Аргументы и факты

Мы с Сержиком, улизнув, на бильярде сразились, я его в пух разделал на американке. Сергей – грустный, озабоченный, у него дома неприятности. Он, конечно, старался не афишировать, но я-то в курсе. Давно прознал о его проблемах… Что живет на две семьи – в одной жена больная, а в другой – ребенок маленький. Мне про него известно, а ему – про меня. Как-то меня с Ильей спалил, мы тогда – два дурня – у меня на рабочем месте вечером забавлялись, еще до переезда в новое здание, в старом офисе. А Серега нас почти застукал, вовремя мы услышали, как он в офис вернулся, успели штаны натянуть. В тот момент ему не до мира вокруг было, и факт, что это было, мимо его сознания прошел, не зацепившись за мозг. Потом до него дошло, конечно… Но… как говорится, сам не без греха. Я его прикрываю часто, а он обо мне молчит. Да и такого, как у него, моря лжи никому не пожелаешь, утонуть в ней можно. Так что мои заебы – просто цветочки. Живи, Максим, и радуйся… Пока я Сержика развлекал, как мог, Павел Павлович из поля зрения выпал. Интересно, где он? Спустился в зал, а он шарики надувает ножным насосом и Оксанке передает, та их завязывает. Уже штук сорок надули. Я пока посильную помощь оказывал – миски с салатами на столах расставлял, за ними наблюдал… И то, что увидел, мне не понравилось. Аж защемило в груди то ли от злости, то ли от ревности. Прав я был, моя Оксанка точно на ППП глаз положила – не заметить этого невозможно. Я ж столько раз видел, как она это делает – охотится, обхаживает, приманивает. Наклоны, улыбки, волосы и главное оружие – грудь четвертого размера, что в сочетании с узкой талией и длинными ногами – беспроигрышный вариант, не помню, чтобы кто-либо из объектов ее охоты с крючка срывался. Бля… мне даже ревновать неловко… Кто мне Павел Павлович? Никто. Не будь он – он, я бы порадовался. Повезло мужику. Но зубы все равно непроизвольно сжимались, челюсть сводило и чую… улетает моя глупая надежда, тает как дым… Но забиться в угол я себе не позволил. Нахуй. Веселиться так веселиться. Лишь бы не нажраться, а то устрою цирк с собой в роли главного коня. Нахуй. Наконец, расселись за столами, пока речи толкали, грамотами шуточными награждали – за проебы и косяки, ни Вени, ни генерального с нами не было, можно посмеяться над любимым филиалом, там и шашлыки поспели. Покатилось гулянье. Я с Серегой устроился, за ним тоже глаз да глаз нужен, слишком он на водочку налегает. А Павла зажали дамы – с одной стороны Оксанка, а с другой – Женечка из бухгалтерии. И, как это могут женщины, заботливо угождали – салаты накладывали, что-то щебетали, тарелки передавали. Я не прислушивался, но нет-нет, и зависал, пялился откровенно. Какое-то болезненное любопытство меня охватило, мазохисткое, злое. Словно что-то внутри нашептывало: «Смотри, Максим, смотри, лови факты, все, что происходит – абсолютно нормально, естественно, закономерно. А то, о чем ты думаешь и мечтаешь – убого и жалко, и сам ты – убогий…» Наверное, в глубине души, я хотел стать свидетелем того, как ППП зажмет Оксанку, или трахнет, сделает что-нибудь однозначное. Убедительное. Я хочу перегореть! Так сделай, что-нибудь, Паша, сделай… Но… Проскурин на заигрывания реагировал спокойно, равнодушно. Пил, говорил, но… как-то отстраненно, словно он не здесь, а где-то в другом месте. Чувствую, что не получается у него влиться в атмосферу, расслабиться. Ну ничего, скоро конкурсы глупые начнутся, я с Викой уже договорился – быть тебе сегодня, Павел Павлович, гвоздем программы… Потом мне надоело за ним наблюдать, честно. Подустал себя накручивать. Часов в пять он сам ко мне подошел, ключи от номера попросил. Я спокойно ему вручил – если зайду попозже, а его вещей не будет, то и к лучшему. Оно все к тому и идет, что я – идиот, который выдает желаемое за действительное. Хоть спасибо ему говори, что, понимая, зная и догадываясь, он меня просто… не замечает… А жар и силу его рук, его шепот, его сонное дыхание я забуду. Трезвым, конечно, остаться у меня не получилось. Все равно – рюмка с тем, рюмка с другим, и когда Вика с микрофоном в центр зала вышла и попросила тишины, я уже хорошенький был. Настрой нормальный – не кураж, не стресс, не отчаяние, а легкое, чуть шумноватое веселье. И улыбался всем одинаково по-дурацки – Антону, его жене, Оксанке, Сергею, юристу и… Павлу Павловичу, когда его взгляд внимательный ловил. Что он там во мне выискивал, не знаю, да и похуй уже. За-е-ба-ло! Когда Вика, исполняя мою просьбу, попробовала на первый конкурс Проскурина вытянуть, он отнекивался, отмазывался – типа, стесняется, да и не его это, неловко ему – ха! Я через весь стол крикнул: – Ну же, Павел Павлович, поддержите коллектив! – он на меня как на Иуду уставился. Правда, что ли, так неловко? Так это ерунда, главное – начать. Оксанка тоже попыталась его уломать: – Правда, Паша… – ого, уже Паша! – пошли вместе… – и так на него призывно сквозь ресницы посмотрела, будто в будуар приглашала… И за руку потянула. Ага, Павел Павлович даже с места не сдвинулся, уперся рогом в пол, и хрен его вытянешь. Только мне уже было море по колено, я в кондицию правильную пришел, когда все вокруг красивые и умные, а наш мир – прекрасное место. Встал, с грохотом стул отодвинув, рубашку одернул и вперед. – Пойдем, – говорю, – Павел Павлович, кустики поизображаем, – там девчонки какую-то хрень придумали, я не вслушивался, но нужно было что-то показывать – лес, речку, кусты, что-то из коллективного тренинга. Короче, сценка чудная – с одной стороны я ППП тянул, с другой – Оксанка. Не удивился бы, пошли он нас обоих подальше. Не угадал. Он как-то незаметно, а на самом деле, небрежно, Оксанкину лапку цепкую стряхнул, а за меня ухватился. Так и двинули, как дети за ручку, в центр зала, там уже собралась компания, только нас и ждали. Видели бы вы, как Оксанка на меня взглянула – мороз по коже. Завидую я женской интуиции, вот так, ничего не зная, ничего не понимая, она на раз во мне соперника вычислила. Но похуй. Я уже волну поймал, мне – хорошо. И мир прекрасен! Стояли, качались, как придурки, народ смеялся, кто-то что-то говорил, а в чем смысл – я уловить не мог. Проскурин ко мне слишком близко, нет-нет, и касался пальцами-локтями-ладонями, то за шею, то за спину, то за задницу. И вроде все случайно, не придерешься. – Долго еще? – поинтересовался у меня. – Терпи, Паша, тебе – долго. – В смысле? – не въехал он. – Будешь в каждом конкурсе звездой, – я, нахально улыбаясь, ему пояснил и напомнил, – желание, Паша, помнишь? Он аж задохнулся. Не ожидал. А потом рассмеялся: – Ты ненормальный, знаешь? – Догадываюсь, – говорю. В этом месте нам присесть пришлось – по сценарию ветер кусты гнул. Он, пытаясь одной рукой джинсы подтянуть, они у него съехали вниз, и самый-самый краешек ягодиц видно – ну да, я пялился, ничего с собой поделать не мог, другой – что-то там над головой изображая, вдруг выдал тихо, почти шепотом: – Это как в том анекдоте… Помнишь, про джина… – В каком конкретно? Их же дохренища, – я тоже руками шевелил – ветки на ветру показывал, и говорить непросто, и от смеха, и от напряга… – Да неважно в каком. Во всех смысл одинаковый… – помолчал и так, ехидно, продолжил: – Было у дурачка желание, а он его просрал… Бляаа, я говорил, что мягкий и покладистый? Забудьте! Нет, я конечно в этот момент осознал – я еблан! И на дурачка обиделся, но… ППП во мне что-то сучье, противоречивое со дна поднимал, так что озвучил я совсем не то, что на уме вертелось: – Так я же говорил, что мне от тебя ничего не нужно. Считай – мы в расчете, Павел Павлович. Ха! Будто наш юрист, который свистел и выл, ветер изображая, подул от меня на север, и Пашины руки-ветви уже не прикасались нечаянно. Удуло кустик! Ну и к черту его. Не знаю, что он там себе напридумывал и какое желание исполнять приготовился, только… почему у меня возникла мысль о презервативах в сумке, я догадался. В общем, по ходу дела, я сам себя обломал сейчас… Наконец, нас под аплодисменты отпустили. Павел опять рядом с Оксанкой уселся, а я поискал Сержика и не нашел. Куда, интересно, он подевался? Пока образовалась пауза в программе «а давайте по рюмочке», поперся его разыскивать. В номер заглянул – нет его, а вещи Пашины на месте, даже разложены в шкафу на полке. Педант хренов. И в душе – зубная щетка, паста, мыло и прочие шильно-мыльные в прозрачном пакете лежат. Как будто он в первый попавшийся под руку мешок их побросал, странно даже, на него не похоже… Я у себя в сумке порылся, шорты нашел, подумал, сразу переодеться или позже, когда баня готова будет? И решил – сразу. На дворе хоть и вечер, а на градуснике – двадцать шесть. Джинсы надоели. Натянул шорты, футболку, полотенце большое прихватил, тапки, и готовый на новые подвиги, вниз вернулся. Сереги так и нет нигде, а народ зато в самом угаре, и ППП в центре этого угара. Он по-честному мое желание отрабатывал, не отлынивал. И спички собирал, и водку из наперстков пил, и презерватив, натянутый на стакан с водой, тряс. Смотрю, втянулся, раскраснелся, рубашку расстегнул. Не человек-футляр, а вполне нормальный молодой мужик без ложного стеснения веселится. Ну и слава богу, хоть пар спустит. Черт, – я добрый все же, хотя точно… лох. Когда начались командные бои, тихонько в баню слился. Там уже компания заправских парильщиков в сборе – айтишник Антон с женой, юрист, главбух Юра и Михалыч, наш банщик. Он, когда меня увидел, аж ручки потер. Я – его главная жертва, любимая. Во-первых, высокий градус легко переношу, подозреваю, что из-за худобы, во-вторых – долго могу в парилке находиться, а в-третьих – мне самому нравится, когда Михалыч меня веником обхаживает по костям. Ору, как потерпевший, все ржут, а Михалычу льстит, видимо, у него самооценка поднимается. В общем, первый заход – прогреться, потом – кваску глотнуть, и на второй – уже подольше. Забрался на верхнюю полку, лежу, кайфую. Жалко только – догола не раздеться, баня у нас общая. Ко мне наверху жена Антона присоседилась, ноги не вытянешь… неудобно. Трепались, байки травили, хмель выветрился, и отвлекся я, про ППП перестал думать. Хорошо. Мозг поплыл. Тут меня жена Антона спросила, глупая, был ли я в турецком хамаме? Был, говорю, не один раз, не понравилось… Михалыч тут встрял: «Максим Алексеич, ты ж прошлый раз говорил, что понравилось…» А я, мол, сначала понравилось, а потом разочаровался… Хотел уже пуститься в объяснения, почему, но Антон засмеялся да жаром подавился. Так ему и надо… Откашлялся, и говорит жене: – Ань, ты его не слушай! Максим как флюгер, у него что ни день, то новое мнение. Ха! Я даже не отреагировал, ну правда ведь… Только Михалычу намекнул бровями – отомсти за меня неверным, поддай парку… Тот понял, поддал, все сбежали. А я, наконец, растянувшись на полке, скомандовал: – Давай, приступай к экзекуции. И Михалыч с радостью приступил. Сначала – нагнетая жар, собирая его вокруг меня, потом снизу со стоп короткими, легкими похлопываниями, потом сильнее, выше, сильнее, еще выше. А потом уже – нещадно лупил веником, по спине, по бедрам, по заднице, потом опять – осторожно, самыми кончиками дубовых веток, по пяткам и вверх. Когда я перевернулся на спину, и процесс пошел на второй заход – молчать сил не было, с низких тихих басов я сорвался на высокий крик. Который жестокий Михалыч оборвал, прижав горячий веник огромной ладонью к моему лицу. Запах одуряющий, горячий, с можжевеловой примесью, вышиб к чертям все остатки разума. Я – умер, и воскрес, только когда нырнул с разбега в холодную воду маленького бассейна, который за душем, в небольшой комнате был. Как я до него донесся – не помню совсем. Блииин, ради этого и стоит жить… Кайф. Кайф. Кайф… – Шорты не потеряй, Максим Алексеич… – насмешливый голос ППП выдернул меня из нирваны. Я нырнул с головой и вынырнул, отплевываясь, под водой шорты поправив. Да пошел он! Посмотрел на него зло, но видел плохо – от жара и воды зрение расфокусировалось, и пар валил, тело еще не остыло. Все-таки вгляделся – он опять на все пуговицы застегнут и трезвым кажется – его напоить, видимо, очень постараться нужно. И уходить не собирается, присел на мокрый бортик, все равно ему, что джинсы намочит. Что нужно-то? Вроде мы уже со всем разобрались… Но смотрел он так… блин, не могу его разгадать – и решительно, и внимательно, и будто с собой борьбу ведет. И проигрывает… – Думаю, куда ты пропал… Я для тебя клоуна из себя строил, а ты не оценил, – и смеется. И понимаю, что он ко мне клеится… понимаю… И не знаю, как реагировать… растерялся. Закрыл глаза и молчу, пока он на меня водой не брызнул. Я уже и подмерзать начал, а вылезти… Блин, что-то я застремался своей худобы и бледности. Хотя сейчас я не бледный – я красный, как рак. Мягкий, расслабленный, вялый, и он меня поймал! Надо что-нибудь ответить, а то выгляжу недоумком. Ну я и выпалил: – Ничего, у меня еще будет шанс оценить… твой заплыв на дельфине. Теперь наступила его очередь растеряться, и решительность сменилась недоумением. Правильно, это последняя придумка наших активистов. ППП о ней даже не подозревает. А дельфина, большого, надувного, я самолично покупал по просьбе общественности. – Не переживай, это не больно. Ты же вроде рафтингом увлекаешься? – он кивнул, – Вооот, значит, будешь чемпионом. – Ну спасибо тебе, Максим! – и рассмеялся, видимо, представил. Чувство юмора у него присутствует, приятный факт. – Вылезай, давай. Простынешь, – руку мне протянул. Нуу… я и ухватился, правда, что уже стесняться – опять в голове картинками воспоминания промелькнули – как с меня рубашку снимал, как укладывал на кровать… Видел уже во всей, так сказать, красе. Вылез, а меня покачивает, реально так, от контрастных ощущений, от страха и от предвкушения. Мне и хочется, и колется… и блин, страшно за себя – я же могу таких дров наломать, если в мое горение, пока спокойное в общем-то, дровишек подкинуть. И сам сгорю, и его подпалю. А самое жуткое – а вдруг я перегорю… я ж такой, знаю себя, а Паша… не хочу ему боль причинять… Пока колбасило меня, это секунд тридцать от силы, а мне они бесконечно долгими показалось, ППП уже где-то простынь большую раздобыл, закутал меня и держит, не отпускает. Блин, вижу, я вижу как в нем огонь разгорается – глаза потемнели, губы приоткрылись… вот сейчас… да, он меня поцелует – у него сердце бьется так гулко, словно оно у меня в груди, но с другой стороны… Как будто у меня два сердца… А я не могу закрыть глаза, смотрю, смотрю, смотрю… – Паша! Ты где? – господи боже, хорошо, Оксанка это от порога в баню крикнула, а не молча поисками занялась! – Тут, сейчас… – отозвался Проскурин, и момент ушел, улетучился. Он от меня не отпрянул, нет, просто… закутал в простынку поглубже, капли воды с моей щеки стер ладонью… – Давай, Макс, дуй греться, – и отпустил, отступил на шаг. Оксанка как раз в этот момент заглянула: – Ой, черт, жарко-то как… – смотрю, она уже в купальник переоделась – «купальник» одно название – так, две ниточки, не скрывают, а скорее выпячивают ее достоинства. Она на меня недобро зыркнула. Правильно, нефиг Павлу Павловичу возле меня отираться, когда она такую красоту неземную демонстрирует! Понимаю её… Тут и Михалыч вовремя заорал на всю баню из комнаты отдыха: – Максим Алексеич, жду! Третий заход. Ну, в общем, я свалил обратно в парилку, Оксанка Пашу утянула к бассейну. И бог с ними, честно. Я уже точно знал – все будет. Будет чуть позже, чуть раньше… Не сегодня – завтра или послезавтра. Но ППП от меня никуда не денется. Он на меня залип. Одно лишь смущало – у меня-то все просто: я – влюбился, а у него… будто он передо мной в чем-то виноват… Может у него кто-то есть, там, в Москве? Не буду об этом думать, нахуй… Я ж не на всю жизнь загадываю. И не думал – на третьем заходе Михалыч меня не щадил, то, что до этого было – детская забава. Отхуячил меня так, что я из бани выполз, тряпочный, легкий, наорался от души и криком весь напряг из себя выплеснул, очистил и голову, и душу… И пустой – теперь можно чем угодно наполнить, любую мысль заложить, открыт, так сказать, миру.