Саня. Шаги по краю

С того дня Жека стал часто наведываться к Сане в палату. Сестра действительно пожаловалась доктору, и на улицу ему строго-настрого выходить запретили. Гулять на больничной территории разрешалось только с родителями во время свиданий, да и то недолго. Иногда, если не проводился сеанс химиотерапии, Жека заходил перед обедом после лечебных процедур, толкая рядом штатив с капельницей. Прозрачный проводок тянулся сверху от пластиковой бутылки к сгибу правой руки и там, закреплённый от запястья широким бинтом, скрывался под полосками пластыря. Целебный препарат по капле перетекал в больную кровь Жеки, подкрепляя силы поражённого недугом организма и помогая его хозяину дождаться донора. Жека жил в пригороде в небольшом посёлке Мокино, рядом с железнодорожной станцией. Кроме него в семье росло ещё двое детей — он старший. Не сказать, что их семья была бедной — родители работали на железной дороге, держали хозяйство, но таких денег, чтобы увезти сына в заграничную клинику, у них не было. Жеке обещали сделать операцию по пересадке костного мозга здесь, а пока поддерживали химиотерапией и лекарствами. Искали донора, но он никак не находился… Но Жека не унывал, терпеливо, как, впрочем, и все больные ребята, дожидался прихода своей удачи. Саня, пройдя до полудня, как и Жека, лечебные процедуры, с нетерпением поглядывал на дверь: ждал, когда погромыхивая вкатится пластиковая конструкция на колёсиках, а за ней покажется улыбающаяся хитроватая физиономия друга. Они усаживались на диванчик и играли в компьютерные игры, незаметно опустошая вазу с фруктами, смотрели смешные видео на Ютубе, хохоча на всю палату, американские фильмы. Жека каждый раз сам выбирал какой-нибудь боевик или детектив и всякий раз удивлялся, что Саня о том или другом фильме даже не слышал. Смотрел на него поражённо, широко раскрыв свои глаза-буравчики, как на инопланетянина. Жека был интересным рассказчиком. Много рассказывал о семье и о своей жизни до болезни. Его отец работал машинистом локомотива, а мама — начальником поезда. Когда выходные родителей совпадали, они семьёй выезжали в лес или на речку. Жарили шашлыки, удили рыбу, купались, играли в волейбол. Младшие строили крепости из песка, соревнуясь в мастерстве и изобретательности. Как правило, победителей не было: оба в награду за упорство и неуёмную фантазию получали по ломтю хлеба и шпажке вкуснейшего шашлыка, что тут же «приговаривалось» у стен неприступных замков и рвов, заполненных речной водой с помощью пластиковой бутылки. В лес ездили по грибы и по ягоду, и просто побродить, подышать ни с чем не сравнимым «лесным духом», пособирать черёмухи, чтобы наготовить на зиму «кручёнку» с сахаром для сладких пирогов. Зимой катались на лыжах. В Саниной жизни ничего такого никогда не было: ни грибов, ни ягод, ни отдыха на речке с рыбалкой и шашлыками, ни зимних прогулок. Жекина жизнь казалась ему просто невероятной — волшебным праздником. Если бы он только мог хоть на один день очутиться в той, недоступной ему счастливой жизни! Но это была только мечта, глупая и несбыточная. Иногда летом они семьёй выезжали на море. Но и там Саня предпочитал проводить время в одиночку. Он чересчур утомлялся, если родители дольше обычного находились рядом. Ему нравилось, чтобы никто не мешал и не лез с разговорами, докучая дежурными расспросами, типа: «Чем занимаешься?» — или: «Чем ты сегодня занимался, пока нас не было?» Он всегда занимался одним и тем же: играл в компьютерные игры или читал что-нибудь в интернете, сидя в шезлонге у бассейна, если не было чересчур жарко, или ходил вдоль берега, выискивая в песке ракушки. Но на море он ездил нечасто. Родители предпочитали отдых в какой-нибудь экзотической стране в зимнее время и без Сани, дабы не отрывать мальчика от учёбы, оставляя его на попечение воспитателя. Летом же обычно снимался дом на другой стороне реки в коттеджном посёлке посреди соснового бора, там и проводил Саня летние каникулы. Воспоминания о тех днях были блеклые и быстро стирались из памяти, как что-то несущественное, оставляя только грустный осадок. Если ты всегда один, то совсем неважно, где ты находишься — у себя в комнате, или в номере дорогого отеля, или за высоким забором, отделяющим тебя от леса и… от настоящей жизни. В центре посёлка размещалась зона отдыха с торговым комплексом, кафе и спуском на обширный пляж, но одному туда ходить строго запрещалось, а гулять с родителями было скучно. Они всегда вели между собой неинтересные ему беседы, а то и попросту негромко переругивались, не обращая на Саню никакого внимания. Главное, чтобы никуда не отходил и оставался в поле зрения. К ним через каждые три дня приезжала домработница: привозила чистое бельё, убирала дом, готовила еду на несколько дней, и вечером отец отвозил её назад, оставаясь ночевать в городской квартире. Когда Саня смотрел на шумные компании отдыхающих, на то, как они вместе плескались в речке, смеялись, о чём-то громко разговаривали, перебивая друг друга, или, сидя в кафе за соседними столиками, что-то весело обсуждали, у него щемило сердце: он завидовал их беззаботному веселью. Как бы он хотел оказаться в кругу этих жизнерадостных людей! Быть свободным, как они, никого не стесняясь смело поддерживать разговор, так же заливисто хохотать вместе со всеми. Хотел и… пугался своих мыслей. Это было невозможно, потому что он не умел ни знакомиться, ни общаться, ни веселиться. В школе он ни с кем не сближался: одноклассники пугали своим шумом, дикими выходками, язвительными насмешками в его сторону. Они, в свою очередь, принимали его застенчивость за высокомерие и не стремились с ним подружиться. Однажды Саню избили. После окончания последнего урока (это была физкультура) в раздевалке спортзала устроили ему «тёмную». Подошли сзади, скрутили руки, ударили чем-то тяжёлым и, натянув на голову его же пиджак, повалили на пол. Молча били ногами. Саня был настолько ошеломлён и напуган, что даже не сопротивлялся, только глухо вскрикивал на каждый удар. Когда он уже перестал подавать признаки жизни, мучители тихо сбежали, оставив его лежать в темноте на холодном кафельном полу. Его нашла школьная техничка, пришедшая вечером убирать спортзал. Отец не стал устраивать разборки в школе, это был не его уровень. Он позвонил кому-то «наверх», и по указанию «свыше» в школу была направлена комиссия из областного отдела образования вкупе с инспектором ОПДН*, и малолетних преступников быстро выявили. Директора, классного руководителя и физрука уволили по определённой статье, мальчишек, избивших Саню, отправили в спецшколу для трудных подростков. Ещё двоих, которые оказались зачинщиками, но сами в избиении не участвовали, исключили из школы и поставили на учёт в отдел полиции по делам несовершеннолетних. Саня же ничего этого не знал, отец запретил его допрашивать. Он в это время лежал в городском отделении травматологии с двумя сломанными рёбрами, ушибами по всему телу и сотрясением мозга средней тяжести. Физические травмы ему вылечили, а о психологическом аспекте никто не озаботился. Это было ещё в седьмом классе. Больше его не трогали, а в классе он стал «невидимкой»: его попросту не замечали, как будто его и вовсе не существовало. Саня в одиночку преодолевал полученную психологическую травму, в одиночку переживал обиду и несправедливость, давящее на него отчуждение одноклассников, став из-за этого ещё более замкнутым и неразговорчивым. А потом он заболел, и его без того сложная жизнь превратилась в не проходящий кошмар. Жека перевернул Санину жизнь. Это был вихрь, свежий воздух — каждодневная, ежечасная, ежеминутная радость: у него появился самый настоящий друг. Самый лучший друг на свете! Саня просыпался утром, и первой мыслью было: «Жека!» И его жизнь сразу наполнялась смыслом, радостным ожиданием, жутким восторгом от того, что он теперь не один, он нужен, он важен, с ним хотят общаться. Это было так необычно, так здорово, что хотелось обнять весь мир, петь, смеяться, шутить, делать для всех что-то приятное. Вот только ничего этого — ни петь, ни делать приятное, ни, тем более, шутить, он не умел… один. Для всего этого ему был нужен Жека. Он этому только учился. Учился у Жеки. А рядом с ним всё казалось так просто — и шутить, и говорить разные глупости, не боясь, что в ответ скажут: «Что за чушь ты несёшь?» — наоборот, будут вместе с тобой хохотать до одурения над этими глупостями. И они уже и не будут казаться такими глупыми — эти самые глупости. И это, пожалуй, в их дружбе было самое важное! Его ПОНИМАЛИ, его ПРИНИМАЛИ таким, какой он есть, его ПОДДЕРЖИВАЛИ во всём, он был ИНТЕРЕСЕН, его СЛУШАЛИ! Санина самооценка поднималась всё выше и выше с каждым прожитым днём, взлетая до самых небес! Он уже не отводил взгляд, когда с ним разговаривали, не волновался, когда о чём-то спрашивали, а спокойно и даже иногда с улыбкой отвечал на вопросы, не ограничиваясь односложным: «да», «нет», «спасибо». Напротив, он всё чаще ловил себя на желании «поболтать», на улыбку ответить улыбкой. Он стал верить доброжелательным взглядам. А раньше ему казалось, нет, не казалось — он был уверен, что доброжелательное отношение к нему посторонних — это обычная равнодушная, сухая вежливость и не более того. И он отвечал так же — холодно-вежливо. Такое общение с людьми в его прежней жизни — до Жеки, было нормой. Жека всё чаще вытаскивал Саню после дневного сна в «отдыхалку», где собирались немногочисленные «ходячие». Саня как-то быстро вошёл в «больничный» коллектив. В детской онкологии лежали ребята разных возрастов и с разными заболеваниями под общим страшным названием «рак». О своих болезнях говорить было не принято, но все всё знали друг о друге: кто сколько уже лежит, чем болен, какие проходит процедуры, насколько тяжела степень заболевания и какова вероятность полного излечения. И все без исключения желали одного — вылечиться и свято верили в выздоровление. Но дни шли, и кто-то «исчезал» из их маленькой «ходячей» компании. Сначала его переводили на «постельный режим», а потом увозили в «синий бокс». Самое удивительное для Сани было то, что к этому относились спокойно, даже буднично. И это было страшно! Жека ещё раньше рассказал Сане о существовании «синего бокса». Время от времени кого-то из-за резкого ухудшения состояния переводили с их поста в отделение интенсивной терапии — реанимационный блок, прозываемый между больными «синим боксом». Назад оттуда никто не возвращался. Кого-то готовили к операции, затем оперировали и отправляли в другое отделение терапии — послеоперационное. Но таких ребят были единицы. Чаще же это означало неотвратимый исход — смерть. А к смертям здесь привыкли, как к чему-то обыденному. Место ушедшего занимал другой, и начиналось всё сначала — привыкание к новой жизни, и каждодневная борьба за эту самую жизнь, и… надежда. Надежда на выздоровление.

***

Лето постепенно сходило на нет. Конец августа. Днём ещё припекает солнышко, а под вечер воздух быстро остывает, ветерок, недавно ласкающий теплом, уже холодит: тело под больничной пижамой покрывается гусиной кожей. Деревья ещё сплошь покрыты густой уставшей листвой, но кое-где сквозь зелень виднеются желтеющие проплешины. Трава на газонах ещё зелёная, но под деревьями и вокруг постепенно покрывается опадающей листвой. По воздуху, гонимые ветром, летают серебристые ниточки паутины, заметные только в лучах солнца, но вполне ощутимые, когда попадают на лицо. Утром по ещё спящей земле стелется молочной дымкой туман, и воздух по-осеннему холодный и сырой. Небо — сплошная белая пелена. Начинает накрапывать дождик. И в душе возникает какая-то щемящая непонятная грусть: лето кончилось, осень неотвратимо ступила на порог. Когда долго лежишь в больнице, кажется, что все дни одинаковые. Отличается только картинка за окном и состояние здоровья. Саня только что проснулся и лёжа в постели смотрел в окно, за которым, как сквозь сито, моросил унылый осенний дождик. Было слышно, как дождинки стучатся в стекло, тонкими дорожками стекая вниз. А вчера ещё вовсю светило солнце и даже немного припекало. К Жеке приезжали мама с братьями, и они вместе гуляли в больничном парке. Теперь Жека, когда его навещали из дома, всегда брал с собой Саню. Как правило, это происходило во второй половине дня, ближе к вечеру. Они усаживались на свободную скамейку подальше от центральной площадки, где ходило меньше больничного гуляющего люда, и разговаривали. Мама рассказывала о подготовке младших в школу: что уже купили, а что ещё предстоит купить, о домашних делах: какой собрали урожай овощей, о заготовках на зиму, про разные проделки мальчишек, о том, что ещё нужно сделать в огороде и о прочих вроде бы на первый взгляд незначительных мелочах, которыми наполнена жизнь их семьи. И всё это пересыпалось шутками и добрым смехом. Жека очень внимательно слушал неторопливый рассказ матери, давал советы, живо радовался удачным покупкам, сокрушался, что мама без него делает заготовки и работает в огороде: он всегда был первым помощником в домашних делах. И теперь, подозвав братьев, играющих неподалёку в догонялки, причём их взвизги и смех разносились чуть ли не по всему парку, наказывал им помогать маме: ей одной тяжело справляться с домашним хозяйством. К тому же мать с отцом работали посуточно, и им обоим требовался отдых, особенно отцу. С его напряжённым графиком работы он редко бывал свободен и не всегда мог принять участие в хозяйственных делах, разве что-то отремонтировать-починить да помочь в огороде, когда без мужской силы уже не обойтись. А забот к осени прибавилось, и надо всё успеть: и с огородом, и птичник утеплить до холодов, чтобы куры зимой не мёрзли, и обычные, каждодневные дела никто не отменял: прибрать, сварить, накормить. Да мало ли каких дел нужно переделать, а руки всего две, и зима ждать не будет. Саня молча слушал и впитывал каждое слово об этой незнакомой и малопонятной ему жизни. Мать с сыном, ведя между собой неторопливую беседу, не забывали про Саню. Они на него поглядывали во время разговора, как бы обращаясь и к нему тоже, тем самым давая ощущать себя участником обсуждений, а не просто сторонним наблюдателем. И он, хоть и помалкивал, лишним себя не чувствовал. Напротив, живо реагировал на шутки, смеясь вместе со всеми, принимал близко к сердцу каждодневные немудрёные проблемы и хлопоты обычной сельской семьи. Его интересовало всё. И в душе он желал бы сам окунуться в эти заботы: покопаться в огороде, хотя он даже не представлял, как там «копаются», помочь починить забор на заднем дворе, где мальчишки выломали несколько досок, сделав проход к речке. Жека предлагал на месте «лазейки» установить калитку, чтобы ходить к реке напрямую, а не огибать несколько соседних дворов. И обещал на будущий год сам этим заняться, как только наконец найдётся донор, и ему сделают пересадку, в чём он ни минуты не сомневался. Они вместе провожали гостей до автомобильной стоянки за больничными воротами. Жека на прощанье дарил братьям самодельные игрушки, сплетённые из прозрачных проводков капельницы: либо чёртиков, либо цветочки (их за время свиданий набрался уже целый букет), либо шариковые ручки, оплетённые замысловатым витьём с кисточками на конце. Мальчишки поочерёдно вставали на цыпочки и целовали в щёку наклонившегося к ним Жеку: «Возвращайся поскорей, без тебя скучно!»; «Ты мне робота починить обещал. Помнишь? Ты же уже скоро?» Жека в ответ трепал белобрысые вихры братьев и говорил, что постарается быстрее выздороветь. Мать с затаённой печалью смотрела на своих мальчиков и не торопила, хотя водитель маршрутки уже нетерпеливо начинал поглядывать на нерасторопных пассажиров. Наконец все усаживались в салоне, и пацаны тут же прилипали носами к стеклу, махая на прощанье руками с перепачканными ладошками. Маршрутка скрывалась за поворотом, оставляя позади облачко пыли, и Саня с Жекой возвращались в больничный корпус. — Ну что? До завтра? — остановился Саня на лестничной площадке у входа в отделение. — Завтра у меня химиотерапия. После обеда к тебе приду, смотри не скучай там без меня, — не слишком весело улыбнулся в ответ Жека. Было видно, что он устал: на лбу выступила испарина, глаза не сияли обычным задором, а губы стали белее прежнего. — Ладно. Я, может, сам к тебе загляну. Ты не вставай, полежи лучше. Приду, по ноуту посмотрим чего-нибудь. Идём, я тебя до палаты провожу. Саня уже собрался взяться за ручку двери, как вдруг Жека приблизился и ткнулся в его щёку лёгким, почти неощутимым поцелуем. Саня непроизвольно отпрянул и схватился рукой за место, где только что почувствовал горячие, сухие Жекины губы. — Ты чего? — Ничего, просто так. Иди сразу в палату, не нужно меня провожать — не маленький. Спокойной ночи! — До ночи ещё далеко, мы даже не ужинали. — Всё равно. Хочу, чтобы ночью спал спокойно. Он открыл дверь и пропустил Саню вперёд. — Идём, устал стоять. Саня, всё ещё держась за щёку рукой, с беспокойством смотрел вслед уходящему другу: уж больно неуверенно и медленно тот шёл. Он дождался, пока Жека, махнув рукой на прощанье, скроется за дверью палаты, и, вздохнув, с неохотой побрёл в свой VIP. Следом за Саней зашла медсестра Лида. — Саня, ты сегодня гулял дольше положенного. С Женей были вместе? — Да. Простите, немного задержался. — Почти на целый час. Пожалуйста, не опаздывай больше. Я должна докладывать о каждом нарушении режима. В этот раз, так и быть, не стану. Но если ещё такое повторится — придётся. Если, не дай бог, с вами на прогулке, да ещё в неурочное время что-нибудь случится, мне не поздоровится. — Хорошо. Извините и… спасибо. — Давай ложись. Уколю.