Система

Сразу за рощицей из бамбуковых жердей завихряется разбитая на отдельные группки очередь местных любителей эротических представлений и искателей приключений за свой и чужой счет. Амбалоподобный Гору сортирует ее на платежноспособных и недостойных у нашпигованных камерами слежения металлических ворот. Нервные балерины из «Хай Скул» пронзительно визжат. Бонза с ангелическим бионтом на привязи высасывает легкую курительную смесь из длинного мундштука. Брыластые кане-корсо рвутся с поводков. Голограммки всплывают над коммуникаторами иероглифическими письменами. Коктейль лиц и тел вбирает в себя все расы и все причуды, которые только могут воплотить официальные производители и Намб. До фасада отсюда далеко, но публика пестрит истинным разнообразием мультикультурной столицы. «Черри Ред» каждую ночь устраивает многофигурные шоу для ценителей «весенних картинок», пионовых фонарей и вееров. Приватные танцы, расслабляющие массажи и чайные церемонии продаются отдельно и стоят дороже. Спектр услуг зависит от циферок на платежных картах. Инкогнито статусных гостей если не гарантируется, то предполагается. Журналистов на тесной улочке немного. Гору вылавливает и почти вежливо разворачивает профессиональные камеры на входе, коммы в целях конфиденциальности сдаются на хранение под цифровыми метками, как только входящий получает на запястье флуоресцентный штрих-код. Очередь сдержанно волнуется из-за ограниченности мест, миролюбиво переговаривается в предвкушении и всячески позиционирует себя. На легком сквозняке ярко-вишневые бумажные фонари покачиваются над глянцевым морем волос. Их свет окрашивает волны полупрозрачного газа тканей во все возможные оттенки розового и отражается на металлических поверхностях массивных браслетов, словно лазерный блик. Кейт сворачивает в крытую галерею, ведущую к традиционному зимнему садику с дорожками из искусственно состаренных камней. Минует череду прилепленных друг к другу терм, где ароматическими солями и гладкими телами купальщиц гости нередко снимают вызванное слишком откровенными танцами напряжение. Поворачивает еще раз, в кирпичный застенок-тупик со створчатыми мусорными контейнерами и гнилыми запахами сырой опилочной трухи. Обычное занятие Хатору — отражать мощным полированным затылком тусклый зеленоватый свет одинокой лампы над служебным входом, пялиться в комм, настроенный на спортивный канал, и гонять покуривающих душистые гербарии бабочек Сёдзе. Морщины на лбу идентичны складкам на шее под затылком. Рост великанский. Черты грубые, словно вырубленные наспех из камня. Гора горой. Как бывший профессиональный борец Хатору, пожалуй, устрашающ, потому что играючи может свернуть Кейта в булинь, но по-настоящему характер у него мягкий и покладистый. У всех разрешенных бионтов он такой. Степень любви к владельцу у неразрешенных — сильно варьируется. — Господин Маттиас? — Хатору недоверчиво сморщивает лоб еще сильней, и ощущение такое, что по горе проходит дрожь землетрясения. Система распознавания лиц спроектирована в бывшей военной дочке «Хай», вероятность ее ошибки — ноль целых ноль десятых, поэтому демонстрация забавных эмоций — скромный бонус исключительно для Кейта. — Пришлось одеться иначе, — директор «Фарма» снимает и капюшон, и кепку, приглаживает растрепанные волосы движением ладони. — Впустишь меня, Хатору? И боссу не нужно говорить, что я здесь. На подвальных аренах техно-боев антропоморфов против годзилл — высокие ставки и никаких правил. Плазменная горелка четвертует бывшего профессионального борца на раз-два. Приходится попотеть, чтобы вернуть его в форму, потому что в Намбе нет производственных мощностей дочерних компаний «Эйч Кей». Но Кейту нравится модифицировать устаревший каркас на коленке, проектируя физику на экране комма среди коробок из-под рисовых шариков и тофу. Несмотря на назойливость фонтанирующего советами Эша, он — влюбленный мальчишка, которому не терпится узнать — сомнёт ли собранный скелет очередную боевую химеру или бесславно падет. Азарт разжигается до тех пор, пока Мартышки на корню не пресекают его честолюбивые мечты. Дай сестрам хоть немного воли, они и боевую химеру воспитают в розовых соплях, а могучего бойца превратят в сюсюкающую няньку для детей. Кейт — «изверг, бесчувственная, тестостероновая скотина, которой только и нужно для его скотского счастья либо трахать, либо крушить». От этого немного досадно и смешно, но Хатору приходится подарить Сёдзе в рамках тех услуг, которые директор «Фарма» оказывает. С маленькой поправкой. Бионт, когда-то созданный только для того, чтобы быть расколошмаченным на арене, хорошо помнит, кто именно дает ему вторую жизнь. Что они чувствуют, о чем думают — Кейт знает. Всё зависит от функционала. Реакции на физико-химических уровнях жестко встроены в модель. Всегда покорные, всегда счастливые рабы. И нет у них никакой индивидуальности. И нет у них никакой «души». Искусственные игрушки для игрушек эволюционных. Поэтому разделять истеричный визг правозащитников и поддерживать последние законы — не его стиль. Что чувствует Лив? О чем он думает? Кейт полжизни бы отдал, чтобы узнать. Целую жизнь. Ментальные проекции, сделанные на разных фазах со всех участков коры и раз за разом прокатываемые на симуляторах «Фарма», не способны дать однозначного ответа. Центры удовольствия, страха, тревоги, привязанности — загадка. Чтобы добраться до полной картины, открыть коробочку с секретами, разъять код на элементарные частицы, нужна Ши. Ее размах. Без богини несобираемый паззл завораживает и затягивает в себя сильнее, чем любая виртуальная рубка — торчков Эша. Дело в Кейте. Он не может отстраниться. Не может трезво посмотреть со стороны. Исключить из анализа самого себя. Собственную жажду полного обладания. Джун права: аж руки трясутся. И разве это не улыбка бога: из огромного поля живых и готовых отвечать взаимностью — страстно желать взаимности от военной модели «Ворм Текс»? Он хуже извратов с Плоскости, покупающих бионтов, чтобы их изуродовать. Хуже тихих владельцев-хикки, придирчиво выбирающих себе покорных спутников на всю жизнь. У их любимых игрушек изначально нет никакого выбора. В тесном коротком коридорчике Кейт вспугивают целующуюся парочку. Разогретая афродизиаками Джина скользит по нему невидящим взглядом, возвращается к сочным губам подружки — уведенной из общей гримерки бабочки кордебалета, на сто процентов пластиковому бионту с белой кожей и маленькой острой грудью. Модели, созданной, чтобы танцевать. Голос шоу-стартера из гулкого зала за коридорчиком дробяще звучит в мощный микрофон, значит, разогрев уже закончился, и у Кейта есть все шансы перехватить Лива на лестнице. Парочка за спиной издаёт сладострастный стон, Джина добирается до тела, и нужно будет вспомнить об этом через пару дней, когда медиа-дива ляжет на запланированную пластику в «Фарме». Фасад Плоскости предлагает ей атлетических Аполлонов и юных Давидов, она снисходительно позирует камерам журналистов в их окружении, но любит балетных девочек-бионтов определенного сорта — лучше, проще и верней. В кругах медиа-элиты Нео-Токио все знают всех, и Кейту нужны пять суток, чтобы эти круги безопасно покинуть. Почти. Дальше никакой безопасности не будет. Потому что «Эйч Кей» способна превратить его жизнь в ад. Но сейчас будущее не столь важно. Вместе со стайкой выпорхнувших со стороны обслуживающих бабочек, он выходит в затемненный главный зал. Белые лица наплывают из горячего сумрака, словно парящие маски страшных преданий, и снова растворяются в темноте. Узорчатое кимоно под пучком волос с цветами и гребнями кланяется и протягивает поднос с крошечными пиалами. Главная сцена подсвечена потусторонним синим фонарем, мониторы транслируют начавшееся шоу в сдавленной темноте. Во взятой наугад пиале что-то невыносимо горькое, обжигает основание языка. Сердце вязнет, бьется в грудной клетке тише, улыбка дотрагивается до уголков губ: есть минуты абсолютного блаженства, ощущения всемогущества, распахнутых крыльев за спиной, и есть минуты отчаяния и жалящей тоски, когда он ускользает, и нет ничего, что смогло бы вернуть. Кейт знает его татуировки губами, все вместе и каждую по отдельности: вьющиеся языки пламени, закрученных в борьбе драконов на спине, сплетенные и перевитые узоры. Из маленькой зоны под вишневыми бумажными фонариками-колокольчиками Лив щурится в темноту. Под распахнутым белым хаппи грудь блестит от пота, в руке грубая маска из японского кипариса, на скулах — атласно-лиловые звездочки, волосы кажутся мокрыми. Анализаторы «Фарма» не лгут — он чувствует свое собранное, хищное тело, как никто другой. Пилообразные всплески долгого эха, когда Кейт в него входит. Вкусовые ощущения — задыхающийся поцелуй. Он чувствует боль. Под ребрами затянувшаяся воронка старого шрама. Снайперская винтовка. Пятидесятый калибр. Но у Лива девять жизней. Как у кошки. Больше. Конечно, больше. Кейт сам знает, как улыбается, когда смотрит на него. Гордо. Завороженно. Покоренно. Это всегда так. В первые минуты всё прочее выходит из фокуса. Остается только Лив. Центральный остров на карте сокровищ — ее отмеченная заветным крестиком часть, и Кейт — корсар, безумно жаждущий спрятанного золота. Любовь? Глупое чувство для подростков и токийских слезливых мелодрам? Нет. Обретенность. Собственная завершенность. «Ворм» создал их обоих, слишком много лет назад, и почему Карла — не права? Кейт и в самом деле искал его всю свою жизнь — край ночи, первый миг рассвета после того, как тусклое, затянутое белесым туманом с моря солнце монетой опустилось на дно. Как давно это было? Только Сеймур один и знает, потому что в тот закат он потерял больше, чем Кейт. Око за око? Даже такой платы ему будет мало. Но время еще есть. Ошибка Сеймура в том, что он слишком долго проповедовал смирение и научился непостижимому — умению терпеливо ждать. Терпеливо ждать Кейт не умеет. Оставляет кепку Тоси на новом подплывшем подносе, вновь приглаживает волосы. Заслужил за все свои вечерние мучения немного любви, глупого чувства для подростков и токийских слезливых мелодрам? Он лавирует через возникающие из сумрака маски, идет вдоль подковы освещенных вишневыми лампами-светлячками столов, мимо стартовавшего шоу к подножию служебной лестницы, к самому себе. Эта двойная рокировка, игра бионта в живую шлюху, и то, с каким мастерством Лив в нее играет, Кейта завораживает. Имитатор. Джокер. Карта, которая может стать любой другой. Время поапплодировать «Червю»? Для живого внедренного игрока обязательно придет пора сомнений, психологической дезориентации, какая из воюющих сторон действительно его. Где свет и где тьма? Где правда и где ложь? Кого он на самом деле предаст, если выполнит задачу и если ее не выполнит? Эмоции, чувства, симпатии, антипатии, страхи, радости, всё это человеческое, слишком человеческое — ржавые звенья в приковавшей цепи. У машины убийства таких слабостей нет. Кейту до нытья в деснах хочется понимать, что чувствует Лив. Атласные звездочки мерцают на острых скулах, влажная пленка блестит на груди, из-за нее кожа кажется ледяной, волосы пахнут гелем — едва уловимый эвкалиптовый аромат. Кейт подходит со спины, касается затылка носом, медленным и широким движением ладоней скользит по гладким рукавам хаппи, переплетает пальцы, шепчет в ухо: — Потанцуешь для меня? Один на один? Веки вздрагивают. Зрачки сужаются в точку. Рот наполняется слюной. Занесенные в память рефлексы, немедленный выброс адреналина, гормональный всплеск — сладкая вишенка на торте, вкус которой максимизируется базисом, усиливается в десятки раз. Если до его «души» Кейту не добраться, то до тела — за один щелчок. То, за что Джун не может простить. Будь Лив средневековым монахом, верно, бичевал бы себя неистово, каясь за настигающую его греховную страсть, узконаправленный блуд. Будь Кейт средневековым суккубом, не перестал бы являться ему по ночам. Выше сил. До тех пор, пока базис сражается с фантомами ненастоящей памяти, накрывает обоих. Тем, что Тоси назвал бы хлестким словечком Lust. Именно в этом случае Кейту больше нравится obsession. С ночного прилива — не меняющаяся величина, звериная алчность, одно задержанное дыхание на двоих. Лив стискивает пальцы. До боли. Ноздри раздуваются. Запахи Токио для него прозрачны, зрение кошачье, но голос упрям, несмотря на то, что тело льнет, прошивается ознобом с головы до пят: — Исчезни. Своим видом ты сбиваешь мне цену. Нобунага уже заплатил за приват. — Что ты собираешься с ним делать? — Кейт смеется, за подбородок поворачивает его голову, потому что алчно поцеловать — самое актуальное, не вытерпеть без. — Срубить двадцатку. Ты мне не платишь, — глаза завораживают, в сумеречном свете — до невыразимой глубины прозрачные. Полнолуние. Целовать уже необходимость. Почувствовать его на вкус. — Проблемы, Рюи? — сломанный нос над квадратной челюстью выплывает в пятно вишневого цвета из темноты, персональная, присматривающая охрана, и Кейт лично много платит этому плоскому почтовому ящику, отвечает за подопечного: — Все нормально, Масаши, — ждет, когда с мириадами извиняющихся традиционных поклонов сломанный нос снова растворится в темноте, сглатывает желание прижать Лива к гладкой панели стены, здесь и сейчас взять свое. — Где твоя одежда? Мы должны уйти.