Система

В качестве бонуса за своевременные подарки от «Фарма» Сёдзе отдает ему крошечную коморку под самой кровлей, и трахаться в пространстве два на два, заваленном масками, веерами, атласными тканями и «берцовыми костями» стальных эндоскелетов — последнее дело, но нужно учитывать священную ярость Джун и то, что пять дней без него уже сейчас кажутся невыносимой вечностью. Если бы Кейт мог, оставил бы на вилле. Возвращаться к нему по вечерам. Привозить картины. Долго, с наслаждением целовать. У него еще есть шанс научить Лива любить. Шанса собрать паззл и освободить уже нет. Но они справятся. По крайней мере, Кейту нужно в это верить. И если не в это, то — во что? В мутном свете белой лампы он садится на узкий футон, снимает ветровку Тоси. Привыкший к ночным похищениям Лив избавляется от хаппи, остается в своих сценических хакама, наклоняется, роется в ворохе одежды, отыскивая джинсы и футболку. Драконы перекатываются на спине, вечная битва добра и зла, поле небесной брани. Стимуляторы, которые он съедает горстями, стачивают всё лишнее, оставляя нервное тело хищника, охотника на вооруженных людей. Ждать Кейт больше не может. — Иди ко мне. Лив оборачивается от вороха одежды. Дансеры учат его движениям и птичьему слэнгу проститутов Плоскости, Эш — сборке искусственных организмов, Мартышки — рисованию тонкой кисточкой по рисовой бумаге, Сеймур — взлому систем. В Ливе — тысяча лиц, и Кейт хочет его так, что во рту пересыхает. — Мы должны уехать, — несвоевременное напоминание. В глазах — космическое спокойствие. Бионт, с радостью исполняющий желания владельца. Но желания у владельца сейчас другие. — Позже, — Кейт стаскивает майку Тоси через голову, повторяет: — Иди ко мне. Ни тени от безумия, охватившего его в ядовито-красном номере «Плазы» всего сутки назад. Ни поддразниваний. Ни толчков на лопатки. Лив развязывает хакама, остается в одних татуировках, опускается рядом с футоном на колени. Ни один отряд внедрения не вычислил бы того, что он не человек. Архитекторы «Ворм» предусмотрели все. Глаза скользят по лицу. Так смотрела бы Ши, будь у нее физическое тело. Внимательно. Всезнающе. Спокойно. И это, пожалуй, самый первый раз, когда так. Он знает Кейта от и до. Что заводит. Что заставляет грязно ругаться и требовать еще. Но берет лицо в ладони, обнимающим сокровенным жестом, словно полную чашу воды. Пресекает попытку поцеловать. Безымянными пальцами обводит брови. Новизна будоражит. Каждое прикосновение отзывается теплой волной по коже, слабостью в коленях. Нет сил ждать. Нет сил на мелочи. Кейт тянет его с собой на футон, расстегивает заплатанные джинсы Хидзуми, все долгие поцелуи наверстаются через пять дней, под соленый бриз с моря. Лив подстраивается сразу, обхватывает голую спину скрещенными лодыжками, упирается пятками в поясницу, и это лучше всего, что между ними было. Глаза закрываются. Лицо сосредоточенное. Ресницы подрагивают. Член прижимается к животу. Доверие. Отданность. Готовность. То, что Кейту приходилось брать с боем или не получать совсем. Трогает. Сводит с ума. Нет ничего, кроме желания в нем раствориться. Нет ничего, кроме него, и этого единения. Lust? Но быть может, все-таки amor? Лив обвивает шею руками, соединяет в одно целое, подчиняется заданному ритму, дыхание учащается, движения бедер теряют плавность, становятся быстрыми и рваными, Кейт прижимается к его скуле лбом, в отчаянной попытке финишировать одновременно, но мальчик из титанового саркофага всегда второй, на финале помогает себе сам. Стирает сперму с языков пламени, пока по телу разливается опустошенность. Напоминает: — Мы должны уехать. Ему восстановиться проще. Кейту нужно полежать. Футон для двоих слишком узкий, но отпускать сейчас немыслимо. Лив осторожно выбирается. Кейт перехватывает его запястье, смеется, прижимает ладонь к губам: — Вернись ко мне.  — Просит: — Еще немного. Лив вытаскивает пальцы, упрямо, какая-то озорная игра, потому что Кейт ловит его руку снова, и снова получает отворот-поворот. Какая-то глупая игра в тускловатом свете белой настенной лампы, среди кипарисовых масок, атласных тканей и разобранных «костей». Лив никогда не бывал таким… любящим? И таким упрямым. Освобождается от очередной попытки поймать его за руку. Поднимает отобранные из вороха джинсы, надевает, попеременно прыгая на одной ноге, шнурует стоптанные кеды, плотно, крепко. Приходится застегиваться тоже, искать смятую майку Тоси, откладывая нежные поцелуи постфактум до ржавой развалюхи. — Куда? — Лив вытаскивает футболку. Волчьи мышцы перекатываются. — К Эшу, — с ремнем приходится повозиться, потому что в руках обычная слабость. — Зачем? Кейт поднимает на него глаза. Это странный вопрос. Вопрос, который невозможно услышать от бионта или от моноструктуры, свято верящей, что она бионт. Лив заскальзывает в футболку, перехватывает ее край, чтобы потянуть вниз. Он неестественно спокоен. Тик-тик-тик. Тикает часовой механизм. По позвоночнику вверх к затылку поднимается кубик льда. Пальцы сводит судорогой. Нельзя отвечать «потому что я так сказал». Тик-тик-тик. Живот холодеет тоже. Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. И Кейт сглатывает, чувствуя, как колючая проволока входит в горло, и резво до ста подскакивает пульс: — Ты хотел поиграть. — Нет. — Хотел. Просто не помнишь. Не опуская футболку, Лив разглядывает гладкую маску сэмимару на деревянном полу рядом с металлическим каркасом. Он безусловно знает ее смысл. Слепой юноша. — Я многое не помню, да, Кейт? — голос холоден и сух, словно ветер зимней пустыни, Лив переводит взгляд с маски на свой живот, вместо того, чтобы дернуть футболку вниз, надавливает подушечкой указательного пальца на гладкие края кратера — пулевого отверстия. — Тысяча футов. Будем считать, что не попал. Единственным вариантом было — в голову. Но он этого не знал. С таким ранением тысяча футов для меня ничто. Только полный рот крови. Нет-нет-нет. Под коленные чашечки входят стальные штыри. Паника накатывает горячей волной. Полный рот крови сейчас у Кейта. Черное зазеркалье ждет свою Алису двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Этого дракона не победить. Циклы наслаиваются и ускоряются. Игре всегда приходит конец. Нет-нет-нет. Только не сейчас. — Тебе приснилось, Лив. Обведенная тушью ради сценического образа бровь изгибается. Эта эмоция не бонус для хозяина. Она — настоящая. О таком он не слышал: — Бионтам снятся сны? — Иногда, — Кейт врет, потому что сны им не снятся, не предусмотрено программой, невозможно. Он снова сглатывает, резкую горечь выпитого внизу саке, оставшуюся на основании языка, поднимается с футона.  — Идем! — Кивает на кратер. — Сборочный брак. Пылинка. Неправильный генезис тканей. — Это М-29, бронебойная снайперская винтовка, калибр пятьдесят, — Лив одергивает футболку, смотрит, не на просительно протянутую руку, пожалуйста, идем со мной, из беловатых сумерек вглядывается в глаза, и Кейт знает этот вопрос наизусть, залил бы уши воском, чтобы не слышать: — Кто я? «Хренов сукин сын, который всегда возвращается к истоку. Мой самый продолжительный оргазм. Человек, без которого мне нет жизни». — Ты мой бионт, — Кейт движется в противоход, перекрыть единственную дверь из коморки, глупо, что он может сделать, вырубающие наемников приемы борьбы записаны в базис, они рефлекторны, подкреплены самым мощным биологическим инстинктом — инстинктом самосохранения, Лив сломает ему позвоночник, отправит в нокдаун без труда. Не факт, что даже Хатору смог бы его остановить. Но здесь они один на один, и шансов у Кейта нет в принципе, только властная твердость в голосе: — Ты идешь со мной. Это приказ. — Сколько меня еще будет тянуть к тебе? — Лив смотрит на свою руку, сжимает и разжимает пальцы: растопыренная пятерня — шар кулака. — Нам нужно к Эшу. — Снова стереть мне память? — Нет! — признать, что «снова» лучше, чем признать, что он сейчас уйдет, и Кейт не сможет его остановить. Правду, правду и ничего, кроме правды. Нельзя говорить о Сеймуре, они близки и эти привязанности над базисом. — Кто-то снял нас вчера в «Плазе», запись у Као Борга. Ты — бионт, — колючая проволока рвет глотку не хуже, чем пуля пятидесятого калибра легкие, — если Као передаст запись в суды, они сотрут нас в порошок. Мне нужно время, чтобы вывезти тебя из Токио. Я прошу, пожалуйста… Он слушает, наклонив голову, вдруг перебивает с улыбкой, от которой у Кейта холодеет живот: — Ему понравилось? Као? Не знал, что выбрать. Ты был так трогателен. Нечем дышать. Деревянный пол ныряет под ногами. Маски расплываются перед глазами. Слепой юноша. Им обоим впору ее носить. Ответ на вопрос — кто. Белый бог протестующего Лас-Вегаса, легендарный Широ научил его многому. Он был терпеливым и талантливым учеником. Не так ли, Кейт? Нечем дышать. Горло сдавливает. — Что же ты сделал, Лив? Что же ты сделал? — горечь невыносима. Она пронизывает насквозь. — Гарантировал себе свободу, — Лив подбирается. К хищному броску. — Прости. Не мог отказать себе в последний раз. Передай Эшу, что он действительно крут. Я знаю, как сильно он тебя любит. Лестница двоится и расплывается. В горле тошнота. Кейт прислоняется к стене. Сползает по ней вниз. Белые лица выплывают из темноты. Блестящие пузырьки воздуха с черного дна. Нужно подниматься. Голова гудит, словно ударенный колокол. Асфиксия. Блэкаут. Сломать ребра не до конца. Задушить не до конца. В нефтяных волнах прилива. В этом он мастер. И Червь здесь ни при чем. Нужно подниматься. Обойти квартал. Четыре. Весь чертов город, если потребуется. У Лива нет никаких идентификаторов личности. Ни одной йены. Эш будет мониторить полицейские базы. Кейт сам будет. Он найдет. Тошнит. Коридор качается. Испуганная бабочка в золотом кимоно наклоняется над ним, щебечет что-то паникующее по-японски. Кейт отгоняет ее рукой. Цедит слюной сквозь зубы, потому что они не размыкаются: — Все окей. Сейчас пройдет. Не пройдет. В животе словно длинная игла. Колет при малейшем движении. В горле — немой вой. Не найдет. Не в Нео-Токио. Со знаниями Сеймура в этом городе Лив такая же невидимка, как главный фантом Вавилона — Широ. Нужно подниматься. Нужно обойти четыре квартала. Нужно. Нужно… Он сидит на белом шезлонге. Вилла ярко освещена. Четырехгранная бутылка мексиканской водки и широкостенный стакан стоят рядом с закутанным в потертый клошарский плащ бедром. Голубые блики от воды бассейна прыгают по его белому бесстрастному лицу. Кейт садится на плитку у его ног, прижимается щекой к пыльной джинсе на лодыжке. Сеймур звякает горлышком бутылки по круглой кромке. Водка утробно булькает. Вода в бассейне рябится короткими волнами. На плитке — белые пятна света. Сеймур втискивает стакан в руку Кейта, крепко сжимает пальцы вокруг стенок: — Пей. Умаялся, заинька, выяснять, какой я плохой? Как там на Плоскости? У канала? Свежо? Зубы стучат о стеклянную кромку. Водка падает в пустой желудок огненным шаром. Кейт снова прижимается к пыльной джинсе щекой. — Ты знал? Сеймур смотрит на переливающуюся воду в бассейне. Молчит. Отвечает: — Предположим. Будь он проклят. Будь он десять раз проклят. Но Кейт слишком устал. Тычется в лодыжку лбом: — В этом нет никакой логики. — В этом бездна логики, малыш, — Сеймур вытаскивает стакан из его руки, наполняет снова, передает. — Иерархия. Ее он понимает. Над тобой только Као, Хозяин и Бог. Но про Хозяина и Бога он не знает. Остается Као. Бездна логики, малыш. — Я бы дал ему свободу. — Ну, — алебастровая маска трескается, смех похож на шорох сухих листьев в аллее токийского парка, — никогда. Пей. Водка плещется во рту. Жалость к самому себе невыносима. — Почему? Сеймур снова молчит. Подбирает полы ветхого плаща. Вынимает пустой стакан из руки Кейта, наливает себе, долго смакует глоток на языке. — В шестьдесят седьмом «Ворм» сдал его в аренду армии для внедрения в террористически группу. Похищения, пытки, казни. Он прожил с ними в горах два года. Его целью были два охраняемых лидера. Убрать их и уйти на возвратную базу. Если с первым — получилось бы, то со вторым — вероятности ноль. Он перебил всю группу. Человек двести. Без единого выстрела. Парой ножей. За одну ночь. Дьявольскую ночь, возможно. Положил весь штаб на возвратной базе. Оставил им всего два слова в качестве объяснения. Game over, — блики прыгают по бассейну, водка накрывает душным одеялом, так, что загораются щеки. — Его законсервировали не потому, что «Ворм» свернул программу. Ворм свернул программу, потому что он вышел из-под контроля, Кейт. — Ты найдешь его, Сеймур? — Зачем? — Остановить. Эш перекодирует снова. Пожалуйста. — Почему ты никогда не слышишь меня? — Сеймур ласково ерошит ему волосы, вздыхает — шорох сухой листвы. — Однажды я сказал, что ты будешь самым счастливым человеком на свете, если останешься с ней. Но ты меня не услышал. Кейт снова пьяно тычется в лодыжку лбом, бьется головой в невидимую стену, раскачивается, как китайский болванчик, в горле все тот же немой вой: — Если первой его найдет Ши, ты знаешь, что будет. Если мы не найдем его быстро, ты знаешь, что будет. Листва шуршит снова. Белая легенда Намба смеется: — Ничего. Ничего не будет. Я рассказал тебе суть, и ты не понял. Если бы ты был мной, ты бы искал татуировки. Ни военные, ни банды таких не делали. Миссия Красного Креста. Пять лет в Цимине. Джейк Лин. Учил больных детишек читать и писать. Он давно остановился, Кейт. Game over. — Пожалуйста. — Пей, — Сеймур передает стакан, смотрит на бассейн. — Я не бог. Его найдет Ши. Это неизбежно, — он молчит, усмехается: — Гребаный мир. И мы в нем. Знаешь, я ведь любил ее больше жизни. Как и ты думал, что открою тайну и верну ее. Я смирился. Мы должны терять. Пей, Кейт. Завтра будет новый день.