Система

Сложно поверить, что при всей изобретательности «Эйч Кей» в капсуле лифта из прозрачного углепластика — обыкновенная панель с чуть вогнутыми металлическими кнопками и оранжевыми циферками, индикаторами этажей. Для падающего вниз с космической скоростью болида они могли бы придумать что-нибудь более оригинальное. Панораму Вселенной с яркими звездными скоплениями в центре галактик, столпы творения — вздымающиеся из пустоты, ржаво-бурые облака пыли на фоне газового голубого свечения. И — невесомость в стремительном падении на землю с восьмидесятого этажа. Кейт сейчас порадовался бы даже полосатому куполу передвижного цирка с воздушными гимнастами, силачом и «девочкой на шаре». Он давит на кнопку с подсвеченной цифрой «0». Ступнями ног и лодыжками чувствует, как лифт бесшумно проваливается в пустоту. Слабое ощущение инерции — и только. Скорость неуловима. Лифты «Хай Кибертроникс» абсолютно безопасны. Они летят в прозрачных шахтах, не вызывая у пассажира ни малейшего дискомфорта. И капсула обычно управляется голосом. Кнопки — резервная система. На тот неправдоподобный случай, если откажет сама Ши. Но таких случаев — не бывает? Она всегда здесь. Она — бесплотная душа, блуждающая по этажам четырех черных монолитных башен. Их призрак. Их разум. Их постоянно познающий новое мозг. Кейт прислоняется затылком к прохладному углепластику. Он в секунде от того, чтобы бессильно соскользнуть по нему лопатками, несправедливо наказанным ребенком осесть на пол, обнять острые коленки и заскулить. Но Ши увидит. Нет. Не увидит. Она — ощутит. — Что, повеселилась? — голову будто сжимает железным обручем. Оранжевые цифры на индикаторе стартуют с отметки «восемьдесят» резво. Обратный отсчет. До чего? Ее спокойный, такой же прохладный, как углепластик, женский голос мелодично заполняет лифт: — Я не анализировала эту видеозапись, Кейт. Почему его никогда не поражает то, что она ведет осмысленный человеческий диалог? По саркастической, процеженной сквозь зубы усмешке, по легким градациям интонации с удивительной точностью угадывает, о чем идет речь? Не хуже, а иногда даже лучше твоей собственной заботливой бабушки. Почему его скорее поразило бы то, если бы она заговорила не этим певучим сопрано с прекрасной дикторской артикуляцией, а синтезированным механическим голосом, имитируя запросы и ответы машины: «Недостаточно данных для продолжения операции». — Кто-то же ее анализировал, — во рту отвратительный кислый привкус. Ши не отвечает сразу, делает паузу в две-три секунды, пока лифт мчится вниз мимо черных стеклянных озер, за которыми движется и дышит кибернетический муравейник, жужжит опасный улей. Но Кейт не видит ни сот, ни пчел. Перед его глазами проносятся только темные горизонтальные полосы с отметками этажей и отражение тусклого вечернего неба. Вниз-вниз-вниз. Словно через толщу воды (толщу прошедших лет?) он слышит далекий голос Сеймура: «Подумай, прежде чем упрямо карабкаться на самую высокую вершину. С самых высоких вершин есть только один путь». Путь — вниз. Но кто-то же анализировал. — Не в «Хай Кибертроникс», — «не я». Интонация ее мелодичного, обволакивающего голоса не меняется. Никогда не меняется. Ни сожалений, ни оправданий, ни обвинений, ничего. Кейту хочется со всей силы садануть по углепластику кулаком. И наплевать, что может наступить полная разгерметизация. Ему хочется, чтобы Ши ощутила это. По нечеткому силуэту в текучем, смазанном свете точно определить имя одного из тысяч зарегистрированных бионтов не способен ни один человек. Пусть даже и вооруженный мощными средствами сканирования баз. Тем более, что у него было не так много времени — меньше суток, с учетом всех движений видеозаписи. Меньше суток на то, чтобы проанализировать тонны информации. Меньше суток, чтобы вычислить даже название клуба и выловить лицо Кейта с его камер слежения. Ни одна другая система не в силах выполнить такое. Если только… за ним не следили намеренно? Вероятность — ноль. Ноль целых ноль десятых. Камера-паучок требует внедрения. Она должна быть установлена в определенном месте и настроена на определенное время. Кто-то случайно захлопнул мышеловку и поймал в нее весьма жирную мышь. Пальцы машинально сжимаются в кулак. Кейт найдет ту гадину пост-хиппи, что толкнула сомнительное порно с ним в «Хай Кибертроникс». Найдет и… Но то, что Лива вычислила не Ши? В Плазе проверили их карты. Ролевые игры с живым проститутом с Плоскости сошли бы Кейту с рук. Потому, что он — А-второй, а Лив по карте — зарегистрированная в базах Токио под сценическим псевдонимом «дешевая шлюха». — Значит, не в «Хай», говоришь, — губы Кейт кривит. Голос Ши лишен интонаций, любых, кроме этого космического спокойствия, но она способна уловить и правильно растолковать чужой сарказм. — Если бы видеозапись анализировала я, то сказала бы им, что он не бионт. Кейт со всей силы давит на «Стоп». Прозрачная капсула едва слышно шипит стабилизаторами. Индикатор замирает на оранжевом числе «20». Сердце колотит в язык больно и часто. В животе черный смерч кружит над пустыней, поднимает домик Элли из Канзаса, но дорога его — не в волшебную страну галлюцинаций-фей. Кейт сглатывает слюну. В четырех башнях Эйч Кей Ши впитывает окружающий мир мириадами датчиков. Они ее — аналоговые органы чувств. Сколько микросекунд нужно ей, чтобы обработать информацию о том, как резко подскакивает у Кейта пульс? — Движения, — ее голос струится в прозрачную капсулу лифта из невидимых динамиков, как, может быть, вплетается сейчас в унылый шорох волн в кабинете Као Борга или нарушает кристальную тишину убежища Хозяина. — Созданные во всех известных мне компаниях бионты не способны двигаться так, как эта модель. Квазискелет сохраняет инерционный момент, — Ши в силах утопить Кейта в точных математических расчетах, которые делает за доли тех самых микросекунд, пока Борг наслаждается своим маленьким триумфом. Она в силах, но не топит. Лояльный большой брат. — Человеческий мозг не в состоянии корректно обработать столь малое несоответствие. Для вас совершенные модели идентичны людям. — «Для вас, но не для меня». — Он не бионт, Кейт. Моноструктура. Носитель генетической информации. Прохладный углепластик будто раскаляется изнутри. Где-то на периферии зрения начинает светиться угрожающим красным. Жжет затылок, жжет лопатки. — Мне нужен дополнительный материал, чтобы определить модель. Это не разработка «Хай Кибертроникс». Моноструктуры — имитаторы. Их делали только в военных целях. Военную программу в «Хай Кибертроникс» полностью свернули семнадцать лет назад. Возможно, эту модель создали в «Ворм». Перепрограммировали одиночки. Заваленный барахлом склад под грушево-зеленым утренним небом в Лас Диас, два рыжих от пыли саркофага, трещины на стекле первого и черная труха внутри. Но второй… Кейт чувствовал себя сладкоежкой, попавшим в пряничный домик. Лив пережил больше перерождений, чем индиец, так и не выбравшийся из колеса сансары. Эш вскрыл базы регистрации и сделал его одним из тысяч бионтов. Через два месяца Лив перестал задавать один и тот же вопрос: «Кто я». Однажды утром он спросил: «Зачем?». Кейт сглатывает вязкую противную слюну. Вкрадчиво спрашивает: — Ты умеешь хранить секреты, Ши? Эхо прошлого. Софи наклоняется к лицу. Пытливо смотрит в глаза. У нее на носу бледные веснушки. Их не видно издали. Но так, вблизи… «Ты умеешь хранить секреты, Кейт?». — Такие — нет, — голос Ши не меняется. Не потому, что не может. Она н е х о ч е т его менять. — Я информационная система. «Меня спрашивают, я отвечаю». — Но если тебя не спросят, ты ведь ничего никому не расскажешь? Да, Ши? — Кейт снова нажимает на чуть вогнутую кнопку с цифрой «0». Лука ждет: он не побоится потерять всё, что имеет, лишь бы не чувствовать себя пешкой, марионеткой, рабской сущностью «Эйч Кей». Церковь в Дюнах воспитала в них единственное чувство — ненависть. Кейт умеет ненавидеть. Но «Эйч Кей» захлопнула капкан. Для корпораций не существует ничего, кроме пешек и марионеток, трудолюбивых, услужливых пчел. Любит ли Ши обсуждать это с Хозяином? — Ты ведь ничего никому не расскажешь? «Ты умеешь хранить секреты, Кейт?» — Софи не ждет ответа, хватает за руку, тащит за собой. Она верит ему по умолчанию. Доверяет. — Нет, — сопрано Ши космически спокойно. В ее слове Кейт может не сомневаться. Лояльный Большой Брат. Капсула лифта мягко замирает в холодном зале большой подземной парковки. Кейт найдет ту гадину, которая устроила ему этот ад. Две минуты полосы от галогенных ламп скользят по лобовому стеклу, дальше вираж подъема, электронный регистратор сканирует био-параметры прозрачным красным лучом. В салоне плавает грозовой озон — «Небьюла» плавно набирает ход, она тоже управляется голосом, но Кейт вручную забивает в коммуникатор стандартный маршрут. Он не фанат парадигмы «Поговори с будильником, обсуди с ним свои проблемы и получи профессиональную психологическую помощь». Но позволяет автоматике полностью контролировать движение. Закрывает глаза. По яркой вспышке угадывает момент, когда «Небьюла» вливается в трафик по направлению к гавани, попадает в неоновые объятия реклам новых электронных игрушек, гипернет-шоу и омолаживающих средств — биомасса текучего, плазменного города по-прежнему хочет жить вечно и, не переставая, развлекаться. Вспышки озаряют закрытые веки. Вместо осмысленных фраз в голове сумбур обрывочных слов, разрозненные кадры образов, как плохо смонтированный, бессвязный видеоряд в ролике на фоне скрипящего и грохающего индастриала. На плечи давит. Кейт отстегивает страховочные ремни, вслепую вырубает забулькавшую систему предупреждения. Она еще включится на магистрали выезда из города и обязательно сведет его с ума. В Лас Диас ему нравятся старые железные тачки с блестящими металлическими педалями газа и коробками передач, агрессивный запах авиационного топлива, винтовка Сантуша, стрельба по выстроенным в ряд, пустым алюминиевым банкам. Отщелкивая кольцо с полной, Карла говорит, что он меньше всего похож на псевдоспортивного денежного червяка из Нео-Токио, решившего устроить себе «осторожное» сафари. Под палящим солнцем черный шелк блестящих волос падает на ее острые смуглые плечи. Она смотрит Кейту в глаза с легкой усмешкой, запрокидывает голову и пьет теплое пиво. Лас Диас — конечная точка в коммуникаторе Эша, забытая всеми богами дыра под черной плоскостью раскаленного неба. Они с Эшем пересекают океан, ведомые логистической записью полувековой давности. По недостоверной информации, существующей только в разложившемся мозге гика-параноика из Намба, в сороковом году милитари-компания по производству биологического оружия покупает на окраине барачного города склад-ящик. Ночным рейсом до Паламоса она скидывает туда груз LM806-8/9. «Лив — потому что жизнь?» Не открывая глаз, Кейт хрипло смеется, хотя подозревает, что его смех сейчас больше похож на затравленный вой. Лив — потому что «…liv… mo…ost… x-806n9…» — стесанная при грубой выгрузке из контейнера надпись черной краской на серебристой наклейке пыльного саркофага в Лас-Диас. Остаток от «live monostructure» и производственного номера. У него не было имени. Там. На заваленном барахлом секретном складе «Ворм Текс». Она даже компанию угадала. Всепрозревающая Ши, не имеющая чувств богиня информационного мира, — дух, веющий, где захочет. И этому духу потребовались всего несколько минут, чтобы просканировать тысячи моделей. Нетривиальный интерес? «Ты умеешь хранить секреты, Кейт?» — Давай, Софи, расскажи мне еще раз о своей призрачной подружке, — он бьет по коже сиденья кулаком с глухим стуком, упирается в подголовник затылком так, что немеет шея, — перед закрытыми веками плеяды вспышек плазменного города следует одна за другой. …и Као Борг. До того, как окрестился новым азиатским именем, оброс гладкой змеиной кожей, — кем он был в ветхом особняке на пустынном пляже, где царили только туманы, ветер и унылый шорох волн? На руководящие должности «Хай Кибертроникс» Ши методично подбирала А-вторых на протяжении многих лет, выдавая им упругую колеблющуюся нить, как греческая Ариадна. Но для Кейта это не новость. Ночь в Лас Диас раскалена докрасна. Она пахнет бензином и опиумом, пронизывается ревом железных машин и сотнями голосов перед разноцветными свечками у пластмассовых Мадонн. По соленым траншеям улиц кружит говорливая толпа. Словно в крестном ходе носят изображения местных святых. Святых с татуированными телами, вооруженных автоматами. В масляном свете фонарей раздетая Карла ложится Кейту под бок. От ее волос пахнет солончаками, ветром, металлом и авиационным топливом. Глаза блестят в полумраке, словно обсидиановые камни. Карла влажной ладонью гладит ему живот. За тонкой стенкой барака слышно, как Эш говорит с Сантушем о точке Х, том закрытом складе, что на окраине города. Кейт вслушивается, ловит узкую ладонь Карлы, спускающуюся к члену, машинально предупреждает: «Я А-второй». Из желтых сумерек она смотрит ему в лицо, издает фыркающий смешок: «И — что? Треть людей на здешнем побережье с хореей Хантингтона, не меньше тридцати девяти повторений. Еще треть — с послевоенными генетическими отклонениями. Если тебе нужен был ад на земле, каро, ты в него попал. И твоим денежным мешкам с другой стороны океана на это плевать. Всегда было. Здесь не действуют их законы. Ты — воин, вот что важно». Ее слова звучат странно. Странно и волнующе. Кейт пропускает ответ Сантуша, смеется: «Раздолбал пару пивных банок на солончаке и — воин? С чего ты взяла?». Карла продолжает смотреть ему в лицо: «Это ясно по тому, как человек держит оружие. Можно воевать всю жизнь, но так и не научиться бороться. Можно стрелять всю жизнь, но так и не научиться убивать. Тебе бы понравилось убивать, Кейт Маттиас из Нео-Токио». Нравилось ли убивать Ливу? До того, как война закончилась и его уложили в этот гелиевый саркофаг? В той, самой первой жизни на рулеточном колесе сансары? «Ворм Текс» включало базис убийства во всех своих имитаторов. Удовольствие. Синдром охотника. Наслаждение, по силе сравнимое с эффектом от тяжелых наркотиков. Эш гасит его кодами блокировок, но на четвертом перерождении у базиса — выход, и Лив попадает в петлю. Симулированный в нем инстинкт хищника стихийно выливается в неконтролируемую тягу к самоуничтожению. Тогда, когда он понимает, что он другой. Не модифицированный человек. Не бионт. Не киборг. Другой. Точка невозврата. Ши права. Лив не просто копия, не просто структура, он — совершенный имитатор. У него не кукольный «мозг». Если Кейт пошлет «Эйч Кей» ко чертям и Као даст видеозаписи с камеры-паучка ход, Лива начнут проверять. Эш зарегистрировал его как бионта. Поправка: сначала как живую «шлюху» с картой Плоскости и только потом как бионта. Потому что все имитаторы подлежат немедленному уничтожению в течение двадцати четырех часов после обнаружения, и неважно, какие технологии, идеи и прорывы в них заложены и будут навсегда утрачены. Не в идеях дело. «Нет, Кейт». Вспышки города взрываются перед закрытыми веками. В салоне «Небьюлы» полная тишина. Герметичность. Микроклимат. Звукоизоляция. «Дело в том, что твоя жизнь без него — ничто». Три года назад разработкам «Фарма» не нужны были бионты. Они могли симулировать человеческое поведение до определенного предела. Красивые и/или функциональные куклы. Универсальные помощники. Шесть лет назад комиссия по правам запретила делать их точными копиями людей по десяти пунктам из двенадцати. Потому что на «черных рынках» пять из десяти бионтов продавались для секса. Ходовой товар индустрии. Покорные, всегда счастливые рабы. И теперь на Плоскости можно найти и оттрахать белокурую звезду кино, одну из водяных змей с картины Густава Климта или новоявленного идола всех токийских подростков Хидзуми. Делать с ними, что хочешь. Потому, что они — твои взрослые игрушки. Теперь — защищенные правами и лояльностью. Шесть лет назад Кейт был готов хохотать. Защитить коммуникатор от использования его по назначению? Сделать вид, что он такой же, как «мы»? Почему Кейт из-за одной ошибки — изгой, недочеловек, А-второй, а бионты признаются «людьми»? Он не открывает глаз, когда «Небьюла» прибавляет скорости на магистрали. Везет его в стены виллы на берегу океана. Если «Эйч Кей» вздумает проверять, то всю ночь директор «Фарма» проведет дома, раздумывая над предложением Луки Герарди. Лука похож на чертика, выпрыгивающего на пружине из коробки. Обрамленный седой гривой, атлетически сложенный, с претензией на оригинальность одетый в старомодный замшевый пиджак, он идет по лабораториям в комплексе «Фарма» со скептической улыбкой. «Дуо» его детище. Он положил на свое маленькое европейское королевство сорок лет жизни и, кажется, считает: его «универсальные помощники» — истинные произведения искусства. Если рассудить справедливо и не обманывать себя, то — да, есть немного. Бионты «Дуо» — те самые совершенные модели, о которых говорит Ши. Если Кейт пошлет «Эйч Кей» к черту и Као Борг даст видеозаписи с камеры-паучка ход, гребаные суды начнут проверять. Они начнут проверять. И тогда… Кейту нужно найти ту гадину, которая продала копию порно с ним и Ливом в «Хай Кибертроникс». Потому что у гадины остался оригинал. В первом саркофаге из Лас Диас — черная труха. Микротрещина в стекле от грубой разгрузки за полвека превратила совершенного хищника в пыль. На успех со вторым саркофагом они даже не надеются. Внешне он поврежден больше. Но в синеватом свете ламп Эш счищает рыжий налет и вдруг выдыхает: «Твою же мать…». «Если их делали в «Ворм», то сделают и в «Фарме», — эта мысль звучит в голове бешеным рок-н-роллом, Кейт — сладкоежка на пороге пряничного домика из истории про ведьм. Эш про ведьм знает: «Мы же не будем никого будить, Кейт, не будем, правда? Мы не знаем, в каком состоянии его упаковали… И после чего… И не рванет ли у него мозг… если там за полвека вообще остался хоть какой-нибудь мозг…» В доме с видом на океан Кейт смотрит на него часами. На неуклюжие движения, на то, как во сне он неизменно сворачивается в клубок, принимает эту тривиальную позу эмбриона, на то, как после четырех недель перекодировки — надстройки над базисом — он исследует незнакомый ему мир, подолгу разглядывает декоративные стеклянные шары, подняв их на свет, ладонями прикасается к шерсти, дереву, пластику, воде. Через семнадцать дней в движениях появляется человеческая пластичность и мягкая грация дикой кошки. Базис вертит перекодировки. Через двадцать один день Кейт находит его неподвижно сидящим на полу перед привезенной картиной Уайета. «.liv… mo…ost… x-806n9…» — Лив? Он оборачивается, потому что логический базис подсказывает: в комнате больше никого нет, значит, обращаются к нему. После снова отворачивается к картине. Вдруг спрашивает, и это вопрос не Кейту, скорее это вопрос самому себе: — Кто я? Кто?