Аргументы и факты

У большого, метров пятнадцать в длину и шесть в ширину, бассейна уже толпа собралась. По бортику бутылки наставлены, стаканы. Музон долбит – кто-то колонки в окно вытащил. Веселуха. Вика руководит процессом – дельфин дурацкий надут, серо-голубой, с плавником, неустойчивый. И рассчитан не на великовозрастных детин, а на настоящих – лет до двенадцати. Но кого это смущало? Никого. Задание – удержаться на дельфине и проплыть от одного края бассейна до другого. Кто сможет, тот и победил. И приз… Вот приз, видимо, или где потерялся, или девчонки не придумали, чем награждать. И нашли выход – для этого стаканы и стояли. А Оксанка в них что-то наливала. Я присел в пластиковое кресло, наблюдаю. Меня попробовали подбить на участие, но на рожу мою красную посмотрели и отстали быстро. Да я не то что забраться на дельфинчика не в силах, я пошевелиться не могу… Первый участник, второй, третий. Все ржут как бешеные. Это и в самом деле веселое зрелище, когда мужики лет по сорок-сорок пять, не самые стройные и спортивные, в труселях, пытаются игрушку оседлать, только равновесие удержать ох как не просто, почти невозможно. У трех-четырех участников еле-еле получилось добраться до середины, но и все – переворот, нырок и гогот. У каждого по две попытки было, и когда очередь до ППП дошла, я, наконец, узрел, что Оксанка в стаканы наливала – стаканчик-то каждому участнику подносился, после того, как проигравшие из воды выбирались. Утешительный приз. А плескала она – водку, потом шампанское, потом – какой-то ликер сладкий, а в некоторые еще и коньяк подливала. Пиздец, ерш. И смысл непонятен, зачем нам народ в уматищу пьяный? Проблемы могут возникнуть… Я с ней рядом сидел, как раз у края, куда победитель должен доплыть. Ну и кто-то, накатив залпом эту убийственную смесь, спросил, а главный-то приз что? Нууу, мне не стоило удивляться, как сразу не дошло, вот что удивительно. Я ж свою Оксану знаю – она мастер интриги. Оказалось, ее невъебенно желанный всеми поцелуй. Мужиков-то я понимаю, она – лакомый кусочек. Только ей явно на всех наплевать было. Цель – Павла Павловича подпоить и подцепить. Сука… Сижу я, жду, чем дело кончится. ППП как раз на дельфина попытался забраться – все орут, пьяные уже: «Паша, давай! Паша, давай!» Типа поддерживают. Павел Павлович… черт, красивый он. По-мужски красивый, без излишеств, без чрезмерной объемности и накачаности. Килограмм восемьдесят пять живой подвижной плоти, и руки у него… Я о таком только мечтать могу. Сильные, рельефные, мускулы под кожей загорелой играют… Так, Максим …цкий, подбери-ка слюну. С первого раза ППП не удержался, смешно кувыркнулся вместе с дельфином, попробовал снова оседлать, к бортику не возвращаясь, не получилось – опять перевернулся. Все кричат, подбадривают, и я кричу! А Павел Павлович на вторую попытку пошел. Честное слово, я замер. Глупости же такие, игра ребячья, а я завелся от азарта, хоть в воду прыгай, помогай. Не знаю как, но у него вышло. Да и схитрил Паша, оседлать-то оседлал, даже равновесие удержал, а потом с силой ногами от стенки оттолкнулся, и метров десять его инерцией пронесло по воде, а дальше – дело техники, только подгребать руками-ногами оставшиеся пять до того места, где его Оксанка со стаканом поджидала. Блин, хотел я его предупредить, чтобы гадость эту не пил, мозги же вышибет, но не успел. Он на бортик оперся, тяжело дыша, смеясь, отфыркиваясь, и, себя подтянув на руках, едва выбрался из воды, а Оксанка тут как тут – всучила ему отраву. Ну, он и накатил, не думая. Даже не поморщился. А Вика о главном призе – поцелуе – объявила. Ха! Павел полотенцем обтерся, на Оксанку оценивающий взгляд кинул, и он, взгляд, загорелся каким-то сумасшедшим светом, а я испугался… как бы ППП сейчас что-то безумное не устроил… Почти угадал, он на меня посмотрел – я же рядом сижу, Оксанка «грудь вперед» стоит, а я сижу в кресле – и громко так, во всеуслышание поинтересовался: – А Максим Алексеевич тоже разыгрывается? Мы с Оксанкой хором: «Нет!», а Вика… нууу, она такая – на язык острая, сообразительная, не зря же ведет у нас все мероприятия – умеет толпу завести… – Конечно, Павел Павлович, вдруг он вам больше по душе придется. Выбор за вами! –рассмеялась, и народ смех подхватил. Ну, думаю, не дай бог, Паша, ты это сделаешь, убью! Урою тут же! Он ко мне шаг сделал, сволочь, и улыбается придурковато. Но… мозгов хватило… по пути подхватил Оксанку за талию, прижал к себе и поцеловал, жадно, взасос. Та к нему подалась, руки на шею закинула. Я эту ее волну торжества буквально кожей распаренной ощутил. Только рано она торжествовала – ППП ее целовал, а меня глазами ел. Черт! Будто он не ее, он меня целует… Встало, у меня встало… зрелище такое… горячее… провоцирующее… Бежать нужно! Паша от Оксанки оторвался, попытался отойти, а та не дает – что-то на ухо щебечет. Короче, пока все отвлеклись на плеск в бассейне – дельфин по рукам пошел, теперь каждый уже не в рамках конкурсах, а просто так, решил подвиг ППП повторить, я под шумок и свалил. У меня созрел план. Даже не план, а решение – не буду больше ему на глаза попадаться, пойду в номер, отдохну… И подожду… придет он, обязательно. Вопрос – когда? Меня это ожидание сильнее всего заводило, и неизвестность, предвкушение. Чтобы не целенаправленно – договориться и вместе подняться, а вот так – как нырнуть в неизвестность, допуская, что уверенность моя ошибочная, и не будет ничего, что Оксанка его перехватит, и что я ему не нужен. Даже не помучиться, а погадать, помечтать, попредставлять… Но для этого надо Сергея попросить съехать в другое место, и сначала его желательно найти. Заглянул в зал – нет его, у бассейна, помню, тоже не было, я в бильярдную – наконец-то, здесь он. С главбухом Юрой устроились на диванчике в уголке и водяру хлещут. Накурено жутко, пепельница дымится, рюмки, закуска. И за жизнь треплются. Я Сержика подозвал, смотрю – пьянющий он уже в дымину, с трудом на мне сфокусировался. Ну я и попросил откровенно – съедь, Сережа, пожалуйста, в другое место. Он понимающе покивал, мол, молоток, Макс, отдыхать так отдыхать. Слава богу, с кем я отдыхать собрался, не поинтересовался. Но про Проскурина спросил, куда я его сбагрю? Я соврал, что с ним тоже договорился. Тут Сержик меня удивил: – Он к Оксанке что ли? – видимо, тоже засек ее охоту на ППП. Я плечами пожал: «Не в курсе», а он засмеялся: – Поучиться у нее нам с тобой, Максимка, надо бы… Она так через полгодика на место Игоря прыгнет, стерва… Я не понял, о чем он, а Сережка ржет, и шепчет, чтобы Юра не услышал: – Вот ты, Макс, к своему голубому прошлому вернуться не хочешь? Соблазнил бы Павла Павловича, и мы все в шоколаде. – А причем тут Проскурин? – я, честно, не въехал, о чем он мне вещал. Серега на меня, как на дауна, взглянул глазом мутным: – Ну ты и дятел, …цкий… Интерес ко мне потерял, опять на водку и Юрика переключился. И что он имел в виду, для меня загадкой осталось. Да в тот момент и знать не хотелось, не до того было. – Сереж, а вещи твои куда? Он махнул рукой – тащи сюда. Я и притащил без вопросов, где он устроится. Устроится, не сиротка же… Так, место для маневров я от посторонних очистил. Теперь бы только самих маневров дождаться… В номере посидел в темноте – уже начало десятого, и в открытое окно доносятся музыка, смех, крики, визги. Веселье в самом разгаре. А во мне предвкушение, предчувствие, неизвестность, словно струны – каждая играет, звучит, вибрирует, резонирует… И мысль – что ты, Максим …цкий, наивный исследователь вселенной, делать будешь, если ошибся, и ППП не придет? А ответа нет… Будете смеяться, но я опять уснул. Стащил шорты, футболку, засунул презики под подушку и отрубился. Не скажу, что младенческим сном, но… видимо, накопилось: качание от края до края, алкоголь, баня, и само ожидание… Нервная система, защищаясь, дала команду мозгу, отправляя сознание в крепкий сон. А проснулся от тяжести и шепота, глухого, жаркого… Я на животе спал, подушку обнимая, и чувствую: Паша – а в том, что это он, сомнений не возникло – навалился сверху, вжал собой в кровать. И целует в шею, в плечо, целует и шепчет, бессвязно, дыханием горячим обжигая: – Макс… Максим… ищу тебя, ищу… а ты спишь… опять… И во мне от его слов жар разливается, и от слов, и от тяжести его, и от поцелуев. И повернуться нестерпимо хочется, на него посмотреть, а он не дает, удерживает, по спине ладонями водит. И так… то ли массирует, то ли исследует… От плеч вниз к пояснице, сначала ладонями, а потом – губами. Оглаживает длинными движениями, и губами жжет, то целует невесомо, то прикусывает… По позвоночнику вниз, а на талии задержался, замер – я голову вбок повернул, неудобно, но необходимо его видеть – а Паша завороженно, как на что-то безумно желанное, на мою задницу пялится. Он ночник включил, видимо, когда в номер зашел, и я вижу в неясном, приглушенном свете – у него крылья носа трепещут, рот приоткрыт… И никакой наивности, никакой простоты в нем нет, он кажется животным, диким, жадным… вот-вот сорвется… И от понимания, что он так меня хочет, сносит крышу… Я прогибаюсь, пытаюсь на колени встать… Он меня за живот подхватывает, приподнимает. Рукой скользит ниже… ну да, у меня стоит, меня даже раскочегаривать не нужно. Слышу, как Паша стонет, нет, это не стон, это горловой рокот… И впивается в копчик укусом-поцелуем. Его пальцы по члену моему пробегают, осторожно, легко, не дрочит, нет, ласкает, а мне мало – я толкаюсь навстречу руке… Хочу больше, жестче… Он смеется хрипло: «Что же ты творишь, Макс… что творишь…» А что я творю? Ничего, просто хочу… Перестаю чувствовать его руку на члене, зато теперь он задницу мнёт, с силой сжимает, раздвигает, опять сжимает … Целует, кусает, лижет, снова целует. То быстро, коротко, то долго, до боли… Я шею так вывернул, что это кажется невозможным, но в момент, когда он смотрел жадно куда-то вниз, да не куда-то, а понятно, куда… между ягодиц, и вид у него… хищный, голодный, у меня от предвкушения мышцы непроизвольно сократились… Блядь, я хочу! Чтобы он меня трахнул, вот сейчас, без долгих игр и прелюдий, без подготовки… Он застонал… А потом меня подкинуло, и лишь то, что он меня держал, не позволило скатиться на пол. Он застонал… и, поддернув вверх за бедра, максимально открывая, впился ртом… Я забыл, забыл, как это бывает… Языком, то вкручиваясь, ввинчиваясь, то широкими мазками, то забирая ртом, высасывая… будто мы в губы целуемся, только откровеннее, острее, примитивнее… И смесь такая – жарко-прохладно-жарко… Вот он какой – наш первый поцелуй! Это я подумал, и соврал бы, если бы сказал «насмешливо подумал». Да мне и не до насмешек было, вообще, наличие связных мыслей в голове удивило… Нуу, эта и оказалась последней связной… Он меня терзал и себя терзал… У меня все дрожало, член тек, я ему навстречу выгибался, как обезумевший, требуя: больше, глубже, еще, еще… Когда язык сменился пальцами, я не выдержал, умолять начал, а Паша… черт! Опыта ему не занимать, знал он, что делал… Я же – как пластилин в его руках, что хочешь, то и лепи. Вжал меня в матрас, в тесноту под телами руку засунул, обхватил мой ствол и не двигается, а своим – мне в мошонку упирается… а я вою почти, так мне этого мало… Пытаюсь и в ладонь ткнуться, и назад податься, и движение получается – короткое, недостаточное, обрубленное. Я вот-вот и сорвусь на скулеж… тогда он и вошел в меня, плавно, я готовый уже, полностью расслабленный, и боли почти не ощутил, так меня рвало на части от желания… Сволочь… даже посмотреть на себя не дал, потрогать, но, судя по ощущениям, член у него – не карандаш, далеко нет… Все, нахуй, я потерялся. Кто я, где я? Не помнил. Себя забыл, лишь зубами ребро ладони прикусил, до крови, чтобы не слететь с резьбы, задержаться в этой вселенной, не рассыпаться на атомы… Он меня убивал, беспощадно, безжалостно… Ни грамма нежности, ну и нахуй ту нежность. Вот так, правильно… глубже, сильнее, врываясь по самые яйца, ударами тела о тело, потом, рывками, натянутыми до слез жилами… Сначала он меня трахал, вжимая лицом в подушку и изогнув в пояснице так, что, казалось, я вот-вот пополам переломлюсь, а потом, дернув за волосы, сам на спину опрокинулся, и меня на себя опрокинул. И уже снизу, крепко держа за бедра, вколачивался… Кровать узкая, мне равновесие контролировать приходится, чтобы не свалиться, к себе – не притронешься… Только и не нужно уже… когда он меня за плечо прикусил, я взорвался к чертям… Первый раз в жизни вот так, без рук, без дрочки… улетел… Оказывается, мы вместе и улетели… Паша меня прижал, по груди, по животу гладит, дышит прерывисто, а я пошевелиться не в силах, растекся, распластался на нем, и не слезу. Ни за что, так и буду спать… Он все же меня перевернул, лег на бок, к себе притиснул, и шептал в ухо что-то бессвязно-глупое и нежное… Что я – соня, и что лучший, и что самый красивый, и что с ума его свожу, что он – сволочь, и что не должен был… Что-то еще… а я лишь улыбался и в ладонь его целовал…