Система

Он слушает невнимательно. Второму человеку в «Хай Кибертроникс» не нужен расплывчатый субъективный отчет. Достаточно проговорить: «Дай мне информацию…» — в расставленные по кабинету микрофоны, и все необходимые данные с подробной аналитикой, трехмерными графиками и детализированным видео в любое время дня и ночи он с легкостью получит от беспристрастной, объективной Ши. Упрямо продолжая рассказывать о новых разработках «Фарма» и машинально переводя взгляд на асфальтовое небо над темно-серой кромкой пенистого моря, Кейт мысленно задает себе один и тот же вопрос: «Зачем?». Зачем Као Боргу, «правой руке тьмы» — наместнику давно ушедшего «от мира людей» Хозяина, понадобилось увидеться с ним лично? Трижды в год они жмут друг другу руки на официальных приемах, но каждый раз обходятся стандартными фразами корпоративной вежливости. И «Фарм» — всего лишь одна из многочисленных «дочек» большого семейства «Эйч Кей». В меру упитанная по финансированию, не в меру публичная — но только потому, что работает в самом «наглядном» направлении, в «индустрии продаваемой красоты». Вряд ли этот манекен норвежского аристократа с азиатским именем и громадной, переданной ему самим Хозяином властью, стал бы всерьез интересоваться мелкими, постыдными тайнами прошедших «корректировку» поп-идолов или пластикой лица. Не тот уровень. И Кейта сильно тревожит проклятый вид из окна. Знакомый со вкусами Хозяина, столь преданно тиражируемыми его вассалами, в огромном кабинете на восьмидесятом этаже башни «Север» он ожидает встретить массивный Парфенон, охряный храм в Карнаке на закате или римский Колизей. Могущественные рыцари «Эйч Кей» могут не знать истории подобных мест, не понимать ее значения и все же неизменно выбирают в качестве релакс-системы гиперреальные величественные руины. И это для них как заповедь, как закон. Семнадцать лет назад Хозяин окончательно перестает появляться в башнях главных зданий построенной им после войны кибернетической империи, но наделенные безграничной властью над простыми смертными рабы «Эйч Кей» боятся его надзирающего ока — Ши. Всемогущая и вездесущая, пронизавшая стены тонкими лучами лазеров, она автоматически сохраняет записи с камер слежения в раскинутой по миру паутине своего мозга на долгих одиннадцать лет. Прошлое в высоком разрешении. Со всеми твоими грехами. Пребывающее в покое до поры до времени. Но всегда готовое воскреснуть, всегда сторожащее тебя у дверей. Иногда Кейт думает о Ши, как о лояльном Большом Брате. Большом Брате, который не пытается никого запугать. Иногда, с Ливом и пока мозг окончательно не отключается от напора желания и кайфа, Кейт тоже ее боится. Боится ли Ши Као Борг? Из бесконечного панорамного окна в его кабинете на восьмидесятом этаже башни «Север» открывается слишком знакомый Кейту вид на пустынную Церковь. И никаких величественных исторических развалин. И никаких мажорных маршей или опер Вагнера. Только монотонный плеск неторопливых, никогда не меняющихся волн. Там не бывает штормов. Не бывает бурь. Навечно увязнувшее в одном сезоне время. Кейт помнит — стоит только закрыть глаза, и картинка становится мучительно объемной: за низкими каменистыми холмами с редкими волосами чахлой травы — серый песок дюн замусоренного пляжа, крошево битого стекла, ржавый остов железного корабля-гиганта. Воссозданный до мельчайших подробностей, почти настоящий пейзаж. Почти — потому что здравый смыл встревоженно сигналит: пляжа за «умным» стеклом на восьмидесятом этаже бетонной башни нет и не может быть. Вместе с затхлым запахом гниющих водорослей и грязного моря он — матрица в младенчестве, очередная поделка потребительского отдела «Хай Кибертроникс», извращенная релакс-система, способная толкнуть в лопатки, воскресить твое прошлое, намеренно сотворенная, чтобы с завуалированным изяществом изощренной психологической пытки напомнить о том, кем ты был и кто ты есть. И Као Борг изучает реакцию Кейта на реалистическую иллюзию с неослабевающим вниманием. Замечает очередной машинальный взгляд на асфальтовое небо, вдруг спрашивает в середине монолога: — Вам знакомо это место? У него приглушенный, необычайно мягкий голос. Необычайно — для второго человека в «Эйч Кей». Но может быть, ему просто не с кем спорить. Никто не посмеет. Борг во главе пирамиды. Выше, чем Као, только Хозяин и бог. А Кейт для всех троих не больше, чем одна из массово произведенных природой игрушек. Игрушка хочет вальяжно откинуться на спинку кресла, закинуть ногу на ногу, обольстительно улыбнуться — это она умеет, — и откреститься, удивиться, рассмеяться: «Нет. Никогда не видел такого унылого убожества. Из какого древнего «фоллаута» вы откопали материал, чтобы его воспроизвести? Это давящее на голову дерьмо не может существовать в реальности». Но отпираться бессмысленно. Какие бы цели не преследовал Као, он все давно узнал у Ши и теперь словно предлагает сыграть в не слишком увлекательную игру, и у Кейта нет козырей, чтобы отказаться. — Да. Это Церковь в Дюнах. Я там вырос. Несколько мгновений Као пристально смотрит ему в лицо, после вновь переводит взгляд на плотный туман низких осенних туч над темно-серой линией моря. Будто повинуясь его не высказанным вслух мыслям, система добавляет громкости, и шорох волн становится слышней. Ритмичный, монотонный, он до сих пор преследует Кейта во сне. Знает ли такие подробности Борг? Возможно. Разглядывая клубящееся асфальтовое небо, он так же приглушенно и мягко спрашивает: — Вы ведь А-второй, Кейт? — Я бессменный герой светской хроники, Као. Для всего Нео-Токио — и полагаю, что мира, — это не секрет. Постоянные презентации, несколько шумных романов с теми самыми поп-идолами, которым «Фарм» творит их сногсшибательную внешность и даже творческую одаренность, модельные линейки, официальные приемы — таблоиды охотно снимают с ним видео, папарацци считают долгом преследовать, за шесть лет работы директор «Фарма» делает из своей инаковости продаваемый бренд, и «Эйч Кей» все это поощряет. Для рынка «красоты» кибернетическому гиганту требуется запоминающееся лицо, харизма и ослепительная улыбка. В отличие от биомассы, текущей по улицам Токио, в теле Кейта нет ни одного импланта, в лабораториях «Фарма» ему никогда не корректировали «исходный код», он ущербен от рождения и превратил свою ущербность в преимущество. Каждый, кто его знает, знает и то, что он А-второй. Но чего хочет Као? Или Хозяин? Глупо считать, что Борг играет в эти загадки по своей личной инициативе. На восьмидесятом этаже нет другого бога, кроме Хозяина, и Као — пророк его. Пророк не улыбается. Упакованный в неброский корпоративный синий свитер, он все же остается изрядно элегантным норвежским аристократом. Скандальные видео светской хроники его действительно не интересуют. А вот тяжелый серый пейзаж — напротив. Борг снова кивает на низкие шелудивые холмы: — Кажется, после войны там был большой приют для детей А-2. Не вопрос. Утверждение. Утверждение, требующее продолжения, мяч летит на сторону Кейта, и Кейт ловит подачу, потому что «Эйч Кей» — жестокая мать, но щедрая мачеха, она много требует, но неизмеримо больше дает. — Да. Родители отказались от меня. Когда узнали, что я неполноценен, — спустя много лет говорить об этом становится просто. И с Као нужно быть откровенным. — Может, они искренне надеялись, что государство само найдет способ избавиться от генетической ошибки и не заставит их мучиться даже малейшими угрызениями совести. Эвтаназия. Мор. Голодная смерть. Варианты всегда найдутся. — Тогда было очень непростое время, — Борг весьма осторожен. Не хочет признать, что самая большая низость всегда возможна? — Церковь в Дюнах? Сколько вам было лет? — Шесть, семь, не помню, — Кейт пожимает плечами: «Какая теперь разница?». Ему не ясно, к чему этот допрос. Любые сведения Као может узнать у Ши за доли секунды. Она построит ему четырехмерный мир: оси x, y, z и t. С пляшущими под музыку картинками. Она разложит ему все по полочкам, даст психологические портреты, обоснует мотивацию, найдет сохраненные в своих паучьих коконах видеозаписи и адреса. Зачем Боргу сам Кейт? В этом громадном, пустом кабинете с видом на заброшенный пляж? Но цель у Као есть. — Вы больше никогда их не видели? Своих родителей? Кейт мог бы солгать. Об этом факте Ши вряд ли знает. Вероятность ее осведомленности ничтожно мала. Но рисковать не стоит. «Эйч Кей» — жестокая мать. Беспощадная к тем, кого решила уничтожить. Она намного страшнее той женщины, что дала Кейту жизнь и после от него отказалась. — Я — бессменный герой светской хроники, Као. Слишком публичное лицо. А-второй. Мои так называемые биологические родители с легкостью открестились от ущербного шестилетнего выродка, но не смогли так просто отказаться от CEO «Фарма». Или, что справедливее, от той жизни, которую он мог бы им обеспечить. Не прошло и двадцати четырех лет, как в них пробудились родительские чувства. Они нашли меня, что было делом совсем не сложным. Последний раз я виделся с ними два года назад. Теперь он слушает внимательно. Чуть наклонив голову вперед, разглядывая свое смутное отражение на полированной столешнице. У него — старомодные механические часы. С крупным круглым циферблатом, тонкими стрелками и золотыми рисками. Светлые, аккуратно подстриженные волосы над ушами немного вьются. Кейт не дал бы ему и сорока, но Као старше. У «Хай Кибертроникс» есть свои секреты эликсиров вечной молодости. Смешно, но, наделенный ею от рождения, Лив хочет постареть. Он словно деревянный мальчик из старой сказки больше всего на свете хочет стать живым. И умереть, как положено. Тогда как пестрая биомасса на улицах Токио мечтает только об одном — превратиться в бесконечно юных бессмертных киборгов. Мечтает ли об этом Као? Вряд ли. — Что они сказали вам? — похоже, его всерьез волнует ответ на этот вопрос. Или ответ волнует Хозяина? Подобно мифическому сокрытому божеству (или все-таки Большому Брату), он может слушать разговор в режиме реального времени, спасибо камерам Ши, хотя в такое Кейт верит слишком слабо. Однако вероятность есть. Есть вероятность, что окончательно свихнувшись от философских разговоров с гиперинтеллектом, Хозяин решил попробовать разломать законы Дейка. Но ради чего? Ради воссоединения Кейта с… ними? Аккуратными, словно комнаты среднего отеля, расчетливыми стариками, грозившими пойти в «90 минут» и в интерактивной студии главного сетевого канала поплакаться на камеры, что он не пустил их на порог? Не совсем так. На подземной парковке комплекса «Файв Старз» Кейт сказал им всего шесть слов: «Я не понимаю, кто вы такие». И теперь с Као он абсолютно честен: — Ничего, что могло бы меня заинтересовать. Борг смотрит на низкие холмы. Соленый ветер колеблет траву. Матрица в младенчестве настолько совершенна, что передает каждую ноту запахов, гниль, сырость, нефть, йод, промокшую, отяжелевшую одежду, когда Софи столкнула Кейта в пенистую воду с ржавого мостика железного гиганта, щиплющий шепот Шебы: «Вы все дефективные уроды, генетический мусор, вы все будете гореть в огне», — и пронзительный визг, когда в бесцветной, словно выполосканной комнате с дощатыми полами и пружинными койками, Софи ударила ее кулаком в лицо. «Все глубины похожи». Но идея Хозяина принести Кейта в жертву и заставить его отменить двенадцать лет Церкви в Дюнах может быть реальной. Реальнее, чем этот унылый пейзаж. Хотя, Као ее не подтверждает, спрашивает: — Вы жестокий человек, Кейт? — Нет. Давайте говорить начистоту, Као. Я был не нужен этим людям двадцать шесть лет, а благотворительность — не мой конек. Если «Эйч Кей» хочет, чтобы я пожертвовал на благотворительность, пусть даст мне более достойную цель. — И тогда вы подумаете? — Борг вдруг тихо смеется, и Кейт удивленно поднимает на него глаза. Као пожимает плечами, напоминает: — Бессменный герой светской хроники. Коллекционируете картины? Северное Возрождение? Смена темы похожа на вход в лабиринт. Или приглашение в мышеловку. Они не могут не знать. Но в чем здесь преступление? Кейт волен тратить заработанные в «Фарме» деньги по своему усмотрению. Пункт контракта. — Нет. Это была разовая покупка. Лоренцо не продавал мне последнего сохранившегося после войны Беллоуза, но согласился обменять. — Вы предлагали ему девятнадцать миллионов? — На самом деле, тридцать пять. Он был уверен, что Кранаха нельзя купить. — Но вы купили? — Да. Это легкий-легкий холодок. Под плотной материей пиджака, под тонкой шелковой рубашкой, по позвоночнику. Машина для убийства, точное оружие, он продолжает завораживать Кейта каждый день. Тем, что любит краски на куске холста. Может быть, так же завораживает Хозяина сама Ши. Но у Ши нет тела. Только звук. Любовь истерички к бесплотному голосу психотерапевта? Насколько думать так о Хозяине… преступно? Но Кейт думает, а Као, судя по всему, не может себе позволить. Спрашивает: — Всегда добиваетесь своего? Стать из выброшенного подыхать на пустынном пляже Церкви в Дюнах изгоя директором «Фарма», превратить свою инаковость в бренд, получать всё самое лучшее на фарфоровом блюдечке с золотой каемочкой, — разве не ответ на этот вопрос? Но холодок ползет по позвоночнику к лопаткам. «Эйч Кей» — щедрая мачеха, катает Кейта на личном вертолете, но она — жестокая мать. Безжалостный ростовщик? В ее власти щелчком большого и среднего пальцев превратить его в Ничто. В меньше, чем Ничто. С тем, как подобное делается, Кейт знаком не понаслышке. Но он улыбается — широко, ослепительно, как умеет: — Кажется, именно за это Хозяин меня и ценит. Као откидывается на спинку кресла. Накрывает ладонью лежащий на столешнице лазер — хочет вырубить матрицу или переключить на другой канал? Массивный Парфенон, охряный храм в Карнаке на закате? Или римский Колизей? Ни то, ни другое, ни третье. Он смотрит на Кейта и тем же необычно мягким голосом говорит: — Хозяин хочет, чтобы вы приняли предложение Луки Герарди. На грязный пляж Церкви в Дюнах набегает новая неторопливая волна. Кровь хлещет из сломанного носа Шебы. Слишком красная, слишком яркая в унылой бесцветности их неслучившегося детства. Ответ на вопрос «зачем?». В маленьком дворике, вымощенном каменной плиткой, тяжело пахнет сладкими розами. Солнце на белых улочках старого итальянского городка — немилосердное. Но здесь — благословенная тень. Она решеткой лежит на истертых камнях дорожки. Электронный гид в коммуникаторе Кейта бодрым тенором из наушников сообщает, что виллу построили в четырнадцатом веке, но выглядит она в стиле токийского минимализма. Если не считать эту плитку и этот душный, сладкий аромат. Четырнадцать часов на перелет, горячее море жары после умеренного лета Островов — Кейт потеет под тонкой рубашкой, но не заезжает в отель, и теперь идет за серебристым универсальным помощником, бесшумно скользящим над сбитыми камнями дорожки, к немного нескладному, тонкорукому мальчику. Тот поджидает их обоих у арки в полутемный, холодный холл. На мальчике — белая хлопковая футболка, простенькие джинсы, серые кеды. По-домашнему. Кейт смутно помнит, что зовут его вроде Паоло и что Луке и Лоренцо Герарди он точно доводится родным племянником. И в отличие от обоих владельцев главного европейского конкурента «Эйч Кей» странно, намеренно красив. Это нельзя объяснить словами. Но Кейт догадывается, что причина первого впечатления — у него белая кожа, темные волосы и светло-синие глаза. Линзы? Генетические корректировки? И Лука, и Лоренцо — смуглые, седовласые, черноокие цыгане. Племянник похож на них, как Венера Ботичелли на одну из моделей Исоды Корюсая. Ни одного попадания по сходству. Он нервно и надменно улыбается, забалованный принц достаточно прибыльного королевства, тянет английские слова: — Дядя в Гонконге. Он попросил показать вам картину. Беллоуза. Она в хранилище. Спохватывается, что, наверное, мог бы вести себя и повежливее: — Вам нравится этот период? Мне кажется, он немного… грубоват. — Отчаянные времена, отчаянные нравы, — Кейт смеется. Перед ступеньками под арку тень заканчивается, и солнце немилосердно жжет ему затылок. Паоло одного с ним роста. Отворачивается. Из заднего кармана джинсов под завернувшейся за ремень хлопковой футболкой рельефно выступает контур тонкого коммуникатора. «Эйч Кей» хочет проглотить «Дуо», как кашалот мелкую рыбешку, но у рыбешки два иррациональных антикапиталиста во главе. Лоренцо никогда не продаст Кейту Беллоуза. Потому что искренне верит: искусство не покупается за деньги, оно — бесценно. Что бы ни предложили Луке юристы Хозяина, Герарди не отдаст им свое «Дуо». Но полгода назад, во дворике, наполненном душным, сладким ароматом роз и пекущим затылок солнцем, Кейту откровенно на все это было наплевать. Не наплевать теперь? «Хозяин хочет, чтобы вы приняли предложение Луки Герарди». Мертвое море за низкими каменистыми холмами вываливает на песчаные дюны космы ноздреватой пены, таскает по полосе пляжа переплетенные плети гниющих бурых водорослей. Там нет и никогда не было ничего интересного. Ветхий особняк из гладкого песчаника с крестовидными перекладинами рам под черной тенью и призрачным светом исполинского маяка, мутно-зеленая эмаль столовой, оловянные ложки, пружинные койки, шепоты и крики. Кейт не был принцем чужого королевства. Даже в их детских играх. И пусть Софи так не думала. Он крепче обнимает себя за плечи, ясно чувствует, как пульсирует жилка на виске, сухо выговаривает спокойное, рафинированное: — Это невозможно. — Почему? — Као медленно перекатывает лазер в узловатых пальцах. На тыльной стороне его ладони контурные вены образуют перевернутую, округлую букву V. Серый свет осеннего иллюзорного дня отражается на лице. — Потому что это невозможно. Задолго до рождения законы Дейка делают его изгоем. Они лишают Кейта права на семью. На жизнь? Отчасти и на жизнь тоже. По ним он выродок, неполноценный, А-второй. Мутационная ошибка. Один ребенок из десяти тысяч, если опираться на статистику комитета здравоохранения. И не такая уж большая редкость. Но эта редкость в шесть лет ставит на нем жирный, черный крест. Красную рамку со словом «Отказано». Третья поправка к законам Дейка дает ему право иметь такую же ущербную семью. Квант милосердия. Тварей по паре, и всем — радоваться. Лив до сих пор не понимает, чем Кейт отличается от других людей. От пестро текущей по улицам Токио биомассы. Он никогда не сможет этого понять, потому что сам — иной. Нерожденный. Деревянный мальчик, отчаянно мечтающий однажды утром проснуться живым. С вирусными инфекциями, морщинками под глазами, животными инстинктами, незапланированными стояками и бурными оргазмами, ломающимися ребрами и мелкими подлостями на уме. В такие моменты совсем не сентиментальный Кейт чувствует сухие спазмы в горле. Неизъяснимую нежность. Невыносимую боль. То, что носят, как мертвого ребенка под сердцем. Мраморную глыбу в груди. И Лука ставит его на кон в партии за «Дуо», отлично зная, что Кейт никогда не согласится. Коса на камень. Ему не нужна данная из милости ущербная семья. Шумный роман для отвода глаз с очередным «подкорректированным» поп-идолом — пожалуйста. Но не псевдожизнь, не снисходительно дозволенный законами Дейка юридический контракт с другим А-вторым. Лелеемый принц маленькой империи Герарди — другой А-второй. Не самый худший из них. По всем показателям — лучший. И Као не понимает. Подается вперед. Почувствовавшая кровь в воде белая акула. — Почему? Давайте говорить откровенно. Лука готов передать «Дуо» «Эйч Кей» за то, что вы пару лет публично поимеете их щенка. Это блажь, конечно, но священная блажь. И потом, я бы согласился с вами, если бы он был… непривлекательным в таком плане. Но Паоло — хорош собой по любым канонам вашего представления о прекрасном. Вы ведь известный эстет, Кейт. Вам нравятся красивые люди. — Красивые люди мне действительно нравятся, но Паоло Герарди не в моем вкусе, — на мгновение в унылом шорохе неторопливых волн все кажется Кейту театральным фарсом. Комедией про укрощении строптивой, которая непременно должна перетечь в трагедию. На миг ему становится смешно. — Я не понимаю, о чем мы говорим. Борг подается назад. Он похож на маятник в своем тяжелом кожаном кресле. Или на прилив за серыми песчаными дюнами. Смотрит Кейту в глаза. Неприятно, цепко. Теперь можно поверить, что Као второй человек после Хозяина в «Эйч Кей». Кейт может предсказать его слова. Они читаются, как огненные письмена из библейской истории, возникшие на стене. — Мы говорим о том, что вы теряете «Фарм», Кейт, — трубка лазера перекатывается в пальцах. — И не будет больше никакой сладкой жизни. «Эйч Кей» дала вам все. Она может всё забрать. Под ее защитой вы — бог. Без нее вы просто А-второй. Не самая почетная социальная роль, как вы знаете. Вам прощают вашу неполноценность, ее считают вашей особенностью, пока вы — с нами. Но кто вы без нас? Каста неприкасаемых? Церковь в Дюнах? Хотите туда вернуться? Во рту скапливается слюна. Эффект необычайно мягкого голоса, разорванной струной лопнувшего в ушах. Для Хозяина проглотить «Дуо» — дело принципа? Но Лука ставит на Кейта. Есть то, что в них непросто сломать. — «Эйч Кей» действительно дала мне многое. Жаль будет ее покинуть, — Кейт поднимается, хотя под коленками у него слабость. Он думает, что еще успеет защитить от них некоторые личные счета, вытащить остальное — не получится, но на первое время ему хватит. В одном Као не прав. Пока Кейт свободен, он А-второй, но не каста неприкасаемых. Только немного трясет. Вскинуть голову и пройти через заброшенный пляж, через массивный холл, к кабине лифта. Интересно, они заблокируют его «Небьюлу» или все-таки позволят ему по-королевски уйти? Као смотрит на него, склонив голову. Вертит трубку лазера в руке. И это нравится Кейту меньше всего. Меньше собственных ватных ног и сердцебиения в солнечном сплетении. — Я знаю, что вы еще подумаете, Кейт. Завтра Герарди едут в Токийскую оперу. Слушать гениальное сопрано, сделанное «Фарм» для Мей Ли. Я знаю, что встречу вас там. Хозяин не хочет, чтобы у сделки был такой оттенок, который ей планирует придать Лука. Наше общество по-прежнему несколько… старомодно. Самый подходящий случай начать все положенные формальности. — Может быть, и подходящий, но к опере я совершенно равнодушен. — Это ваше последнее слово? — Последней некуда. Као сощуривается. Он что-то знает. Спрашивает с теми же приглушенно-мягкими нотками в голосе: — Могу ли я вам на прощание кое-что показать? «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Но у них на него ничего нет. Репутация Кейта в любом плане безупречна. Он всегда был крайне осторожен. Чем Као хочет его устрашить? — Валяйте. Серый свет дня гаснет. Мгновенно. На долю секунды огромный кабинет на восьмидесятом этаже башни «Север» погружается в сиреневые сумерки. За панорамным окном — закат над серебристым призраком Токио, туман плывущих за стеклом облаков, беснующееся внизу море неоновых огней и разноцветных реклам. Черное стекло башни «Запад» расчерчено бусинами ламп. На такой высоте голова обычно кружится. Кабинет Као — пустая прозрачная капсула, лодка бога Ра, плывущая по реке светло-сиреневых небес. Зрелище впечатляет, от него перехватывает дыхание. Интересно, о чем Борг думает, когда летит в кабине скоростного лифта вниз, на подземную парковку? Или, подобно герою книги о будущем, он не покидает этих хрустальных стен? Своей вознесенной к богам клетки? Через миг стекла становятся матовыми. Матрица в младенчестве перестраивается, начинает светиться алым, разбивается на кадры видео плохого качества, снятого миллиметровой камерой-паучком. Такие делают лохматые гики пост-хиппи в районе Намба. Крошечные насекомые с окуляром, настроенным для пип-шоу. При должном умении можно собрать устройство, позволяющее сделать круговой обзор. Это одно из них. И внутренности Кейта проваливаются в пустоту. Две секунды он совершенно не чувствует собственного тела. Потому что безошибочно угадывает, откуда льется этот сочащийся алый свет. На восьмидесятом этаже башни «Север» с измывающейся точностью проецируется номер отеля «Плаза». Белое молоко перекрученных, скомканных простыней. Связанные за спиной руки Лива. Его острые лопатки, торчащие из-под выреза тесного платья татуированной проститутки, его плоские ягодицы, раз за разом насаживающиеся на член. Звук такой же плохой, как качество видео, но он обрушивается на хрустальную капсулу кабинета Као, словно цунами. И Лив хрипло скулит от мнимой боли, точно дрянной щенок. Пять секунд ролевой игры тогда чертовски Кейта завели. Выпустили в мозг полную обойму. И теперь тело отзывается, как собака Павлова на звонок. И теперь оно обрастает трескающимся льдом, колким электричеством, сбоящими контактами. Камера-паучок обегает перспективу, выхватывает из текучего красного сумрака номера искаженное похотью лицо Кейта. Не ошибешься. Не спишешь на то, что это кто-то другой. Крупным планом Кейт переворачивает безликого, связанного щенка на спину, резко входит, они борются в молоке простыней. И ни один суд не поверит, что этому субтильному мальчишке, что корчится под директором «Фарма», свернуть директору «Фарма» шею — дело двух секунд. Проклятые стимуляторы, которые он сжирает пачками, снимают с него все лишнее, вытачивают тело до неземной прозрачности. На красном видео Кейт жестко трахает подростка в разорванном платье, руки у подростка туго закручены за спиной, выглядит всё… выглядит всё очень-очень плохо. Потому что в этом текучем красном сумраке номера в «Плазе» Ливу не дашь больше пятнадцати лет. Это раз. И кажется, что Кейт его принуждает и насилует. Это два. Жестко принуждает и жестоко насилует. Это три. Видео длится не больше двух минут. Но эти две минуты стоят Кейту жизни. — Как вы думаете, сколько лет партнеру? — спрашивает Као, как только экран снова становится матовым, туманным стеклом. Борг мог бы спросить «вашему партнеру». Но добивать пока не в его планах. Кейт устало смотрит на неоновое безумие вечернего Токио. Начинает лгать по давно заготовленному сценарию, потому что правда стоит намного дороже изнасилования пятийеновой малолетки из гетто. — Я подцепил его на Плоскости. В «Плазе» проверили наши карты. Можете сделать запрос в их службу безопасности. Мальчишка — проститут. Као откладывает лазер на полированную столешницу, соединяет кончики пальцев, прижимает их к губам. — Как его зовут, Кейт? — Не знаю. Ли, Марко, Джонни, какая разница? У них на Плоскости нет имен. Борг качает головой, не соглашаясь. — У этого есть. Скажем, что подцепили вы его не на Плоскости. В клубе «Черри Ред», где он танцует для любителей. И не подцепили, это не то слово. Вы за ним приехали, — Борг делает многозначительную паузу, спокойно спрашивает: — Лив — потому что Жизнь? — Као, — Кейт садится обратно в кресло, губы не слушаются, — поверьте, он тоже этого хотел. — Хотел? — скептическая улыбка говорит о многом. — Игрушка? Ваша секс-игрушка, Кейт. У программируемых бионтов нет свободы воли. Правозащитники порвут вас на части. А эта запись вызовет не просто скандал. Вы понимаете, что «Хай Кибертроникс» не станет вас защищать? — Что же. Я знаю, Хозяин этого никогда не одобрял. — Хозяин всегда одобрял слияние «Дуо» и «Эйч Кей». Паоло вас не разочарует. Вы его всему научите. Научили ведь — «это», — Као снова замолкает. Спрашивает: — Так вы приедете завтра в оперу, Кейт? Мышка в мышеловке. Пытается вырваться. Слишком поздно. Но Кейт делает последнюю попытку. Зная, что проще было бы встать на колени перед бесстрастной, бесчувственной Ши. — Вы, возможно, не поймете, Као, такое прозвучит для вас безумием, но… моя жизнь… она бессмысленна, и каждый день я … я действительно просыпаюсь только ради него. Матрица в младенчестве возвращается к унылому пляжу. Кабинет медленно заполняет размеренный шорох волн. — Он ведь даже не живой, — странно, но в необычайно мягком голосе Борга, несмотря на смысл слов, слышится сочувствие, и Кейт поднимает на него глаза. Као кивает на низкие каменистые холмы. — Я тоже там вырос. Церковь в Дюнах? Тогда ее называли просто Ад.