Do not crucify me

Чан, конечно, не святой, но переебать кому-нибудь кадилом во имя Отца, Сына и иже с ними он очень даже может. На повестке дня у него на примете Феликс, который нихуёво так напрашивается. Если это рыжее бессовестное чмо действительно не имеет души, то становится понятно, почему он так старательно пытается вытрясти её из Чана. Феликс как по часам сидит в исповедальной кабинке и - Бан готов поклясться на Библии - нагло лыбится. — Отец, — тянет он в очередной раз, и в голосе его ни капли раскаяния, — я согрешил. — Расскажи мне, сын мой, — Чан скала. Примерно на ней же его сейчас распнут, but you can’t crucify me, because i’m not Jesus*, и жить становится самую малость спокойнее. — Понимаете, отец, есть человек, которого мне хочется разложить на любой горизонтальной поверхности и долго с оттяжкой трахать. Проблема в том, что этот человек сейчас сидит за стенкой и топит в себе желание искупать меня в святой воде, — Феликс шмыгает носом, его низкий голос становится гулким, как будто он вот-вот расплачется. — Я знаю, что это смертный грех, отец — под конец он начинает всхлипывать. Чан ему почти верит. — ...но у меня всегда было плохо с математикой, — «почти» было вполне себе уместным. Чан всё ещё хочет переебать ему кадилом, но вместо этого просовывает в дырку в перегородке купленную накануне искусственную вагину и, перекрестив её, уходит. Феликс пялится на ЭТО квадратными глазами и внезапно разражается громким смехом. Звук гулко отскакивает от стен и исчезает где-то под выбеленным потолком купола. — Вы намекаете на тройничок, а, отец? Его довольная морда высовывается из кабинки. — Я намекаю на то, что это - единственное, что ты будешь трахать, — кидает Чан, не останавливаясь, и скрывается. Где-то. Феликс, повинуясь инстинкту естествоиспытателя, следует за ним. Но секундой позже он с трудом давит желание последовать инстинкту самосохранения и умыть отсюда руки, ибо дверь громко хлопает и он оказывается в полнейшей темноте. Его ненавязчиво щипают за ягодицу. Щёлкает выключатель, и старая лампочка накаливания тихонько потрескивает, вылавливая своим светом очертания небольшой комнаты. На лицо Чана падают тени, обостряют и без этого выразительные черты лица, и краем мысли Феликс ловит себя на том, что сравнивает его с Дьяволом. Чан хитро улыбается. До Гонконга он не доведёт, но до райских кущ - вполне себе. Ещё может до нервного срыва, но это уже другая история. Или нет. Феликс зажмуривается, когда Чан наклонятся к нему. Но его лишь чмокают в нос и тихо смеются в ответ на возмущённое «эээй». В следующий момент он сдавленно охает, ибо когда тебя крепко сжимают там и кусают за ухо, делать что-либо в принципе становится весьма проблематично. Феликсу крепко сжимают бока, лезут горячими пальцами под рубашку, вырисовывают неведомые тропы большими пальцами, заласкивают соски и с энтузиазмом вылизывают шею. Он теряется во всём этом, тонет, попросту не выдерживает; слишком много, слишком. Полукруги, дуги и восьмёрки ожогами ложатся на чувствительную кожу, херачат по нервам, заставляют откинуть голову и тихо скулить. В низу живота тянет, вяжет, полыхает. Чан похрустывает его ключицами на закуску, прикусывает кадык и прижимается, наконец, к губам. Феликс сползает по стеночке и совершенно не целомудренно стонет. Чан подхватывает его под ягодицы, мнёт их, и резко тянет вверх, заставляя обхватить себя ногами за талию. Феликс выдыхает шумно и трётся, доселе идеально выглаженная ряса безбожно сминается. Широкая ладонь оглаживает поясницу; пальцы пробираются за кромку трусов и скользят по копчику. И это всё. Вообще потолок. Его выгибает дугой и мелко колотит. Феликс понимает, что в Аду ему гореть очень долго, но если запечатать соски воском церковных свечей, то, возможно, пронесёт.