Сломанные люди

Рома глубоко дышит, пряча лицо в изгибе локтя. Тусклый свет ночника царапает визуальностью, и Кутепов жадно впитывает каждую деталь, скользит опьяненным взглядом по разгоряченному телу и жадно обхватывает бока, вжимая в себя живее, жарче и острее, теряется окончательно. Тушит смущение яркими поцелуями по позвоночнику, влажно впутываясь в дрожащее тело сладкой истомой, и любое прикосновение ладоней к бедрам отдается смазанным стоном. Зобнин сам подается назад, бесстыдно трется об оголенное возбуждение, стреляет интимным и откровенным желанием, обернувшись, и Илья заворожено касается его губ, осторожно проникая в рот двумя пальцами. Рома облизывает, проходится языком, и Кутепов особенно горячо целует его в поясницу, проникая осторожно и медленно, придерживая второй рукой за живот. Зобнин насаживается на палец, прижавшись лбом к изголовью кровати, сильно упирается ладонями в стену, и Илья снова одаривает влажную поясницу саднящими поцелуями, растягивая, обхватывает спереди и оглушает Рому стреляющей нежностью, обугливая каждое ощущение особенной обостренностью. Рома мычит что-то невнятное, и Кутепов аккуратно двигает в нем двумя пальцами, снова обнуляя нервные вздохи мокрыми поцелуями, скользит по спине губами и учащает движения внизу, выбивая из Зобнина громкие стоны сочащегося удовольствия. — Илюш, — звучит задушено, потеряно и лихорадочно хрипло, когда Кутепов мягко выскальзывает из него, отирая пальцы о простыню, тут же отстраняется от горящего возбуждения и обхватывает за талию, приклеивая к себе. Рома ощущает его, совсем потеряно смотрит перед собой и вдруг чуть поворачивается назад, поспешно и нервно ища дрожащими руками Кутепова. Находит взглядом, мажет ладонью по воздуху и снова бьется о стену костяшками, прислоняясь лбом к изголовью кровати. — Илюш, давай. Сейчас. Кутепов мягко гладит его по голове, заворожено вслушивается в окончательно сбившееся дыхание, смешавшееся с его собственным, влажно целует между лопатками. Медленно входит, тут же мягко перекрывая рот Ромы ладонью, не позволяя крикам и стонам перебудить домочадцев в столь раннее время. Зобнин обволакивает собой, стреляет в упор открытостью и взаимностью, рушит окончательно и так съедаемые солнцем ледяные замки, воскрешает и возвращает к жизни, доверительно вручая себя ему в руки. Илья улыбается, двигаясь активнее и смелее, топит вскрики и стоны в ладони у его рта и целует мокрую спину, больно удерживая за бок. Кутепов оказывается глубоко и замирает, стиснув зубы, зажмуривается и ловит фейерверки перед глазами, пока сам Рома под ним изливается ему в руку. Кутепов наклоняется к его шее, замирает внутри и больно кусает разомлевшего Рому за плечо, тут же лаская губами красноватую метку, толкается еще несколько раз и разлетается по комнате растаявшими осколками бывших крепостных стен. Зобнин неуклюже придвигается ближе, укладывается на живот и устраивает голову на груди Ильи, пока сам Кутепов, выравнивая дыхание, накрывает их одеялом. Илья нежно и медленно поглаживает его короткие волосы, не спуская с лица блаженной улыбки, лениво тянется за смартфоном проверить время и чмокает Зобнина в лоб, устало прикрывая глаза. До рабочего дня остается немного времени. Тусклая комната пропитана мягким напряжением и сгустком струящихся недомолвок. Акинфеев нервно почесывает саднящую кожу лица и шеи, задумчиво вглядывается в темную улицу через не зашторенное окно и чуть вздрагивает, когда Дзюба обнимает его со спины и убаюкивает в кольце рук, устраивая на плече подбородок. — Не спится, Игореш? Игорь легко улыбается, сцепляя их пальцы в замок и мягко трется о Дзюбу щекой, глубоко вздыхает и прикрывает глаза, успокаиваясь. Поворачивается в его объятиях и всматривается в лицо Артема, объятое пологом утренней темени. Гладит по щеке, царапаясь о щетину, касается губ в целомудренном поцелуе и снова ластится, утыкаясь носом в шею мужчины, громко и медленно выдыхая. Дзюба чувствует некое напряжение, оглаживает плечи и спину Игоря, пока тот неуклюже ворочается в его руках, поминутно раздражая кожу легким почесыванием. — Тема, простишь меня? — Акинфеев наклоняется к его груди, прикрывая глаза, чувственно целует сердце через пижаму и приставляет ухо к грудной клетке, вслушиваясь в чужую жизнь. — Прости меня, Тем. Дзюба смаргивает неловкую паузу, теснее прижимая Акинфеева к себе, целует его во взъерошенную макушку, и пространство между ними лопается ощущением обжигающего родства. Игорь ластится к Артему как заблудившийся кот, случайно выбежавший из дома и долго поджидающий у двери возможности вернуться обратно. Атмосфера домашнего, родного уюта вдавливает в своего человека отчаянной грустью за собственные долгие и мучительные метания, выбивающие жизнь из их отношений, и каждый день крамольные глупости расщепляли на атомы цельное чувство. — Тем, — проскальзывает в самое сердце надломами в голосе, Игорь теснее вжимается в Дзюбу и влажно целует в шею, переводя дух, — ты прости меня, ладно? Артем отстраняет его, обхватывает лицо ладонями и отмечает необычный жар его щек, находит в темноте чужой нос и мягко соприкасается, сталкивается лбами и невидяще смотрит в родные глаза. Акинфеев снова нервозно чешет раздраженную шею, и это добавляет напряжения и волнения, Игорь медленно опускается ниже и укладывает голову на бедрах Артема, утыкаясь губами в низ его живота. — Тем, помнишь, тогда на вокзале, — Игорь обхватывает его за талию и проходится пальцами по позвоночнику, пока сам Дзюба лениво ерошит короткие волосы, — мне действительно все равно было, куда мы поедем. Вообще. Просто парил над землей от мысли, что, и правда, вдвоем. Не верилось. Дзюба ласкает его за ухом, пока Акинфеев снова выворачивает руку и проходится короткими ногтями по раздраженной щеке. — А потом как с ума сошел с этой связью. Просто до смерти страшно было, что ты будешь мучиться, а я ничем не смогу помочь, — Игорь отстраняется и укладывает Артема на спину, нависает сверху и целует, привычно позволяя Артему брать верх и по-хозяйски обхватывать себя за бока, неохотно отстраняется и сбивчиво дышит в его приоткрытый рот. — И из-за этого мучил тебя и себя. Стал забывать, через что мы прошли, чтобы это все было реальным. Игорь улыбается, вспоминая вчерашнюю «консультацию», снова бегло целует губы Артема и выпаливает, врезаясь ладонями по обе стороны от его лица: — Надоело бояться, — Дзюба сам тянется к нему и мягко целует в щеку, пламенея от долгожданных, воскрешающих слов, — надоело все портить, Тем. Просто люблю тебя. Никому не отдам. Артем запрокидывает голову назад и пьяно смеется, прикрывая глаза рукой, подминает Игоря под себя, и тот тут же обхватывает его за плечи, позволяя Дзюбе комфортно разместиться меж его ног. Поцелуй разрывает привычный сигнал будильника, и Артем неохотно отключает его, медленно поднимаясь с постели. Свет опаляет комнату жизнью, и Акинфеев недовольно всматривается в свое отражение, нервно чешет красные пятна на коже и лихорадочно думает, отчего мог схлопотать аллергию. Лунев откладывает пустой шприц на тумбочку и, осторожно проведя спиртовой ваткой, мягко целует Кузяева в поясницу, натягивая на того пижамные штаны. — Вот и все, маленький, — шепчет куда-то в позвоночник, оглаживая теплыми ладонями кожу, — не больно? Далер лишь прячет алеющие щеки в мягких подушках, задыхается нежностью и отрицательно качает головой, позволяя Андрею перевернуть себя на спину. Лунев целует его руку, несильно сжимая кисть, и каждое такое касание лавиной огня разливается по грудной клетке, насыщая легкие щедрой порцией кислорода. Кузяев придвигается ближе и любовно проводит губами по щеке, оставляя на коже горящий след мягкого поцелуя, доверительно заглядывает в глаза и предлагает совсем тихо, искрясь желанием двигаться дальше, каждый день совершая поступательные движения к намеченной фазе нормальности: — Давай погуляем по набережной после работы? — людное место съедает небольшим опасением, но люди вокруг каждый день пугают все меньше, и та странная дрожь в коленях все более мажется привычным желанием жить полноценно. Лунев целует его в раскрытую ладонь и согласно кивает, приподнимается на кровати и медленно собирает необходимые вещи для утренних процедур. В коридоре уже слышатся тихие разговоры и размеренные шаги. Чалов на утро чувствует себя крайне сконфуженно и неловко. — Доброе утро, — как-то совсем неуверенно произносит он, потупив взгляд, и Костя забавно трет глаза кулаками, откатываясь чуть в сторону. Утреннее послевкусие вчерашней близости заостряет ощущения и опасения: Федя лежит рядом, не шевелясь, ожидая или продолжения их отношений или скованного объяснения, почему они поторопились. Кучаев сонно потягивается, оголяя обнаженный пресс, и Чалов смущенно отводит глаза, давясь воспоминаниями вчерашней смелости и открытости, от которых до сих пор кружится голова. — Кость, — звучит несколько жалобно-просяще, и Феде хочется ударить себя по губам за такую несдержанную слабохарактерность, — нет, ничего. Неуклюже приподнимается на постели и прикрывается скомканным одеялом, лихорадочно ища взглядом собственные трусы, когда Кучаев резко обвивает его за плечи и притягивает назад, вынуждая Чалова обвалиться на него спиной. Костя обхватывает его сзади ногами, опутывает руками, и Федя тает в этом коконе откровенной принадлежности, обнаженным телом ощущая наготу любимого человека. — Далеко собрался? — ухмылка давит на ухо горячим выдохом, и Федя судорожно обхватывает его руки, поворачивает голову и встречается взглядами. Слова взлетают в воздух немыми усилиями, и каждая фраза разбивается о тягучую нежность долгожданного единения, так что Чалов котенком ластится к его оголенной груди, трепетно целуя ключицы. — Думал, ты пожалеешь наутро, — зачем-то все-таки слетает потаенная правда, и Федя сжимается от неловкости, в ту же секунду жалея о сказанном. Кучаев отстраняет его от себя, и Федя заходится рваным дыханием, сидя к нему спиной, жадно хватает ртом воздух и боится, что сладкий момент разбит его собственной глупостью. Костя обходит постель и садится перед ним на корточки, тут же подается вперед и заваливает Чалова на смятые простыни, интимно вжимая в кровать, мягко трется коленом между ног, и Федя заходится выдохом, ощущая себя под ним беззащитным и откровенно принадлежащим. — Конечно, жалею, — улыбается Костя в самые губы, мягко проводя пальцами по яркой Фединой метке на запястье, — что мы не зашли дальше. Федя теряется в собственном жаре, пылая откровенным смущением, и Костя немного отстраняется, прислоняется спиной к изголовью кровати и притягивает Чалова к себе, поминутно целуя в макушку. Берет телефон с тумбочки и что-то некоторое время печатает, не прекращая ласкать бедро Чалова, отчего тот мелко вздрагивает и неустанно подается назад, срастаясь телами. Костя сам красный как рак, но умело это скрывает, пряча лицо за затылком Феди, трется разгоряченной щекой о его лохматые волосы и глубоко дышит, до сих пор не понимая, как он дошел до такого. Некоторое время лихорадочно думает, пряча от Феди искрящийся взгляд, но все же решается, больно прикусывая щеку, демонстрирует Чалову товар в интернет-магазине. Чалова хочется. Гормоны кишат внутри возрожденными бестиями, и пьяное притяжение разрывает внутренности, прорываясь насквозь в самое сердце, учащая дыхание и прорывая привычные бастионы, потому что Федя — его. Им хочется обладать, и это сейчас кажется закономерным и правильным, не крошится под натиском старых стереотипов и собственного упрямства. Чалов податливый, открытый и искренне отдающийся, полностью ему принадлежащий и его любящий. Чалова хочется до помутнения в глазах и жара в паху, и это необузданное желание, так долго сдерживаемое на весомых цепях, сейчас обрело свободу и затмило собой все смущение и неловкость, потому что это не кто-нибудь. Это Чалов. Федя всматривается в экран и давится воздухом, пока Кучаев, сам утопая в неловкости, мягко оглаживает раскрытой ладонью его оголенный живот. Лубрикант рисуется на экране небольшим тюбиком, и Костя лихорадочно проводит пальцем по списку нескольких вариантов. Клубничный. Банановый. Шоколадный. Персиковый. Цветочный. Кучаев утыкается губами во влажную шею, тушит собственный стыд яркими поцелуями, и Федя отклоняет голову, раскрываясь больше, просяще выдыхает и сжимает смартфон и руку Кости онемевшими пальцами. Кажется, еще совсем недавно Кучаев больно вжимал его в стену подворотни, и Чалов заходился паникой откровенной безнадежности их родства, а сейчас Костя предлагает ему выбрать аромат смазки. Чалов горит в этом сладком плену яркой интимности, откровенного желания и пьянящего предвкушения, дрожащим пальцем выбирает первый попавшийся вариант, и Кучаев завершает заказ, откладывает телефон в сторону и проходится ладонью по низу живота Феди, выбивая из того хриплые выдохи. Костю будоражит шальная мысль такой рьяной податливости, и предвкушение полного обладания давит грузом ответственности вперемешку с открытым желанием и необузданным притяжением. Костя снова подносит к губам чужое запястье и мягко целует каждую букву своего имени, выбитого его собственным почерком. Комната окрашивается отсветом позднего солнца. Головин притягивает Ерохина за руку, и тот поддается, полностью одетый возвышается над Сашей, сидящим на краю убранной постели. — Только не злись, — начинает Саша, сразу же обхватывая Александра за бедра и прижимая к себе, утыкается щекой в низ его живота, словно опасается, что Ерохин попробует отстраниться, — я был вчера у твоего отца. Александр дергается, и Головин сильнее удерживает его в руках, целует в живот через ткань футболки и гладит по пояснице, заглядывает снизу вверх в любимые глаза и доверительно улыбается. — У меня не было выхода, родной, — Головин поднимается с кровати и мягко гладит Александра по голове, успокаивая как маленького мальчика. Ерохину всегда голову кружит от такой невероятной нежности. — Не волнуйся только: он с самого начала пытался помочь. Хоть и варварским способом. Ерохин все же выпутывается из цепких объятий и отходит к окну, поворачивается к Головину спиной и утыкается лбом в холодное стекло, понуро всматривается в унылый пейзаж весенней слякоти. Саша подходит достаточно близко, чтобы провести подушечками пальцев по позвоночнику, подняться выше и задержаться на шее, чуть теребит мочку уха и снова гладит по голове. — Родной, ты его не увидишь даже, хорошо? Просто он пришлет нескольких добровольцев из полиции приглядеть за тобой, пока все не разрешится. Он обещал, что все разрешится скоро, — Саша снова прижимается к нему, захватывает в кольцо рук, и Александр лишь тихо выдыхает, опуская голову на плечо Саши. — Я с тобой. Ерохин позволяет развернуть себя и тут же отвечает на легкий поцелуй, обхватывая Головина за шею, доверительно жмется к нему теснее и живо улыбается ему в губы, ощущая себя ребенком в руках этого юного маленького цыпленка, и от этого ощущения чувствует себя… счастливым.

***

Марио скользит по комнате испуганным взглядом, окутанный утренней пустотой, вдруг лихорадочно думает, что это так и закончилось, бросилось временностью в лицо и ударило по голове сокрушительно сильно, резко и, несмотря на всю моральную подготовку, чудовищно неожиданно. Подскакивает с постели и мечется по прихожей, стреляя глазами в пустые углы, когда сзади внезапно притягивают к себе и собственнически обхватывают за талию. Марио стоит посреди комнаты абсолютно обнаженный, взъерошенный и потерянный, и Черышев утыкается сзади поцелуем, проходится влажными губами по плечам и мягко прикусывает мочку. — Я подумал, ты ушел, — зачем-то быстро и на выдохе тараторит Фернандес, и Денис, стоя сзади в распахнутом махровом халате, теснее прижимает его к себе. — Я был в душе, солнце, — Черышев берет его за запястье и тянет за собой в сторону разгоряченной душевой, закрывает двери тесной кабинки и настраивает воду. Теплые струи обугливают саднящее напряжение, и чарующая близость отдается жаром внизу живота. В душевой крайне тесно, и Денис глубоко целует, вжимая Марио в мокрую стену, проходится игривыми движениями по животу и застревает внизу, мягко обхватывая и выбивая стоны поступательными движениями. Фернандес теряется в нем, больно врезается в и так поцарапанную вчера спину, и Черышев с улыбкой про себя думает, что во время секса Фернандес частенько будет так проявлять свое нетерпение и несдержанность, оставляя на коже тонкие следы от ногтей. Марио заходится глубокими вдохами, жарясь под душем и под невероятно горячими губами, ласкающими низ живота, юркий язык проникает в пупок, и Фернандес несдержанно взвизгивает, жадно толкаясь в его руку, больно ударяется затылком о кафель, когда губы обхватывают внизу и тут же отстраняются, снова лаская живот. — Дени, — Марио бродит руками в его волосах, изгибаясь и подставляясь, круша размеренные звуки воды сочащимися жадными стонами, приподнимает Дениса под мышки и вдавливает его спиной в стену, сам прижимается всем телом и опускается поцелуями на плечо, — я сам хочу. Черышев врезается пальцами в промокшую голову, жарит лицо под горячими струями и растворяется в дурманящем удовольствии, когда неумелые губы нежно обхватывают его возбуждение, несмело одаривая невероятно яркими вспышками удивительной тактильной агонии. Марио, его мальчик, чистое и невинное солнышко, проскальзывает в самое сердце снарядами неумелых движений, несмело и трепетно доводя до звездочек перед глазами. С ним все совсем по-другому. Он не заглатывает, пошло причмокивая и смотря снизу вверх, возбуждая. Он чуть вбирает в себя, осторожно и неумело касается языком и щекочет нежными пальцами, доводя до сумасшествия, обнуляя жизнь и разъедая привычные представления об интимности и контакте. Настоящая тягучая близость, разъедающая душу, проникающая в сердце и застревающая в жилах отчаянным стоном, врезается в Черышева раскаленной лавиной неимоверного наслаждения. С Марио совсем не так, как с теми, кто умело и выучено монотонно ублажал его в смятых постелях. С ним до предела ярко и остро, до ломоты в костях накрывают блаженным огнем робкие касания, от которых из самой глубины естества вырываются резкие вскрики. Марио вскрывает его, выворачивает наизнанку и вытряхивает наружу всю скопившуюся внутри грязь, будто очищает заполненный пылесос. Марио душит любые ранее прельщающие удовольствия и обесценивает пережитые оргазмы, потому что так ярко и искренне Денису никогда еще не было. — Солнце, — Денис мягко ласкает его по голове, не толкается, не настаивает на глубоких движениях и смелой податливости. Окрыляется сладкой истомой, искренним желанием Марио доставить ему удовольствие. — Мой солнечный мальчик. Вжимается в голову чуть грубее, теряясь во вздохах и ощущениях, чуть отстраняет Марио от себя, но тот мягко убирает его руки со своей головы, доверительно нежно заглядывает в глаза и тут же снова обхватывает губами, головокружительно нежно лаская языком колоссально чувствительный орган. Черышев не сдерживается больше, отчаянно стонет, ловя ртом теплые капли воды, и Фернандес отстраняется, неловко облизываясь, мягко целует Дениса в живот, и тот, немного отойдя от оргазма, сам прислоняет парня к стене. Дышит в его губы, жадно поглощая горячий воздух, и Фернандес толкается в руку, лихорадочно бегая глазами по родному лицу. Черышев стреляет в приоткрытый рот залпами выдохов, словно старается заполнить легкие Марио, вторгаясь в него пониманием, что этот солнечный мальчик задыхался каждый раз, когда Денис брал кого-то в своей постели. — Солнце, — Денис вылизывает его мочку, ускоряя движения, и Марио коротко вскрикивает, изливаясь в его ладонь, больно вцепляется в плечи и замирает, жадно хватая ртом разгоряченный воздух. Теплые струи щекочут кожу, и Черышев немного поворачивает кран, чтобы прохладный душ потушил горячее тело. — Мой мальчик, — это мальчик каждый раз выбивает Марио из равновесия, и он чувствует себя абсолютно его. Не временно, а по-настоящему навсегда, отчего сердце заходится судорогой. — Мой родной мальчик. Черышев мягко целует его руку, когда они оба одетые стоят у двери номера, и Фернандес открыто и искренне улыбается, лучась жизнью и трепетом, обхватывает Дениса за шею и прижимается к нему так тесно и сильно, что Черышев рвано вздыхает и мягко смеется в его плечо. — Задушишь, — он придерживает Марио за локти, когда тот отстраняется, и преданно всматривается в его глаза, готовый все на свете сделать, только чтобы Фернандес никогда больше не выглядел таким потерянным и испуганным, если вдруг снова не обнаружит Дениса на утро в постели рядом с собой. — Солнце, я приду к тебе позавтракать чуть попозже, хорошо? Марио согласно кивает и поправляет воротник белоснежной рубашки Дениса, целуя того в кончик носа. Солнце настойчиво пробирается в каждый уголок объятой утром гостиницы. Зобнин обеспокоенно всматривается в опутанное красными пятнами лицо Акинфеева, протягивает тому стакан воды, и Игорь благодарно кивает, туша аллергию антигистаминным препаратом. — Вот не надо было пить вчера три чашки кофе, — с укоризной подает голос Рома, недовольно цокая и забирая из рук мужчины пустой стакан, и Игорь лишь отрицательно качает головой, спускаясь с высокого стула, направляется в свой кабинет, не сдерживаясь, снова и снова почесывает саднящую кожу. Джикия появляется в зале ненадолго: юркает в подсобное помещение и неловко застывает с коробкой продуктов в руках, когда Максименко показывается в дверях и загораживает собой выход. — Может быть, все-таки поговорим? — Саша медленно подходит к Георгию, смотрит уверено глаза в глаза и не обращает внимания на излишне наигранную неприязнь в его взгляде. Мягко обхватывает коробку и отставляет ее на пол, снова выпрямляется и осторожно касается плеч Джикии, который ожидаемо дергается, сбрасывая с себя его руки. — Я понимаю: ты боишься. Но я, правда, не хочу как-то к чему-то тебя принуждать. Просто хочу быть с тобой. Георгий хмыкает. Стреляя обидой и задушенной каплей стыда, врезается в Максименко яркой несдержанностью и толкается ладонями в грудь недостаточно сильно, так что Саша тут же перехватывает его запястья и удерживает, не давая отстраниться. — Принуждать не хочешь? Как тогда? — Георгий заходится злой хрипотцой, заметно нервничает и теряет управление собственным голосом, вспоминая их яркие близости, опаляемые тягучими фразами Максименко, которым физически Джикия не мог противодействовать. Максименко приближается, и Джикия вырывает свои руки, отходит назад, упираясь спиной в стену, смотрит загнано и потеряно, потому что ничто не мешает оттолкнуть парня и выйти, и факт того, что Георгий до сих пор этого не сделал, давит на него презрением к самому себе, к собственной слабости. — Ты тоже хотел этого, — Саша говорит как можно мягче и тише, осторожно касается подбородка мужчины и ведет тыльной стороной ладони по щеке, — и я тебя немного подтолкнул.  — Ты мне приказывал! Джикия одергивает от себя его руки и порывается выйти, изжаренный дурманящей близостью и отчаянным голодом, щедро обливает собственные чувства пронзительно колким упрямством. Максименко успевает поймать его за запястье, резко поворачивает к себе и насильно обхватывает за плечи, прижимая голову к своей груди и утыкаясь губами в волосы. — Я не мог принудить тебя возбудиться, и ты это знаешь, — Джикия бьется в его руках, тлея отчаянной правдой, — я могу руководить только твоими физическими действиями. Так что твои чувства, эмоции, желания, стоны тогда были настоящими. Георгий затихает в его руках и тут же отстраняется, как только Максименко ослабляет хватку, не может встречаться с ним взглядом и тонет в диком желании сдаться тому, кто и так завладел его жизнью далеко не по приказу. Но пережитое принуждение, пусть и окутанное поволокой яркого удовольствия, бьется в голове Джикии опасением оказаться целиком в его власти. — Я никогда не воспользуюсь нашей связью тебе во вред, — выдыхает Максименко ему в спину, и Георгий покидает подсобку, сжимая в руках коробку с продуктами. Посетителей много, и за деловым завтраком партнеры с удовольствием обсуждают будущие проекты, так что по помещению тихим всполохами разносятся профессиональные термины и сдержанные споры. Марио встречает Дзюбу улыбкой. Тот довольно кивает в ответ, сытым котом наклоняясь над десертами, находит взглядом аккуратно завернутое черничное лакомство, и Фернандес с радостью протягивает ему угощение, заранее припрятав для Дениса запасную порцию. — Тебе вчера понравилось, так что я решил приготовить еще, — Дзюба благодарно кивает и берет сладость из его рук, по-хозяйски оглядывает кухню и удовлетворенно кивает, выходя из душного помещения, у двери щелкая по носу запыхавшегося Ахметова. Фойе обдает Артема желанной прохладой, и он, улучив свободную минутку, усаживается в одно из немногочисленных свободных сейчас кресел, задумчиво всматривается в чужую суматоху и рабочие будни. Обляков улыбается посетителю, протягивает ему ключи, и Гончаренко, опираясь на трость, свободной рукой, окутанной белоснежной повязкой, принимает их из рук Вани, благодарно кивая. Откликается на протянутую руку приятеля и проходит с ним к свободным креслам, вовлекаемый в обсуждение предстоящей конференции, пока вдруг отчаянная боль во лбу не заставляет его болезненно вскрикнуть, прислонившись ладонью к саднящему месту. Ваня выпрямляется, морщась от собственной неуклюжести, недовольно косится на угол ресепшена, о который только что так неуклюже ударился, утеряв бдительность, и чужое смятение рядом врезается в сердце глухим осознанием. Собственная боль сходит на нет, а вот мужчина напротив, облокотившись затылком о спинку кресла, продолжает держать ладонь на ушибленном месте, и Обляков не обращает внимания на чудовищный пульс, подрывается с места и на ватных ногах подходит к пострадавшему. Заворожено одергивает его руку и мажет взглядом по набухающей шишке, жадно глотая воздух. Забинтованная рука давит на него воспоминанием об ожоге, а прислоненная к креслу трость и явная хромота незнакомца заставляют подавиться воздухом. — Это вы, — он по-детски тычет в него пальцем, и Гончаренко смазано улыбается, смотрит только на него пронзительным взглядом, забывая о приятеле и о его беспокойстве, потому что вот он — его родной человек. — Это я, — зачем-то говорит Гончаренко себе под нос, и Обляков аккуратно касается лба двумя пальцами, завороженно рассматривая свое повреждение на чужом теле. — Нашел тебя. Виктор Михайлович молча наблюдает за тем, как паренек лихорадочно бегает вокруг него, выхватывая из аптечки все нужное и ненужное, как нервно бегают глаза и мелко дрожат его руки, как он сам над ним поминутно краснеет и бледнеет, кажется, окончательно пытаясь осознать внезапную встречу с родным человеком. — Простите меня, — Ваня выдавливает из себя, закончив обрабатывать ушиб, выпрямляется и покорно, виновато опускает голову, алея и заходясь чувством вины. Поминутно скользит взглядом по трости, которая, кажется, протыкает его сердце насквозь отчаянным пониманием, что вот он — тот самый человек, который переносил все его раны, синяки и ожоги, так еще и получил хромоногость, перманентное недомогание и постоянные ушибы и ссадины, стопроцентно мешающие ему нормально существовать. Гончаренко смотрит на него изучающе-нежно, ласково улыбается и, кажется, силится не показать слабость, прикусывая внутреннюю сторону щеки и отирая глаза. Столько он его ждал, безнадежно впитываясь в людей изучающей проницательностью и не находя отчаянно необходимого родства, леденея изо дня в день в омуте постылого одиночества. — Я так рад нашей встрече, — Виктор осекается, всматриваясь в совсем юного паренька. Заметно грустнеет, опускает потерянный взгляд на собственные колени, сжимая ткань брюк перевязанной рукой. — Ты, наверное, ожидал совсем не такого. Обляков некоторое время непонимающе всматривается в человека напротив, а потом уверенно протягивает ему руку и улыбается, покрываясь ярким румянцем. Гончаренко въедается в него такой же улыбкой и пожимает руку, позволяя Ване помочь ему подняться с кресла. — Мы можем познакомиться поближе за ужином? — после непродолжительной паузы предлагает Виктор, сжимая в руке трость, и Ваня тут же согласно кивает, провожая взглядом Гончаренко, окруженного коллегами, до двери. Головин поднимает взгляд на двух мужчин и приветливо кивает, пожимает им руки. Набабкин начинает первым, пока Семак осматривает помещение: — Нас прислали проследить, чтобы все было благополучно. Мы — добровольцы, — тут же переводит взгляд на Сергея и заключает, окидывая взглядом фойе: — я тогда возьму на себя первый этаж, а ты четвертый. Кирилл Анатольевич показывается в кафе часа через два, уверив себя в том, что проверить необходимо все помещения, и, конечно же, особенно людное место. — Кирилл Анатольевич, соскучились? — Ильзат оказывается ровно напротив, едко улыбается и проникает в самую душу острием колкого взгляда. Набабкин демонстративно отстраняет его от себя и деловито обходит помещение, то и дело сталкиваясь с вездесущим Кучаевым. — Вообще-то я по работе, — отвечает он, как только вновь оказывается напротив Ахметова, прячет руки в карманы брюк и добавляет, наигранно серьезно посмотрев на него сверху вниз: — кофе мне принеси. Твой любимый. Игорь, изрядно почесываясь, вновь горит в очаге аллергии, останавливается у барной стойки, и Рома протягивает ему стакан воды, обеспокоенно оглядывая новые покраснения. — Таблетки не помогли? Акинфеев запивает лекарство и отставляет стакан, снова раздраженно касается зудящей кожи и отвечает, ощущая болезненный жар: — Помогли, а потом зажгло все по новой. Вроде не ел ничего такого. Зобнин отвлекается на приготовление очередного напитка и в пылу работы, закинув небольшое полотенце себе на плечо, задумчиво спрашивает: — А на что у тебя аллергия? Знаешь? Может быть, все-таки что-нибудь съел. Игорь почесывает затылок, вертит в руках упаковку лекарств и отвечает, беря из рук Зобнина чашку горячего чая: — Вообще всегда была только на чернику. Рома лишь недоуменно выгибает бровь, и Игорь, взяв напиток с собой, направляется в сторону своего кабинета. Ильзат ставит перед Кириллом горячий кофе, смотрит как-то наигранно весело, и Набабкин окидывает его придирчивым взглядом, подмечает усталый вид и произносит с ехидством в голосе: — Утро еще, а ты будто вагоны разгружал, — отпивает немного, и Ильзат морщится от нелюбимого вкуса горечи. Кирилл лишь злорадно усмехается и тут же делает вид, будто что-то вспомнил, продолжает, — ах, да. Я же всю ночь чувствовал отвратные вкусы коктейлей и дешевого виски. Ахметов лишь пожимает плечами, стоя перед ним с подносом в руке, поправляет сбившуюся на лоб прядку и говорит с явным вызовом и издевкой, скривив губы в ухмылке: — Ну, да, вам не понять уже моей ночной активности. В силу возраста. Очередная шутка про возраст вливается ядом, проходится вспышкой по внутренностям и оседает в душе сгустком чернеющей горечи. Кирилл как-то резко потухает, обрывает поток едких колкостей и набивших оскомину шуток, смотрит на Ахметова впервые как-то слишком серьезно и проницательно, тут же отводит взгляд и выглядит крайне потерянным, бледнеет и отставляет от себя кофе. Ахметов не без опасений подмечает все эти разительные перемены, несколько сжимается от своих же слов и впервые думает, что явно переборщил. Набабкин вдруг рвется на части тихим выводом, вставая на ватных ногах: — Знаешь, наверное, ты прав, — Ильзат теряется даже, смотрит на него с открытым ртом и боится такой его холодной отстраненности, нервной несдержанности, — я, и правда, слишком стар для тебя. Разворачивается и, ссутулившись, медленно направляется к выходу, отчего у Ильзата что-то лопается внутри мерцающим страхом. Он ловит Набабкина у самой двери, намертво вцепляется в его локоть и обегает кругом, врезаясь испуганным взглядом. — Кир, ты чего? — впервые зовет его по имени и на «ты», и сейчас это видится чертовски уместным. — Я пошутил так глупо. Это шутка просто глупая. Набабкин лишь поджимает губы и неуверенно кивает, высвобождаясь из его хватки. Кидает на выходе через плечо: — Мне работать надо, — и медленно исчезает за дверью, оставляя Ильзата нервно одернуть края рубашки и больно прикусить собственную губу, жалея о сказанном. Он и подумать не мог, что такие невинные шутки, ставшие, кажется, совершенно обыденными, так задевают его родного человека. Обляков протягивает Головину только что обнаруженный паспорт одного из посетителей, недовольно цокает на безалаберность Миранчуков, и Саша, найдя по базе номер обладателя документа, поднимается на второй этаж. Маркизио не отзывается, и Головин после нескольких попыток достучаться открывает дверь запасным ключом, решив, что постояльца нет в комнате, намереваясь оставить паспорт на тумбочке и уйти. Номер встречает его мягкой прохладой, ярким светом горящей люстры и едким запахом красок. Клаудио сидит спиной к незваному гостю, и громкая музыка льется ему в уши через наушники. Саша подходит чуть ближе и застывает на месте, всматриваясь в почти полностью законченный портрет, на котором ярко рисуется образ Сергея Богдановича. Рьяная догадка щекочет мозг, и Головин тут же вспоминает, что лицо Маркизио неспроста показалось ему таким знакомым: он видел его ранее на фотороботе в кабинете своего надзирателя. Клаудио дергается, поворачивается назад и снимает наушники, вопросительно глядя на Сашу, и тот через пару секунд вновь возвращает умение мыслить трезво, протягивает постояльцу забытый паспорт и продолжает упорно всматриваться в портрет. Неуклюже отходит назад, отвечает кивком на благодарность за возвращение документа и, улыбаясь, покидает номер Маркизио. Семака он ожидаемо находит на четвертом этаже и подходит совсем близко, заговорщически шепчет на ухо, проникаясь скорым воссоединением родственных душ: — Знаете, там, в десятом номере, человек, которого вам необходимо проверить. Маркизио открывает сразу, еще не успев погрузиться в работу, и Семак теряется под его взглядом, давится воздухом и резко бледнеет, хватаясь дрожащей рукой за косяк, потому что человек, последние годы каждую ночь снившийся ему по ночам, сейчас также ошарашенно врезается в него взглядом. Невероятно. Клаудио несколько отходит назад, опустив руки по швам, нелепо вымученно улыбается, и Сергей медленно наступает, не имея возможности унять крупную дрожь. Чувства обострены до предела, сердце бьется где-то на уровне горла, и эта встреча обрывает всякое равновесие своей неожиданностью и кажущейся нереальностью. — Как? — только и может проронить Семак, тут же натыкаясь на собственный портрет посреди номера, врезается взглядом в идеально выведенные черты на холсте и тут же вновь устремляет взгляд на слишком близкого незнакомца. Маркизио облокачивается о стол, сжимая пальцами край столешницы, чуть ослабляет ворот рубашки, потому что внезапно в комнате становится жарко, и спертый воздух с трудом проникает в легкие, а каждое слово надежно застревает там, где сейчас препоной служит рвущееся из груди сердце. — Ты мне снился, — по-русски говорит Клаудио через пару минут, когда первое впечатление от встречи больше не давит тягучей выдумкой и очередной дымкой сна, — и я успел запомнить некоторые детали того, что тебя окружало. Виски искрится в небольшом стакане, и мягкое кресло окутывает Семака неким спокойствием, когда он медленно делает первый глоток и неуверенно всматривается в мужчину напротив, который словно модель глянцевого журнала только что сошел к нему с блестящих страниц. — Даже русский начал учить, как только понял, что ты из России, — обрывает тишину Маркизио, и его голос, опаленный акцентом, кажется Семаку невероятно чарующим и красивым. — А потом в одном из снов совсем недавно увидел название этой гостиницы и тебя. Сергей Богданович улыбается, отставляя стакан, еще раз проходится взглядом по портрету и выуживает из кармана пиджака смятый в четыре раза лист, робко протягивает его мужчине, и Клаудио с улыбкой вглядывается в свой фоторобот. — А я всегда видел тебя за работой, — произносит Семак, рисуя перед глазами образ небольшой комнатки, полностью усеянной картинами и эскизами, в которой Маркизио, и правда, проводил большую часть своего времени. Сергей Богданович поднимается с насиженного места и несколько секунд стоит перед Клаудио, завороженно вглядываясь в него и еще раз смакуя понимание, что он перед ним настоящий. — Извини, не могу надолго отлучаться с поста, — и направляется к выходу, пока Маркизио улыбается ему в спину, любовно сжимая в руке собственный фоторобот. В кафе малолюдно и тихо, до закрытия остается буквально полчаса, и работники медленно готовятся к окончанию рабочего дня. Ваня задумчиво сжимает в руке полупустую чашку и то и дело бросает на Виктора виноватые взгляды из-под ресниц, утопая в своей неловкости. Гончаренко терпеливо ждет, мягко улыбается и, кажется, совсем не хочет выказывать недовольство таким родством. — Простите, я такой неуклюжий, — Обляков нервно теребит свои волосы и сплетает пальцы в замок, тут же погружает кисти в рукава свитера, — вы из-за меня пострадали. Виктор молчит несколько минут, а потом тянется вперед и уверенно сжимает Ванины руки, открыто и нежно улыбается, скользя теплым взглядом по алеющему лицу. — Если бы ты не был таким неуклюжим, как бы мы узнали друг друга? — неловко произносит мужчина, показательно трогая пострадавший лоб, и скользит за взглядом Облякова, который виновато оглядывает его трость, — это ничего, Ваня. Совсем не страшно. Смолов отчаянно нервничает, снуя по недавно снятому номеру из стороны в сторону, то зажигает, то вновь тушит бесконечные свечи и садится на кровать, въедаясь пальцами в волосы, улыбается в пол и думает, что это все какая-то глупость. На его короткое сообщение: «Сегодня в восемь в номере 59». Братья ответили смайликом, и каждое собственное действие сейчас кажется колоссально смущающим и нелепым, особенно когда на пороге показываются Миранчуки. Леша сразу подходит к Феде, мягко сжимает его руку и улыбается в свете нескольких десятков свечей, которые Смолов до этого то расставлял, то снова собирал по упаковкам, с досадой полагая, что все это ванильная гадость. Антон обходит комнату кругом, впитывая в себя приятные ароматы от горящих светил, и вдруг оказывается прямо у Феди за спиной, обвивает его за талию и утыкается во влажные волосы, чуть ослабляя пояс халата. Леша гладит его по щеке, касается уха и чуть щекочет мочку, целуя в уголок губ, и Федя сам подается вперед, проникая в чужой рот и тут же беря инициативу, пока Антон собственнически оглаживает его живот и бока, окончательно развязывая пояс. — Подождите, — вскидывая голову и удерживая руки Тоши на поясе, задыхаясь, произносит Смолов, утопая в собственном откровенном желании и одновременно липком страхе, — может, сначала поужинаем? Антон ухмыляется ему в плечо и одергивает Федины руки, справляется с поясом и спускает халат, так что тот невесомо соскальзывает на ковер, и Смолов оказывается между братьями абсолютно голый. — Ты принял душ и разделся, чтобы с нами поужинать? — Тоша кусает его за шею, обугливая невероятной остротой и контрастностью с нежностью брата, проходится поцелуями по загривку и снова опаляет плечо, оглаживая ладонями низ живота и будто невзначай задевая болезненное возбуждение. — Феденька, все нормально, — будто панацея от любых страхов, звучит в тусклом свете голос Леши, и он мягко подталкивает Смолова к кровати, сам ложится на спину и притягивает Федю к себе, пока Антон размещается сзади. — Все нормально, — снова повторяет, вовлекая Смолова в будоражащий, откровенный и глубокий поцелуй, и Федя заходится стоном, когда влажный палец Антона проскальзывает внутрь. Отрывается от губ Леши и порывается отстраниться, но старший обхватывает его внизу и доверительно смотрит в глаза, целуя щеки и нос, и Смолов вдавливает ладони в постель по обе стороны от его лица, поджимая губы. — Все хорошо, Феденька. Расслабься. Федя плавится между ними от их прикосновений, от того, что вытворяет Антон, от того, насколько нежно и возбуждающе ярко успокаивает его Леша, проходится рукой по всей длине, умело растягивая удовольствие. Антон проникает вторым, и Смолов сжимается, подается вперед, и Леша аккуратно свободной рукой придерживает его за бок, не позволяя отстраниться, пока сам Тоша мягко обхватывает внизу живота. — Тише, Феденька. Просто расслабься, — снова убаюкивает мягкий размеренный шепот, и Смолов заходится жарким смущением, пряча голову у него в шее, позволяет проникать в себя глубже, стонет в голос и заходится вскриком, когда Тоша особенно ярко задевает сгусток пьяного удовольствия. — Все, наш хороший, сейчас, — сбивчиво шепчет Леша, и оба брата избавляются от одежды, меняясь позициями. Теперь Смолов нависает над Тошей, и тот обхватывает его внизу более грубо и настойчиво, выдергивая из нутра хриплые всполохи, а Леша мягко толкается внутрь, придерживая за бедра и обугливая нежными поцелуями мокрую спину. — Больно, Феденька? Расслабься, родной, — Смолов позволяет Антону себя целовать, проникая в него стонами и вскриками, тонет в Лешиной нежности и осторожности, сам толкается в горячую руку Тоши и подмахивает движениям сзади. — Наш Феденька. Любимый. Смолов вскрикивает, широко раскрывая глаза, и его рваные стоны тонут в плече Антона, пока Леша обжигает кожу последними поцелуями. — Теперь можно и поужинать, — сыто улыбаясь, лениво произносит Антон, убаюкивая Смолова в нежных объятиях, пока Леша рядом мягко гладит его по спине, неустанно целуя щеки.

***

Головин просыпается от сигнала нового сообщения, экран смартфона раздражает контрастностью с темной комнатой, и Саша, потирая глаза, спросонья не сразу вникает в суть послания Семака. Нервно дергает рядом спящего Ерохина за плечо, и тот тут же пробуждается, вопросительно смотрит на Сашу, и тот передает телефон в его руки. Диалоговое окно пестрит фразой: «Он задержан при попытке сбыть крупную партию наркотических веществ». Вдогонку тут же летит следующее послание, и у Александра сбивается сердечный ритм, когда в глаза бросается ярко и четко: «Трое его подельников погибли при оказании вооруженного сопротивления». Ерохин обрушивается на подушки, закрывая лицо ладонями, и Головин откладывает смартфон в сторону, притягивает Александра к себе и нежно гладит по голове, осыпаясь трепетными поцелуями. — Трое погибли, — зачем-то повторяет Ерохин, утыкается в шею Саши, и тот ласкает его спину, успокаивая. — Да, — шепчет в ответ Головин, беспорядочно целуя его лицо, удерживая за щеки.