Alphabetically

      Лицевые мышцы Кощея не дрогнули только благодаря колоссальным волевым усилиям.       — За кого ты меня принимаешь? — фыркнул он, растеряв весь запал. Тета и раньше понимал его гораздо лучше, чем Кощей сам себя понимал. Но сейчас была явно не та ситуация, в которой эта способность облегчала Кощею жизнь.       — Я всего лишь делаю выводы из того, что вижу, — пожал плечами Тета.       — Я тоже всего лишь делаю выводы из того, что вижу, — парировал Кощей. По-настоящему задумываться о том, что Тета имел в виду, ему не хотелось. Поэтому он продолжал акцентировать внимание на проблеме с Ушас. — Вся Дека уже сделала эти выводы, если не заметил.       — Я и в самом деле не замечал, — кивнул серьёзно Тета. — До этого момента. А теперь вижу. Ты ревнуешь.       Кощей умолк, лихорадочно соображая, как бы половчее вывернуться из тупиковой ветви разговора. Но на ум, как назло, не приходило ничего полезного, кроме малодушного желания выставить Тету за дверь, пока ещё не стало совсем поздно. Кощей понимал, что затянувшееся молчание начинало говорить само за себя, но разум отказывался помогать.       — Ты не отрицаешь, — глубокомысленно заметил Тета.       — Я не вижу смысла вообще как-либо реагировать на эту чушь, — холодно ответил Кощей, отчаянно хватаясь за чужую фразу, чтобы перестать, наконец, молчать. Он не хотел сводить всё к конфликту, но никакого другого эффективного способа сбить Тету с темы не находил. Тета помрачнел.       — Это не чушь. И ты это знаешь, — медленно проговорил он, глядя на Кощея с какой-то затаённой надеждой. Тому только ещё больше стало не по себе. Насколько далеко он готов зайти в нелепой попытке увернуться от обсуждения того, о чём и наедине с собой думать неловко?..       — Мир не крутится вокруг тебя, и мой мир, в том числе, — отчеканил Кощей, внутренне сжавшись. То, что ему сейчас придётся сказать, ему не нравилось и ещё больше не понравится Тете. Но альтернатива казалась ещё ужаснее. — С чего ты вообще взял, что у меня есть повод ревновать? В самом деле думал, что можешь интересовать меня в этом плане?..       Тета растерялся и не нашёл, что ответить. Кажется, в этот раз Кощей ударил точно в цель — вся уверенность и настойчивость покинули друга в один миг. Теперь он лишь ссутулился и потупил взгляд, болезненно съёжившись — словно он хотел занимать как можно меньше пространства. Или исчезнуть совсем.       Кощей остро ощутил вину, но ничего не мог с этим поделать — был слишком взвинчен и напуган ситуацией, чтобы извиниться и рассказать, как всё обстоит на самом деле. Как он не мог сосредоточиться ни на чём, если рядом не было Теты. Как отказывался от вылазок, в которых Тета не принимал участия. Как ему физически тяжело было воздерживаться от лишних прикосновений. И как больно было видеть раскрывшуюся перед Тетой Ушас, ведь он, Кощей, только и думал постоянно о том, чтобы довериться Тете самому.       — Да, — помолчав, тихо выдавил Тета. Он совсем поник, понурил голову и поднялся. — Я в самом деле думал, что могу быть тебе интересен. Я думал, это чувство не однобоко, взаимно, но, очевидно, ошибся. Думаю, теперь мне лучше уйти.       Он торопливо прошагал к выходу и, ловко открыв замок, ещё быстрее выскользнул. Кощей успел заметить, как он, зажав в пальцах оттянутый рукав, поднимает его к лицу.       Кощей пораженно застыл на месте. Даже если бы он и хотел остановить сейчас Тету, он бы не смог заставить себя сделать это.       Кажется, только что несколькими словами он испортил десятилетия их странных, но тёплых отношений. И убил даже призрачную надежду когда-нибудь всё-таки признаться в своих чувствах.       Ошеломлённый произошедшим, он только подтянул к себе одно колено, и положил на него подбородок, невидящим взором уставившись в стену. Выходит, свой душевный комфорт он всё же ценил больше, чем то, что происходило между ними с Тетой?.. Это сбивало с толку. Кощей испытывал одновременно и облегчение, от того, что пугающей его темы почти удалось избежать, и горечь потери. Кто-то должен был остаться раненным после этой ссоры, и Кощей малодушно перевёл стрелки. Теперь у него определённо было над чем поразмыслить. И о чём погрустить, к сожалению, тоже было.