Сломанные люди

Чалов запрокидывает голову, подставляясь под короткие поцелуи в разморенную шею, сидит на кровати спиной к Косте и замутненным взглядом ловит утренний свет. Кучаев обнимает за талию, придвигая ближе к себе, и от его рук на разгоряченной коже, кажется, остаются ожоги. Воздух раскаленными брызгами прорезает внутренности, и на каждую ласку Федя отзывается полузадушенным стоном яркого нетерпения. Кучаев нервничает. Это отражается в его смазанных поцелуях, чуть дрожащих руках и коротких выдохах в плечо Чалова, и Федя сам поворачивается к нему, обвивает за шею и утягивает за собой на постель, позволяя нависнуть сверху. — Я хочу, Кость, — шепот, словно сигнал к действию, окутывает Кучаева с головой, и Федя для убедительности ловит его за запястье, смотрит прямо в глаза и проходится губами по метке со своим именем, — давно хочу. Кучаев улыбается совсем пьяно и счастливо, опускаясь на шею, ловит руку Чалова и сплетает пальцы в замок, проходится влажными вспышками по низу живота, и Федя податливо раздвигает ноги, томясь откровенной интимностью, прикрывает глаза ладонью. — Федь? — плавится в неуверенности, не без стеснения удерживая на весу обработанные смазкой пальцы, вообще на секунды выпадает из реальности и не верит, что они сейчас занимаются чем-то подобным. Чалов отрывает ладонь от лица и смотрит настолько тепло и преданно, что у Кучаева лопаются внутри последние нотки сомнения. Он лишь кивает со вздохом и целует повыше пупка, крепко сжимает запястье Феди, и тот замирает, выплескивая в потолок отчаянный стон, когда Костя осторожно скользит в расслабленное тело. — Федь? — звучит испуганно и обеспокоенно, Костя приподнимается к нему ближе и замирает внутри, не смея причинять дискомфорт еще больший, заходится приступом чарующего желания и настойчиво смотрит Феде в глаза, то и дело облизывая пересохшие губы. — Все нормально, — Чалов жарится под ним в ореоле окрыляющей близости и ярком желании большего, больно вцепляется в плечо Косте и шепчет в самые губы, влажно облизывает контур и отдавая недостающую влагу, — хочу тебя. Обвивает Кучаева за талию, раскрываясь больше и откровеннее, и Костя вовлекает его в глубокий поцелуй, увеличивая напор, проникает осторожно и трепетно. Голова кружится от желания глубже и откровеннее присвоить себе, наконец, то, что и так с самого начала доверчиво шло ему в руки. Чалов стонет особенно громко, запрокидывая голову, открывая для поцелуев вспотевшую шею, и Кучаев чуть замедляется в нем, вынимает пальцы из разомлевшего тела, с опаской вжимает руки в кровать и обдувает кожу вопросом: — Больно? — Чалов лишь ближе жмется к нему, сам сжимает его ладони и ловит губами затылок, заходясь острым и болезненно сладким возбуждением. — Не больно, — отвечает после небольшой паузы и высвобождает руки из хватки, вцепляется в спину короткими ногтями и сам острее пронзает Кучаева неуемным желанием, — просто не останавливайся, ладно?

***

Марио раскрывает глаза не сразу, окутанный негой теплых объятий, заходится счастьем присутствия рядом родного человека и осторожно поворачивается к Денису лицом, сразу же ловя на себе его солнечную улыбку. Черышев врезается пальцами в любимые кудряшки и тормошит спутанные со сна волосы, придвигаясь вплотную, целует кончик носа и уголок губ, ловя расслабленную улыбку. — Доброе утро, солнышко, — гладит Марио по щеке, и тот накрывает его руку своей, подносит ладонь к губам и мягко целует, прикрывая глаза. Денис отводит взгляд и выскальзывает из марева близости, некоторое время лежит на спине, то и дело больно прикусывая внутреннюю сторону щеки, будто в последний раз принимает окончательное решение, и Марио весь съеживается от тягучего молчания и непонимания. Черышев вдруг смотрит на него испытующе, прокручивает в голове последние «за» и «против», еще пару минут лежит на спине неподвижно, сводя Фернандеса с ума своим поведением, а потом кивает собственным мыслям и привстает на кровати. Роется в тумбочке и через пару минут снова возвращается в постель, убаюкивая Марио теплотой обнаженного тела. — Солнышко, — проходится поцелуями по щекам, вынуждает Марио прикрыть глаза и ласкает губами пальцы, с улыбкой надевая на безымянный небольшое кольцо. — Люблю тебя. Мой солнечный мальчик. Марио непонимающе улыбается, неуверенно высвобождает руку и смотрит то на подарок, то на Дениса, заходясь в отчаянном предположении. Черышев снова сплетает их пальцы и демонстрирует на себе такое же парное украшение. — Считай это приглашением съездить в скором времени в Данию, Швецию или Бразилию…* Где захочешь, — Фернандес теряется между короткими улыбками и тенью искрящегося смущения, и Денис мягко смеется, любовно тормоша его волосы. — Если ты согласен. Фернандес утыкается красным лицом в подушку, и Черышев обхватывает его за плечи, когда по комнате разносятся приглушенные всхлипы, улыбается в спину, целуя, ласкает обнаженную кожу под одеялом, расценивая данное поведение как согласие и заходясь порывами радости. — А это навсегда? — звучит приглушенно, несмело, слова утопают в подушке, и Фернандес так и не осмеливается оторваться от своего временного убежища, с трепетом надеясь насовсем разорвать петлю пожирающей временности их отношений. — Конечно, навсегда, солнышко, — Черышев опускается ниже, ласкает копчик и поясницу, зарываясь носом в мягкие волосы, и Марио задушено стонет в подушку, покорно поворачиваясь на спину, как только Денис шепчет в самое ухо, — иди ко мне. Утро прожигает сквозь окна пустое кафе, и кухня озаряется солнечным светом, опаляя весной готовящееся к рабочему дню помещение. Марио приветливо кивает Акинфееву и протягивает ему небольшой десерт, аккуратно упакованный в прозрачный контейнер, ловит на себе вопросительный взгляд и тут же поясняет с улыбкой: — Передай Артему, ты все равно идешь на четвертый этаж. Он в последние дни просит приготовить такие. Игорь всматривается в сладость и вдруг дергается от острой догадки, прошившей насквозь взбудораженный мозг, смотрит на Фернандеса ошарашенно и неуверенно спрашивает, снова переводя взгляд на угощение: — А с чем оно? Марио возится с посудой, достает с верхней полки муку и кидает через плечо, попутно кивая Джикии в знак приветствия: — С черникой. В кабинет Дзюбы Игорь влетает без стука, нервно ходит кругами вокруг рабочего стола и останавливается, лишь когда Артем ловит его за запястье, и сидя в рабочем кресле, озадаченно смотрит снизу вверх на чужое смятение. Акинфеев ставит перед ним десерт и снова отходит чуть в сторону, безуспешно стараясь унять бешено стучащее в груди сердце, неровно дышит и несколько раз шмыгает носом, вцепляясь пальцами в столешницу. Смотрит на Артема одурманенным взглядом и вдруг выдыхает, не скрывая широкой улыбки, несколько раз ерошит волосы и протирает глаза: — Тема, а у меня аллергия на чернику, знаешь? — словно в доказательство жестом указывает на свое лицо, объятое затухшими пятнами, переводит взгляд на пирожное и тут же снова вонзается в Дзюбу огнем понимания. — А я чернику не ел в последнее время. Указывает пальцем на десерт и заходится радостным выдохом, голова кружится от накатившего возбуждения, и каждая мысль, каждое чувство ласкают грудную клетку сладкими спазмами. — Тем? — несмело подходит к нему ближе, облокачиваясь ладонью о стол, замирает в паре шагов и ловит в глазах Артема неловкое осознание, как заведенный кивает ему на каждую вспышку отчаянной мысли, и Дзюба сам поднимается с кресла, смотря то на Игоря, то на пирожное. — Тем, зато ты ее ел, понимаешь? Артем отирает лоб ладонью, проходится пальцами по губам и вспыхивает, дурея от всего сказанного, в шаг преодолевает расстояние между ними и вцепляется Игорю в плечи, наклоняется и долго всматривается в его глаза, опаленные рьяным безумием. Акинфеев улыбается, теребит пуговицы белоснежной рубашки Артема, и оба стоят в тишине, смотря друг на друга и заходясь трепетными улыбками, словно в первый раз ощущая друг друга настолько близкими и родными. — Игореш, — Дзюба обхватывает его щеки и строго разглядывает каждое пятнышко на любимом лице, целует каждый очаг аллергической реакции, потухший под действием лекарств, и вдруг подхватывает Акинфеева под ягодицы, и тот тут же обхватывает его лицо, доверчиво смотрит в глаза и абсолютно счастливо улыбается. — Ну, Марио, ну, купидон. Акинфеев лишь энергично кивает в ответ, целует Артема порывисто и откровенно, блаженно прикрывает глаза и весь дрожит в его руках, опьяненный внезапной радостью, сталкивается с Артемом лбами, и оба замирают в такой позе, проникая друг другу в самые души. — Ты мой, Тем, — повторяет в самое ухо, и Дзюба кивает в ответ, теснее прижимая к себе. — Игореш, я всегда твоим был. Ты же знаешь. В коридоре слышатся поспешные шаги, и стук в дверь заставляет Артема опустить Игоря на пол, напоследок сжав его руку и порывисто поцеловав. В кафе постепенно становится более людно, и деловые переговоры посетителей перебивают приглушенную музыку и редкие всполохи столовых приборов из кухни. Джикия пару раз кидает рассеянный взгляд, появляясь в зале и перекидываясь парой фраз с Ромой, замечает Максименко на его неизменном месте у окна и снова уходит к себе, порывисто накинув на плечо кухонное полотенце. Мысли в голове отчаянно путаются, и каждый день томительного ожидания и смазанной неизвестности проскальзывает глубже и острее в самое сердце, щекоча стенки шипами собственного боязливого отторжения. Георгий утыкается ладонями в стол и наклоняет голову над горячим, прикрывает глаза и несколько раз глубоко выдыхает, прежде чем все-таки выйти в зал и взглядом поманить Сашу в подсобку. Его присутствие рядом всегда неизменно будоражит и опьяняет, наделяя перманентным и безысходным желанием быть ближе, теснее и ярче друг к другу, и эта невероятная тяга разрушает всякие зачатки ложного самообладания. Собственная уверенность в возможности постоянного игнорирования и жизни вдалеке, находясь при этом в нескольких метрах, отрезвляет своей наивностью и обезоруживает при одном только виде родного человека. Максименко стоит в паре шагов, прислонившись спиной к стене подсобки, прячет руки за спиной и смотрит несколько неуверенно, не зная, чего ожидать. Джикия плавится перед ним в бессильной попытке свести все на нет, потому что жить без него в паре метров давно стало сущим кошмаром, вакуумом без кислорода, и любая возможность бегло увидеть его в уголке людного зала стала единственным источником свежего воздуха. Саша смотрит неуверенно вопросительно, и Джикия прохаживается пару раз по тесному помещению, натыкаясь на коробки и стулья, заходится парами окрыляющей близости и давится невозможностью отступиться. Замирает на месте и смотрит совсем потерянно, врезаясь в Сашу слабо скрытым желанием отдать бразды правления и решить за него, потому что в собственном горле слова давно сплелись в несуразный комок несвязанных фраз. Максименко улыбается, словно оживает у него на глазах и чуть отступает от стены, протягивая руку. Смотрит с явным лукавством и произносит тихо, будто боится спугнуть внезапный порыв покорения. — Просто подойди и сделай со мной то, что хочешь на самом деле. Георгий глядит на него удивленно, теряясь в собственной слабости и с досадой ощущает себя побежденным, потому что Максименко снова предоставляет выбор ему, играет с ним и не берет никакой ответственности, чтобы потом яркую слабость можно было бы снова списать на их связь. Саша не может руководить его чувствами и желаниями, и такие приказы не должны заканчиваться подчинением, потому что банальное «обними меня» или «поцелуй меня» не повисает в воздухе природной невозможностью сопротивляться. Максименко прекрасно знает это, поэтому стоит, чуть напрягшись, все также протягивает Георгию руку, и тот неуклюже мнется на одном месте, не в силах ослушаться. Медленно, шаг за шагом преодолевает небольшое расстояние между ними и зависает перед Сашей на пару минут, искрящимся взглядом прожигая насквозь признанием его нужности и незаменимости. Собственнически обхватывает за плечи, притягивая к себе, и целует, сразу же властно забирая на себя всякую инициативу. — Ты же в курсе, что это был не приказ? — улыбается Саша в самые губы, как только Георгий чуть отстраняется от него и опаляет дыханием щеку. — Просто молчи, — произносит в ответ сбивчиво и на выдохе, обдавая улыбкой лицо и снова целует, позволяя теперь доминировать самому Максименко. В зале Саша ловит его за локоть и чуть сжимает в руке, с трепетом всматриваясь в побежденную непокорность, с улыбкой утверждает, не давая возможности возразить: — Я заеду за тобой, и вечером мы поедем домой. Ахметов провожает эту картину несколько понуро, медленно идет с подносом в сторону нужного столика и ставит перед Семаком и Маркизио заказанные ранее блюда. Несколько секунд топчется на месте и все-таки решается спросить, второй день томясь в чувстве вины и проедающем насквозь желании извиниться: — Сергей Богданович, а Кирилл Анатольевич сегодня будет в гостинице? Семак отрицательно качает головой, и когда Ильзат, безжизненно кивнув, поворачивается, чтобы уйти, кидает ему в спину с хитрой улыбкой: — Уверен, он будет сидеть допоздна в своем кабинете. Столько работы, даже кофе принести, наверное, некому.

***

Ерохин сидит чуть поодаль, скрестив руки на коленях и изредка кидая взгляд на отца. Тот глаз не поднимает, облокотившись грудью о стол, теребит в руках стакан с виски. — Трое погибли, значит? — начинает Александр, обводя взглядом просторный кабинет и несколько видных наград за особые достижения. Ерохин-старший кивает в ответ, встает из-за стола и мерно проходится кругами по помещению, скрестив руки за спиной и опустив голову. — Оказывали вооруженное сопротивление при задержании. А он, — отец останавливается и берет паузу, отмечая, как сын болезненно вздрагивает и морщится в бессильной попытке остаться безучастным, — он сядет теперь окончательно и надолго. Это я тебе обещаю. Пауза тянется мучительно долго, и Александр чувствует себя крайне неуютно, до сих пор не понимая, почему внезапное желание оказаться тут побороло изначальное стремление никогда больше не видеть этого человека. Порывается встать, когда мужчина все же прерывает молчание и останавливается перед ним через стол, расплескивает руками и отходит в угол, размещаясь в широком кресле: — Ужасный я отец, знаю, — Александр наблюдает, как он откидывается затылком об изголовье и медленно выдыхает, потирая глаза, задушено кашляет и произносит совсем тихо в потолок, не смея перевести взгляд на сына. — Сам давил тебя как трактор. Ну, не умею я по-другому, понимаешь? Отирает лоб и поднимается с кресла, снова проходится кругами по комнате и садится, наконец, утыкаясь лбом в замок скрещенных пальцев. — Я не должен был так с тобой поступать. В помещении снова виснет пауза. Она давит на Александра, словно сжимая собой его внутренности, и он, чувствуя острую нехватку кислорода в образовавшейся духоте, порывисто поднимается и идет к выходу, слыша в спину сдавленно-неуверенное и задушено-безжизненное: — Ты когда-нибудь сможешь меня простить? Александр ничего не отвечает и тихо выходит из кабинета, неслышно прикрыв за собой дверь, проходит через приемную и останавливается в коридоре перед Сашей, который тут же встает ему навстречу и, пользуясь безлюдностью, крепко сжимает его руки и мягко целует в щеку.  — Пойдем, — произносит с улыбкой, уводя Александра за собой под локоть, — я побуду сегодня на работе с тобой. Фойе встречает привычной людностью и бурной жизнью: диванчики заняты, и новоприбывшие гости активно толпятся у ресепшена, вынуждая Миранчуков работать быстрее и слаженнее. Обляков снует где-то неподалеку, помогая по мелочам, смазано улыбается гостям, ища в толпе необходимого человека. — Спасибо, Вань, что вышел не в свою смену, — отвлекает его Леша, и Обляков лишь утвердительно кивает, тут же переключая внимание на Виктора Михайловича, кажется, специально подошедшего именно к нему. Обляков некоторое время изучает данные о его заселении, протягивает ключи от номера и, наконец, говорит с неуверенностью во взгляде и полуулыбкой, за которой пытается скрыть сочащееся опасение: — Ваша бронь заканчивается сегодня, — Гончаренко поднимает на него взгляд, и Ваня тут же тушуется, а потом все-таки берет себя в руки и спрашивает совсем тихо, перебиваемый голосами вокруг, — уезжаете? Виктор Михайлович берет из его рук ключи, невесомо касаясь пальцев, и в глазах его читается нескрываемая победа, чувство окончательного успокоения и умиротворения. Мужчина вертит ключ в руке и отвечает, лаская Ваню внимательным взглядом: — Нет, наоборот, хочу продлить бронь. Замечает всю жизнь, расцветающую в чужой душе, и паренек смотрит на него с такой надеждой, что у Виктора в груди образуется ком сгущенной магмы. — На какое время? — Ваня явно нервничает, перебирает в руках документы, которые тут же отбирает Антон, искавший эти бумаги около пяти минут, и Обляков ждет ответа с каким-то неестественно волнующим трепетом, от которого звуки в ушах смешиваются в приглушенную кашицу. Гончаренко словно издевается, медлит и чего-то ждет, будто обдумывает каждое слово и, наконец, отвечает, прожигая Облякова доброй улыбкой: — До тех пор, пока мой родной человек не согласится отправиться со мной в Петербург. Ваня вспыхивает, потерянно бегает глазами перед собой, и Миранчуки, когда натиск посетителей сходит на нет, отходят в сторону, давая пространство зарождающимся отношениям. Вечер обрушивается грузным небом и мелким дождем. Чалов медленно бредет следом за Костей, с улыбкой чеканя шаг и различая в темноте неровные очертания плитки. Родная подворотня встречает хлесткими кадрами прошлого, и каждый раз проходя здесь, Федя неизменно вспоминает собственную отчаянную уверенность в безнадежности природного притяжения и дурманящего родства. За спиной слышатся шаги, и до боли знакомый голос заставляет обоих тут же обернуться назад, натолкнувшись на компанию бывших приятелей Кости. Парни приближаются медленно, и в тусклом свете ночных фонарей обожженные пьяным оскалом лица напускают на Федю пелену опасений. — Кучаев, снова с девчонкой своей гуляешь? — начинает первый, и Чалов болезненно морщится, готовый к незапланированному конфликту и очередному уверению своего парня, что между ними ничего нет. Когда-то таким образом Костя уже надломил его, оправдываясь на этом же самом месте перед бывшими приятелями. Сейчас он подходит к компании ближе, перекрывая Федю собой, и тот наблюдает из-за его плеча, как хмыкает незнакомец, вступая в разговор вторым: — А говорил, что не пидор. Костя наступает быстрее, сметая с ног все предположения Чалова, и тот удерживается на месте, обезоружено наблюдая за тем, как Кучаев останавливается в паре метров от бывших друзей и со всей уверенностью заявляет: — А если и пидор, то что? — в порыве чувств одергивает рукав и демонстрирует метку с именем Чалова, отчего у последнего кругом идет голова. — Мы родные, ясно? И я любого размажу, кто еще хоть слово про нас скажет. Снова наступает на них, и парни чуть отходят, обескураженные ответом, смотрят потерянно то на Кучаева, то на Федю, а потом один из них примирительно выставляет руки перед собой и отвечает, кажется, за всех сразу, потому что никто не возражает: — Как скажешь. Расходятся мирно. Без драк и ругательств, будто метка бьет каждого по лицу ореолом родства и судьбоносностью, каким-то чудом или неизбежной возможностью обрести самое важное и дорогое, о чем каждый мечтает, тая в самом укромном уголке души любые желания и позывы. Чалов снова бредет медленнее, прожигая горящим взглядом спину Кости, и ускоряется, только когда тот берет его за руку и уверенно утягивает за собой. Дом встречает их обилием света и суеты, отчего обоим становится несколько не по себе, и на всеобщий вопрос о том, что происходит, Миранчуки, кажется, единственные осведомленные о причине суеты, которую сами и создали сборами, отвечают коротко и туманно: — Скоро все узнаете. Больше всех нервничает Смолов: бродит потерянным псом у их двери и плавится в гнетущих предположениях очередного раунда придуманной ими игры, несколько раз порывается зайти в комнату и выудить ответ, но Тоша настойчиво выставляет его за дверь и возобновляет сборы. Федя на это бурчит что-то невнятное себе под нос и закрывается у себя. Не в силах усидеть на месте, ходит кругами по комнате, то и дело слыша из комнаты Миранчуков звуки роняемых предметов. Кузяев, очутившись в комнате с полотенцем в руках, застает Андрея на постели перед телевизором. Медленно подходит и останавливается в нерешительности, предварительно взяв с тумбочки небольшой подарочный конверт. Лунев притягивает его за руку, выключая фильм, и Далер послушно садится к нему на колени, обвивает шею и пару раз целует в щеки, вертя в руке небольшой подарок. — Андрей, я хотел бы кое-что тебе вручить, — он забавно трет нос, и Андрей тут же целует его в губы, гладит по спине и вопросительно заглядывает в глаза, внушая уверенность. — Вернее, предложить. — Что такое, маленький? — он улыбается, подминая Далера под себя, устраивается между покорно разведенными ногами и осыпает лицо нежными поцелуями. — Тут скоро твоя любимая группа приезжает, — между вздохами произносит Кузяев, запрокидывая голову и давая больший доступ к собственной шее, — и я приобрел билеты. Лунев на пару минут отстраняется, испытующе глядя в глаза, и Далер сам притягивает его за шею ближе, между беспорядочными поцелуями произносит крайне уверенно, будто заранее переборол всевозможные страхи и опасения: — Мы могли бы сходить вместе. Лунев плавится от своего мальчика, зажигается его нетерпеливым желанием преодолеть собственные фобии, крепко прижимает к себе и шепчет куда-то в шею, беспорядочно оглаживая бока: — Конечно, сходим, малыш. Ты и я. В коридоре слышится грохот. Смолов тут же идет на стук в дверь и на пороге с удивлением обнаруживает Миранчуков, за плечами которых громоздятся дорожные сумки. Леша стоит чуть поодаль, а вот Тоша бесцеремонно отодвигает Федю от двери и проходит первым, ставя посреди комнаты поклажу. — Мы переезжаем. Смолов косится на Лешу, обескураженный новостью, и тот лишь кивает в ответ, скромно теребя в руках свою ношу, добавляет тихо, также протискиваясь внутрь убежища Смолова: — К тебе. Антон тут же раскрывает шкаф и оценивающе вглядывается в содержимое, решая, какие полки они с братом могли бы себе присвоить, а потом поворачивается к Феде и, беря из рук брата поклажу, произносит с улыбкой, за локоть притягивая Лешу к себе: — Не стесняйся, Федь. При нас можешь радость не сдерживать. Обеденный стол устлан чайным сервизом, отчего предположительный повод рисуется сам собой. Марио по просьбе братьев заканчивает с сервировкой, проверяя в который раз сохранность десертов и выпечки. Чайник греется на плите, и за спиной слышатся шаги. Рома подходит с улыбкой, смотрит пронзительно на друга, кажется, считывая его немую радость, спрашивает, бережно трогая за плечо: — Что такое? Марио несколько мнется, тлея в собственном счастье, и после минутного колебания все-таки демонстрирует аккуратное кольцо на безымянном пальце, заходясь скромной улыбкой, покрывается алым румянцем. — Иди сюда, — выдыхает Зобнин, и Фернандес охотно теряется в его объятиях, мелко дрожит и жарится в пережитом с утра предложении. — Поздравляю. Рома гладит его по голове, отстраняется и мягко сжимает руку, надеясь, что это, и правда, сулит для Марио настоящее и выстраданное счастье. Зобнин остается в кухне один и, не досчитавшись своего стакана, возвращается в комнату, где Илья сразу утягивает его в объятия. — Илюш, ты мой стакан не видел? Наверное, где-то здесь оставил. Кутепов указывает взглядом на стол, и когда Рома отстраняется, вдруг словно вспоминает что-то, хватает его за запястье и останавливает, прося жестом немного подождать. Некоторое время роется в сумке и, наконец, протягивает Роме кружку с котом из глупого мультика, тут же отводя взгляд. — Илюш, — Зобнин неуверенно берет посуду из его рук, с трепетом осматривает и тут же порывисто обнимает Кутепова, не выпуская кружку из цепких пальцев, произносит на ухо, целуя мочку, — ты, оказывается, такой романтичный. Звонок в дверь отвлекает, и гулкий голос Миранчуков заставляет домочадцев выйти в коридор и столпиться у входа. Когда Антон поворачивает ключ в замке, на пороге показывается Черчесов. Мужчина оглядывает всех, ставит чемодан на пол и снимает шапку, облокачиваясь о стену. Облегченно выдыхает и с широкой улыбкой, наконец, произносит: — Вот я и дома. В кухне яркий свет озаряет всеобщее чаепитие, и разговоры за столом не умолкают ни на секунду, прерываемые лишь одобрением или удивлением Станислава Саламовича на последние новости. — Как назвали гостиницу-то? — спрашивает Черчесов, когда волна бурных известий сходит на нет. Дзюба с широкой улыбкой тут же отвечает, с хитрецой косясь на черничный десерт, но тут же берет пирожок с малиной под неотступным взглядом Акинфеева: — «Vamos!»

***

Коридор отдает безлюдностью и тусклой освещенностью, когда дежурный, хмыкая, привычно уже проводит Ахметова к нужному кабинету. — Кирилл Анатольевич, тут к вам потерпевший, — произносит с явным смешком в голосе и закрывает за Ильзатом дверь. Набабкин опускает голову и прячет улыбку в стопке бумаг, пока Ахметов останавливается непосредственно около его рабочего кресла. — Боже, и что на этот раз? Снова украли кошелек? — Кирилл наигранно устало закатывает глаза и кладет на стол перед Ильзатом чистый лист, — пишите заявление. А то я что-то давно коллекцию не пополнял. Ахметов лишь улыбается, резко дергает на себя кресло, и то послушно катится к нему на колесиках, так что обескураженный Набабкин оказывается в паре миллиметров от склонившегося над ним лица. — Нет, Кирилл Анатольевич, на этот раз у меня украли сердце. Кирилл давится воздухом и пытается оставаться спокойным, когда Ильзат нагло усаживается на его колени и обвивает за шею. — Все равно пишите заявление. И мы попробуем отыскать вора. Ахметов улыбается и смотрит прямо в глаза, ловя всякое смятение и фейерверки, снующие во взгляде напротив, сталкивается носами и шепчет в самые губы, пока сам Набабкин, не в силах сопротивляться, обнимает его за талию: — Не надо никого искать. Я поймал его с поличным.