спортивную сумку на пол и обнимает Черчесова, искренне радуясь этому человеку, который, кажется, единственный пытался ему помочь и до последнего внушал жить правильно. Но Саша дураком был, у Саши «мелкое хулиганство» да «состояние опьянения», а теперь — административный надзор и запреты. Саламыч обнимает в ответ, вздыхая грустно, думая про себя, что теперь пацану непросто будет включиться в жизнь, опасается, что тот снова на кривую дорожку встанет, но старается виду не подавать, а лишь похлопывает по плечу дружелюбно и говорит тепло: — Кинь вещи в комнату, душ с дороги прими, а я пока поесть тебе соображу. Головин сразу находит свою дверь, потому что она единственная осталась нетронутой: все такая же старая, с облезшей краской и следами от ударов топором. Потому что Саше в детстве часто приходилось в страхе запираться от отца и сидеть в дальнем углу комнаты, пока тот в пьяном угаре бился в дверь сначала кулаками, а потом и всем остальным, что попадалось под руку. В такие моменты часто спасал Саламыч, каким-то образом угомонив отца, отправлял его куда подальше, и Головин вздыхал с облегчением. Комната встречает его в таком же убранстве, в каком он ее покидал, только пыли и грязи за это время накопилось достаточно: никто, видимо, не заходил сюда долгое время. Головин грустно улыбается, невольно сравнивая свою каморку с камерой: та же койка в углу, маленький стол без одной ножки, приставленный к стене, чтобы не упал, ободранное кресло и несуразный огромный шкаф. Саша кидает сумку на кровать, достает из нее банные принадлежности и быстро выходит, будто его что-то выталкивает из прошлого, которое действует удушающе и навевает тоску. Ванная комната тоже встречает его обновленной: нет больше антисанитарии и грязи, разрастающейся плесени и неприятного запаха: светло-бежевая плитка, небольшая душевая кабина, обновленная раковина, даже полотенца чистые висят на крючке — странное зрелище для этого дома, но Саше очень даже нравятся такие перемены к лучшему. Под струями воды безумно приятно: наконец-то можно расслабиться и вдоволь насладиться водными процедурами, не озираясь по сторонам тревожно, не боясь не уложиться в положенное время, а просто, наконец, согреться под горячим потоком, прикрыв глаза. Неприятно щиплет руки, так что Саша смотрит на кожу, практически от локтя до запястья усыпанную дорожками алых порезов, свежих и уже затянувшихся, доставивших ему немало проблем. Огромным чудом удавалось скрывать их на медосмотре, и если врач захотел бы реально проверить заключенных по регламенту, а не просто сделать запись в документе, у Головина возникли бы проблемы и с этим. На свободе скрыть такое куда проще: достаточно носить одежду с длинным рукавом. Головин натягивает водолазку, спортивные штаны, протертую обувь — скромные пожитки из мест не столько отдаленных, и проходит на кухню, где приятно пахнет едой, а Саламыч разливает чай по стаканам. — Все так изменилось, — подает голос Саша, уплетая за обе щеки, пока Черчесов сидит напротив и, подложив руку под голову, задумчиво на него смотрит, — ремонт там… Саламыч, отвлеченный от своих мыслей, подкладывает Саше добавку. — Новые жильцы. Ты один из старого состава, — начал он, поднявшись и взяв с полки угощения к чаю, — постепенно весь дом обновился. А ремонт — это заслуга Игоря. С тех пор, как он переехал, стал здесь всем заправлять: они с Артемом, видишь, как все преобразили. И мне полегче: у них сил побольше, да и мне уже такая ответственность ни к чему: хватит, нахозяйничался. Теперь Игорь у нас старший по дому. — Есть пьющие, буйные? — после небольшой паузы спрашивает Головин, с опаской ожидая ответа и мысленно думая, что вопрос глупый. Конечно, есть. Судя по его личному делу, самый пьющий и буйный тут — он сам. — Ребята хорошие, — тут же отвечает Черчесов, а потом добавляет явно с намеком, — у них не забалуешь. Особенно у Игоря. Есть, правда, один злоупотребляющий. Федей Смоловым звать, но он так, тихо, в своей комнате, — Саламыч об этом говорит с грустью, видно, жалеет этого самого Федю и помочь хочет в привычной своей манере, но пока не получается у него, видимо. Головин улыбается на такие слова. Он бы хотел не возвращаться к тому, что было раньше: к пустым гулянкам, пьянкам во дворах, глупым дебошам и тупому насилию над теми, кто слабее, лишь бы забыться и сбежать на время от реальности, в которой все плохо. Ему хочется верить, что он сможет иначе, но почему-то верится с трудом. И даже этот обновленный дом не придает моральных сил, потому что все новое, светлое и теплое — за его порогом, а в каморке Саши — по-прежнему темно и сыро, грязно и мерзко, так что возвращаться туда совершенно не хочется, и болезненные воспоминания бьют по вискам, но больше идти просто некуда. — Игорь с Артемом живут вместе, — выводит из раздумий Сашу Черчесов, видимо, решив заочно представить новых соседей. Это «вместе» звучит с явным подтекстом, и Головин морщится брезгливо, отмечая про себя с неприязнью «пидоры что ли?» — Их комната по соседству с твоей, справа за стенкой. Моя — все там же, слева от тебя, — Саламыч легонько бьет по стене рукой, показывая расположение его комнаты, впрочем, Саша это и так помнит, — напротив во всех комнатах новенькие: пять парней. Хорошие ребята, но есть странные немного. У одного что-то с психикой даже. Уж я не знаю, но ведет он себя странно. Пытался я поговорить с ним, помочь чем-нибудь, Игорь тоже пробовал, но он практически не выходит из комнаты, вечно запирается на ключ, а по ночам или кричит, или плачет. Его Далером зовут, кстати. Слышится скрип входной двери, голоса из коридора, а через пару минут в кухню заходят два парня, один с большими пакетами, второй — с ананасом и улыбкой на лице, доброй и теплой. Оба останавливаются и с любопытством смотрят на Сашу, а Саламыч вовремя подключается: — Ребята, знакомьтесь, это Саша. Он — из второй комнаты. Один из парней, поставив ананас на стол, протягивает дружелюбно руку, представляясь: — Рома. Саша с улыбкой руку пожимает и переводит взгляд на второго, который тоже произносит свое имя. — Марио, — и пожимает его руку. — Ну вот и повод есть съесть этот чудесный ананас. Заодно отметим нашу прибыль. Наконец-то вышли в плюс! Зобнин с воодушевлением рассказывает об их с Марио успехах в совместном бизнесе (они недавно открыли небольшую кофейню неподалеку от дома), знает, что Черчесову это реально интересно, он вообще здесь выполняет роль старейшины некоего: всем поможет, подскажет, в нужную минуту поддержит, пожурит, если есть за что и просто выслушает, уйдет к себе, обмозгует и вернется с решением или советом. Снова слышатся шаги в коридоре, и в дверном проеме показывается еще один паренек, он робко заглядывает в кухню, здоровается со всеми, а потом порывается капитулировать в свою комнату, что напротив находится, но Черчесов его тут же подзывает: — Федя, заходи к нам, — Чалов, на ходу снимая с себя куртку, проходит в кухню и здоровается со всеми тихо. — У нас вот пополнение: Саша Головин. — Федор Чалов, — Головин сам протягивает руку, видя, что парень слегка тушуется. — Очень приятно. — Что-то на парах тебя сегодня задержали, я посмотрю, — Черчесов встает со стула и подходит к плите, на которой покоится большая кастрюля с супом, — ужинать приходи. Чалов отказывать ему больше не пытается: знает, что бесполезно. Вообще все они рады, что у них есть Саламыч — человек, который способен иногда собрать за одним столом людей, которые по сути никем друг другу не являются, просто соседи по коммуналке, и вывести их на разговор, так что каждому из них на время кажется, что вот так выглядит семья. Кажется, потому что ни один из них особенно и не представляет, что это такое — семейный очаг и домашний уют. Каждый из них — один, забившись в своей маленькой комнате, задыхается от одиночества и проблем. Этот дом словно собрал в себе всех сломанных и одиноких людей, распределив их по небольшим каморкам. И только в такие моменты, собравшись по воле Черчесова за одним столом в большой кухне, они чувствуют что-то кроме всепоглощающей тоски и одиночества. Только потом все же возвращаются в суровую реальность, где у каждого — только он сам, и соседи по коммунальной квартире, у которых за спиной свои ужасы, страхи и проблемы. За столом они даже смеются над чем-то, шутят и пытаются жить. А потом разбредаются по своим комнатам и тонут в отчаянии одиночества. Совсем несчастные сломанные люди. Кажется, что это небольшой ад для тех проклятых, которым судьба ну никак не хочет дарить счастье, смеясь в лицо и игнорируя их отчаянное желание встретить, наконец, свою родственную душу и забыть про одиночество и проблемы. За столом — Черчесов, Зобнин, Головин, Фернандес, Чалов. Смолов подтягивается позже, лениво усаживаясь на край стола и протирая заспанные глаза, знакомится с Сашей и начинает поглощать пищу, изредка вставляя в общий разговор свои пять копеек. Куда-то в город отъехали по делам Игорь с Артемом. И только Кузяев в полутьме небольшой комнатушки, закрывшись на ключ, с тревогой прислушивается к чужим голосам, доносящимся из кухни, в отчаянии думая о том, что скоро снова ночь вступит в свои права и продолжит его разрушать пеленой непрекращающихся кошмаров.