Intravenously

" — Джисон, тебе семнадцать. — И? — Ты всё ещё такой ребёнок. "       На улице лютый холод, мокрая после дождя трава, щекочущая босые ступни ног, и небо.       И не сказать, что оно какое-нибудь прекрасное или чарующее. Миллионы звёзд, планет, астероидов в чёрном скопление галактик. Разве это является уже загадкой и тайной, когда у каждой из них есть имя, которого не смогли получить даже некоторые люди и которое мы постоянно забываем, называя самые яркие звёзды «ну… эта, та, которая в правом верхнем углу» и тыча пальцем куда-то в темноту, где за стратосферой нашей планеты расположилось созвездие стрельца, уже готовое пустить свои ядовитые стрелы и проткнуть землю насквозь, того самого подлеца, который забыл его составляющую, как вечно забывает где находится аппендикс или свой адрес по пьяни.       Но это когда ты взрослый, и заботы перекрывают доступ к кислороду, сдавливая мозг насущными проблемами и дешёвым успокоительным, для каждого своим.       Но ведь не все люди взрослые.       Когда ты ребёнок, каждая ночь, словно отдельная книга сказок с сотнями историй о прошлом, настоящем и будущем, где ты летаешь на космическом корабле между скоплением астероидов, пытаясь сбить вражеский корабль с планеты своего вредного соседа по парте, который не захотел делиться с тобой печенькой или очередной игрушкой. Где в ожидании падающих звёзд, как Маленький принц в ожидании своей розы, ты вдыхаешь прохладный воздух, решая, что есть из тюбиков не так уж неудобно, а тяжёлый скафандр можно и потерпеть несколько световых лет до следующей галактики.       Сейчас ведь они всё ещё дети, которых волнует только, останутся ли звёзды освещать эту кромешную тьму, когда они станут старше.        — Кем бы ты хотел стать в будущем? — Хёнджин даже не думает, просто спрашивает первое, что пришло в голову, нарушая тишину ночи. — Я бы хотел стать андеграундным рэппером, ну или писателем, — Джисон поворачивается к Хвану, подпирая щёку рукой, смотрит так по-детски ребячливо и улыбается ярко, растягивая свои посиневшие от холода губы почти до ушей. — Только представь: свет прожекторов, толпы визжащих фанатов, пытающихся танцевать под мою быструю читку, а потом огромная куча интервью, приглашения на различные шоу и концерты и выпуск собственного альбома с клипами на каждую песню. — А почему писателем? — Хван знает, младший не ответит, хотя это и не нужно вовсе, ведь всё и так понятно по речи, взглядам, мимике и «Маленьком принце» Экзюпери в старой, потрёпанной временем обложке где-то на дне походного рюкзака, с которым Джи вечно приходит к нему в гости. Им скоро шесть — время готовиться к школе. — Что? О чём это ты? — Хан делает непонимающее выражение лица, слегка приподнимая бровь и открывая рот, чем вызывает смешок у старшего. — Кстати мне интересно знать, кем хочешь стать ты. — Я, — Хёнджин думает долго, казалось бы целую вечность, хотя на деле прошло всего несколько секунд. — Не знаю. — Вот и не надо! — Восклицает Джисон, ловя на себе не понимающий взгляд Хвана. — В любом случае енот всё равно останется енотом, а человек–человеком, и только пони может стать аликорном, если использует магию дружбы. — Джисон, тебе пять лет. — И? — И ты ещё такой ребёнок.

***

      Гудки… один, два, три, сбросили. Каждый вечер Джисона как предыдущий, напоминающий очередной кошмарный сон. Один звонок от незнакомцев, и в ход вступает проверенная последовательность: из шкафа вынимаются первые попавшиеся под руку вещи, порванные кеды, ключи, дверь, щелчок, третий, второй, первый, домофон, такси и звонок с противным «абонент временно недоступен», после чего так и хочется вставить «потому что полный кретин, который в очередной раз проебался и сейчас сидит фиг знает где и хрен пойми под чем», но вместо этого лишь противное «перезвоните позднее», от которого в душе 27 ножевых и кровавое «может быть, уже поздно» где-то на стенках сердца.       Когда твой друг — сын владельца сети борделей, которому суждено вопреки собственному мнению, перенять на себя его дело, можно ожидать чего угодно.       Когда помутневшие от очередного запоя глаза смотрят тебе прямо в душу, царапая слабые стенки, хочется только уйти.       Сейчас бы успокоительное и промывку мозгов, только вот мы не в Уитнингеме, где на каждом окне решётки, и куча бегающих по зданию ублюдков в смерительных рубашках, а в обычной захудалой двушке на четвёртом этаже здания, где открытое окно, лёгкий ветерок и выхлопные газы проезжающих мимо машин. Где один неаккуратный шаг, и ты уже размазан по асфальту жалким месивом с пятнадцатипроцентным содержанием алкоголя в крови.       Тащить Хёнджина вниз по ступенькам — просто невыносимо, но лифт, как по закону подлости, сломан, вместе с плечами Джисона, на которые сейчас опирается Хван, стараясь удержать равновесие и не пересчитывать каждую ступеньку пальцами через чур длинных ног.       Они присаживаются на скамейке, около подъезда какого-то там недодруга, чьего имени Хан не знает и не совсем уверен, что знает старший, буквально скинутый им на скамейку. По крайней мере в таком состоянии. — Смотри, небо всё покрыто звёздами, — Хёнджин говорит тихо, еле двигая губами, но Джисон слышит, поднимает голову вверх и тонет. Там, на чёрном полотне неба, множество мерцающих точек, будто какой-то художник случайно тряхнул не там кисть и, стараясь создать шедевр из ровных, симметричных линий, создал мечту для ребёнка, прогресс эволюции и дом для одинокого сердца. — Отец отправляет меня в исправительную школу для подростков. Говорит, что там меня научат большему, чем на домашнем обучении, и, как бы я этого не хотел, у меня нет другого выхода. — Я поеду с тобой, — Джисон не думает, просто знает. Он для Хёнджина горой станет, крепостью из подушек, чтобы не больно падать. Ведь жизнь не вечна, а он по-прежнему человек, который безумно хочет узнать мечту лучшего друга, то, кем он видит себя в этом мире. — Дружба — это дело такое, если вместе, то до конца. Ты же знаешь, мне терять нечего, а без тебя звёзды слишком расплывчаты, поэтому я еду с тобой. Может быть, именно там мы сможем эволюционировать в нечто большее, чем просто «человек».

***

      Им семнадцать, они вместе уже двенадцать грёбаных лет, и Хёнджин думает, что роднее его никого уже больше и нет, потому что Джисон, его даже побитого, даже обдолбанного до потери пульса, вытащит из любой мусорки этой земной помойки, отряхнёт слегка одежду, так, для слабой видимости «нормального» человека, чтобы по сторонам не подгавкивали различные шавки, оставшиеся гнить в одном из мусорных баков, питаясь отбросами, коими их наделило общество, и уведёт подальше, чтобы на звёзды до раннего утра, потому что ребёнок, потому что всё ещё умеет надеяться.       И в этот момент в мыслях Хёнджина был лишь один диалог, который когда-то давно, разделяя звёздное небо на газоне около своего дома, правда, с небольшим исправлением: " — Джисон, тебе семнадцать. — И? — Ты чертовски вырос. "