Звездное хранилище

Спок размял затекшие пальцы, наклонил голову вправо, затем влево — так, что хрустнул один из суставов. Он чувствовал себя странно и тяготился этим: прежде такие настроения были связаны только с приемом сильных медикаментов во время нешуточных болезней. Отчего сейчас разум точно погружен в полудрему? Это состояние не усугублялось и всегда рассеивалось в течение дня. Он знал, что был не единственным, чье сердце (пусть и где-то в области нижних ребер) бьется глухо и неуверенно. И временами замирает от какого-то смутного предчувствия. Нынешним утром Ухура поднялась на мостик, лучась улыбкой. Капитан сладко позевывал и отвечал на все доклады благодушными кивками. Его лицо светилось радостью, и весь он был окутан, словно мягким коконом, полнотой какой-то незримой жизни, внутреннего роста. Никого не настораживали изменения, а вот Спок взволновался из-за их неясной этиологии. Почему?! — Это с поверхности планеты, — сказал он Кирку. — Не поле, не излучение… сами жители городов насыщают окружающее пространство своими эмоциями. Они горюют и страдают, как и земляне, но даже в страдании… во всем этом есть что-то… инопланетное. Сэр, мы должны узнать больше о политическом устройстве их государств, о мировоззрении, религии… Такая стройная и отлаженная система! Я в восхищении. — Вы, как и я, атакованы необъяснимым явлением, что заставляет сердце бешено биться, а ладони потеть, но это вызывает у вас такой неподдельный восторг, — усмехнулся Кирк. — Удивляете, мистер Спок. — Мои ладони. Они не потеют, — сухо осадил капитана первый помощник. — И я не вижу снов. Что говорит в пользу дисциплинированности ума, капитан. Но не могу не признать: мое восприятие изменилось. Доктору МакКою следует наблюдать меня так же, как и остальных членов экипажа. — Переговоры ведутся, и скоро мы спустимся на поверхность планеты для знакомства. Мистер Сулу, оставайтесь на орбите и перестаньте уже, ради всего святого, так скалиться! — «Ради всего святого»? — бровь Спока резко взметнулась вверх. — Что ж… Я подготовлю материалы о нашем путешествии для обмена опытом. Если верить сканерам и некоторым обрывочным сведениям других контактеров, общее развитие визионской культуры и науки соответствует середине двадцатого века на Земле. Но я уверен: это лишь внешние признаки, а на деле всё куда сложнее и неоднозначнее. Джим потер шею и снова зевнул, разгоняя остатки сладкой дремы. Во сне он не был собой — был всем и ничем, блуждал среди звезд, словно плевок, обрывок ветхой материи. Он истончился к утру и проснулся неудовлетворенным. Осталось лишь странное двойственное ощущение: он уже умер, но в то же время только подготовился к Путешествию. Какому? * Спок пролистал книгу до конца и вернулся к началу. «Мораль… мораль — сила, что стремится к построению идеала. Она предписывает должное поведение и обращена лишь к внутренней стороне воли индивида. Как точно, как тонко! Сдерживать чувство — ярость ли, невежественную ли похоть, да что угодно! — но так, чтоб не вызывать гнева человеческого. Обуздать эмоции, найдя ту грань, которую нельзя преступать. Они — гуманоидная раса, близкая людям, не вулканцам, значит, для их сущности нет ничего противоестественного в контроле и обращении к помощи Высшей Воли. Это идеальное, совершенное равновесие между личным интересом и общим благом. Но они живые: сложные, полны противоречий и борьбы. Они не под гипнозом, не удушены и не порабощены. Я почти завидую. Я жалею… что не вижу снов». Он читал быстро, можно было бы сказать, залпом, но секрет заключался в особой методике, к которой Спок прибегал всегда, имея дело с печатной книгой. И чем глубже он вникал в написанное, тем сильнее поражался теократической системе, служащей на благо человека и во благо разуму и науке, объединенным с духовной мыслью. Он не понимал, как работает этот слаженный механизм, и видел объяснение лишь в самой природе визианцев — в нейронной деятельности их мозга. И, конечно, в том наследии, что было накоплено ими за века существования в мире и гармонии. И тут Спока кольнула странная догадка: а нужно ли Визиону, планете гигантской, но затерянной среди звезд и планет Стрельцова Рукава, людское содружество? Для чего? Раскрыть себя, предстать перед Федерацией и остальным миром — подчас враждебным и таким далеким от теософийского мировоззрения визианцев? «Джим не будет настаивать! Он просто отдаст приказ, что-то вроде «четверть импульса, покидаем орбиту, мистер Сулу», и отвернется от монитора. Мы сохраним улыбки глубоко в сердцах, но никогда больше не вернемся сюда, я готов поклясться, капитан думает о том же!» Спок откинул книгу в сторону — нехарактерный жест для офицера по науке, — опустил голову на упругую подушку из синтетических волокон, повернулся на бок. Полежал так пару мгновений, но подложил руку под щеку, а ноги подтянул ближе к животу. Умиротворение — неужели так он описал бы собственные чувства? Прикрыл глаза, и багровое свечение с потолка лизнуло веки, устремляясь прямиком в его мысли, чтоб опутать их знакомым вулканским теплом, отголоском жаркого родного солнца. * Он шел по затененному коридору, узкому и с высоким потолком. Кое-где на стенах виднелись трещины, а краска облупилась, но Кирка не тревожил беспорядок — верно, для него это место было привычным, давно знакомым. Скорее всего, помещения кругом принадлежали чердаку, но об этом помнил не Кирк, а тот, кем он теперь был. Его человеческий разум чуть отступил, забился вглубь и притаился, наблюдая. Тонкая рука скользнула по стене, как приласкала, краешек цветного свитера царапнул гвоздь, бесхозно торчащий из дверного косяка. Эта дверь в конце жерла-коридора была вся какая-то уставшая, просевшая и выцветшая, но при этом мужчина испытал удовлетворение… и не только. Еще — теплую грусть, но причину Кирк не знал, потому что не знала ее и девушка — может, девочка — чьими глазами он смотрел вокруг. Он толкнул дверь самыми кончиками пальцев, и та легко растворилась. «Есть кто? Час поздний. Авуил уже в общежитии? Нужно было загрузить печь, успел ли он?» Кирк прерывисто вздохнул. Он думал о ком-то по имени Авуил и о ком-то по имени Альсина. Но эти люди не были центром его (или ее?) вселенной. Теперь он оказался в очень тесной и очень темной комнатушке. Ее пронзала единственная узенькая полоска света, что сочилась из щели в другой двери. Он повернулся. Уткнулся в огромный угловатый каркас — нагромождение проволоки. Зацепился ногой за топорную деревянную раму, чертыхнулся — так по-землянски, но в то же время совсем непонятно! И уперся лицом в мягкое и прохладное нечто — груду одежды на крюках наподобие вешалки. Он не видел их, просто знал — крючки есть, вбиты сюда неизвестным по имени Палек. Точно ли это имя, а не прозвище? Звание? Оно яркой вспышкой пронзило внутреннее зрение — Кирк запоминал. Он вжался в меховую подкладку куртки, такую пушистую, точно странная старинная одежда была живой. Коснулся носом, а потом — щекой. Запах был густым, терпким, немного неприятным — для Кирка, поскольку у него сложилось впечатление, будто он флиртует с кем-то из мужской половины своего экипажа. Волосы на затылке зашевелились, кажется, даже приподнялись, холодок скользнул куда-то за шиворот, он резко выдохнул и глянул влево, вправо — кто-нибудь видел?! Но нет, во мраке комнатки не было ни души. И тогда он скользнул руками по мягкой пушистой поверхности, отодвигая куртку, и резко дернул за ручку — та скрывалась в глубине. Дверь! Не стена, всего лишь еще одна дверь. Кирк закашлялся и прищурился, вступая в огромную комнату — джунгли, сооруженные сумасшедшим гением, сборщиком хлама и межгалактического мусора. Он желал удивляться, думая, будто для той, в чьем теле он оказался, эта картина привычна, но нет: незнакомка вскинула руки и рассмеялась. «Вот я и здесь, и суток не прошло, а от Альсининой уборки не осталось и следа! Ха, Палек бы в обморок упал… точно… Зато сейчас здесь почти Богов Дом, так уютно и тепло. А после работы Палек сядет там, у печи, и станет читать Книгу. Прекрасно, он сам не заметит, как погрузится в это волшебство». Кирк поразился стройным и светлым мыслям. Взгляд охватил ряды разномастных рам и реек, металлических балок и цветных крапчатых рулонов: к этому мигу он окончательно уверился, что перед ним снятые с рам живописные полотна. Смутная догадка никак не могла оформиться: ее загоняли вглубь мысли девушки — чистые и высокие, как потолки комнаты, прозрачные, слюденисто-блестящие, как слои лака на цветных мазках, свежие, будто небо после дождя. Как в подтверждение, где-то вдали громыхнуло. Приближалась гроза? — Авуил, ты здесь? Я пришла, ао, — крикнул Кирк высоким голосом. Странное междометие «ао» прокатилось под потолком и исчезло. — Печь простаивает, глина пересыхает… он собирается заняться обжигом или как? Нечистого нет на этого бездельника, не иначе, как бес попутал… Говоря всё это уже тише, Кирк прошелся по комнате — мастерской! — изучая пальцами все поверхности, что попадались навстречу. Он перебрал множество посудин и странных безделиц, покоящихся на полках перед гигантской печью с тусклыми металлическими пластинами на боках. Снова зарокотал гром. Собачки с широкими лобастыми головами, диковинные лошади и какие-то немыслимые птицы-женщины ухмылялись и ласково подмигивали с насиженных мест. Портреты на стенах — такие человечные, но в то же время такие непостижимые — будто кивали, встречая Кирка. Пыльный воздух щекотал ноздри, и к запаху керамики примешивались другие: сварочного аппарата, металла и клея, уксуса… И еще один аромат, от которого маленькие волоски на руках зашевелились — как тогда, перед скрытой дверью. Кирк помнил этот запах с Земли — хризантема. Но не был уверен, что отгадал: это была конфета — не конфета, цветок — не цветок, ягода — не ягода… что-то животно-сладкое, инопланетное, принадлежащее и миру людей, и миру машин. Совершенно нелогично, как заметил бы Спок. «Бездельники», — подумал он напоследок, погладил прохладное тело печи и вышел. Туда, в тесноту каморки с меховой курткой. Он толкнулся в еще одну дверь, прошел мимо изразцового чудовища, раскрывшего черный от копоти рот, мимо длинного ряда огромных манекенов, по другому узкому коридору, постучал тут, там, позвал — ао, ао! — потер руки одна об другую, словно нервничая, и опять встретился с землянично-хризантемным запахом электрического зверя. Точно, так пахло пушистое нутро куртки на крючке. Он присел и поправил длинные веревочки-шнурки на ботинках, потрогал собственное колено — на нем отпечатался белый глиняный след, — подпрыгнул, хмыкнул и подумал: «Он тут и везде среди нас». Сунулся в новую дверь, покивал зеркалам и фаянсовому блеску круглого сливного бачка. «И тут пусто». Он петлял и петлял, пока не очутился в исходной точке. Гром раздался откуда-то сверху и принес крик. — Иллая, ты там шуршишь, ты переставляла зверей?! Эй, я пришел! Он вернулся в комнату с высоким потолком. Тонкий палец скользнул по стене и щелкнул старым черным выключателем. За оконцами на высоте семи футов сверкнуло. — Береги свет, погаси, я свое дело знаю. И в темноте управлюсь, — послышалось из-за печи-гиганта. — Сейчас разожгу… а к ночи всё будет готово! — Авуил, а где Палек? — тихо спросил Кирк. — Тир Палек для тебя. Сегодня не придет, кажется, его дочь заболела… Всегда задаюсь вопросом: на что тиру жена, если она совсем не заботится о собственной семье? Ее интересуют лишь собрания в Доме и древние манускрипты. Впрочем, не гляди на меня так, Иллая, лучше помоги закинуть этих ребяток в печь. — Твои речи недобрые! Не осуждай тиру Мидию! Ты не знаешь ее… и не знаешь Палека! Кирк разгневался. Полный стыда и отвращения к самому себе, он бросил на пол лопатку с деревянной ручкой, взятую мгновение назад, и выбежал прочь. Гром гремел и затихал, крупные слезы-капли лизали мутные стекла, а вспышки озаряли лиловое небо, стоило лишь раскатам умолкнуть. Дверь хлопнула, а мохнатый покров мазнул Кирка по лицу. Он проснулся. Горечь переполняла. Но вместе с ней — какой-то неизъяснимый немой восторг от чуда истинной жизни, которого Кирк едва успел коснуться. Он хотел заснуть вновь, даже согласный испытать разочарование, но, конечно, не мог: панель каютного компьютера мигала голубым, приказывая подыматься. Из-за сине-песочного бока Визиона выползало белое солнце. Оно окатило своими лучами и «Энтерпрайз», застывший на невидимой гибкой орбите. Кирк видел сны — один за другим, ночь за ночью. МакКой не нашел в поведении капитана странностей, а здоровье пациента не вызывало опасений. Кирк по-прежнему трудился в поте лица, а вместе с ним и весь экипаж — больше четырех сотен человек. Время текло своим чередом. И вот была назначена дата первой встречи. Кирка, Спока, МакКоя и нескольких высококлассных специалистов с Земли ждали на Визионе. * Они спустились на специально приготовленную площадку — ровненький пятачок земли с короткой травкой. Кирк успел подумать, что неплохо было бы опробовать покрытие босой ступней — прежде он никогда не видел такой растительности. «Ее скосили нарочно, капитан», — ответил на немой вопрос Спок. Джим устал удивляться. Вечно старший помощник будто мысли читал! Их встретила маленькая группа мужчин. В длинных одеяниях незнакомцев было неуловимое сходство с балахонами священнослужителей, и Спок — его призвали наблюдать и запоминать, но он и так превосходно знал, что это его обязанность — резонно рассудил, что в Альфа-квадранте немало рас, предпочитающих свободные одежды тесным брюкам и водолазкам. И всё же… — День добрый. И добро пожаловать тем, кто пришел с миром, — произнес высокий визианец средних лет. Достоинство, с которым он держался, пурпур накидки и длинная гладкая борода, маленькая шапочка, венчающая голову с высоким открытым лбом… Кирк безошибочно определил главного в делегации. Опыт капитана в таких вопросах не вызывал сомнений. — Я — капитан Джеймс Кирк. Рад нашему знакомству, тир Эмеральд. — Верно, я — Верховный тир Эмеральд, а эти многоуважаемые господа… Они неспешно двигались к зданию, обрамленному колоннадой. Белые известняковые столбы пестрели зелеными пятнами вьющихся побегов. Плющ? Солнце сияло на бирюзовом небосклоне, словно жемчужина в прозрачных океанских водах, и Кирка охватило безмятежное довольство, но не то пресыщение, что наступает после обильной еды или буйного веселья. Он поражался себе и в то же время внимательно приглядывал за подчиненными — все они как один расцвели улыбками, лишь Спок оставался собран и серьезен. Для неискушенного наблюдателя, само собой. * Джим искал подвох, в самой глубине души чуть подрагивая от возбуждения, но так и не обнаружил никакой червоточины. Они с Эмеральдом остались вдвоем, и капитан с любопытством рассматривал высокий лепной потолок и светлые стены, увешанные живописными полотнами. «Прямо Галерея свободных искусств в Новом Вавилоне, может, даже лучше. И сам старик… словно сошел со страниц исторического трактата. Их культура похожа на нашу, но как шелк похож на тюль. Наполненность всего этого изящества куда глубже…» — Вы ведь осознаете, тир Кирк: я не смогу принять ваше предложение. Мне приятно наше знакомство. Вы славный собеседник и не менее славный капитан корабля… и я хотел бы воспользоваться вашей помощью. Но не смею. Наши научные открытия неспешно сопровождают религию, служа ей и поддерживая. Вы спустились с неба, не ведая о том, и я мог проигнорировать вас и сберечь свой народ от потрясения. А я взял на себя ответственность… Теперь нашим мудрецам, — эти слова мужчина произнес с ласковой полуусмешкой, — предстоит найти увиденному лучшее место среди множества других самоцветов. Да, так я называю ярчайшие, но совершенно необъяснимые загадки Вселенной. Мы не стремимся в космос, и я говорю так не оттого, что считаю ваш народ тщеславным. Мы живем в мире и достатке, но кое-чем приходится поступиться… ради сохранения единства с самими собой, Богом и окружающими нас соплеменниками. Нет войн. Прочь, распри! Кстати, мне весьма симпатичен мистер Спок, ваш душевный друг. — Душевный друг? — У него чистая и верная душа, разве нет? Он лучше других способен понять нас, — Эмеральд ненадолго замолчал. — Мы не станем частью Федерации, но я надеюсь на сотрудничество. Думаю, оно окажется плодотворным и принесет и нам, и вам немало радости. — То, как вы произнесли это слово — «радость» — дарит мне какое-то особое ощущения покоя, — признался Кирк. Он давно уже не сопротивлялся располагающему влиянию Верховного тира и просто наслаждался беседой — так, словно говорил с наставником, мудрым знакомцем. — Находясь в своей каюте на корабле в течение последней недели… По правде говоря, я имел необычный, даже мистический опыт. Я человек не суеверный. Прежде со мной не случалось ничего подобного, хотя я не раз сталкивался с насильственным проникновением в собственный разум. Я читал труды философов из России, но тщетно. Ни единого ответа. Я — капитан, а не теолог, возможно, причина в этом. Пока я слеп. И не понимаю, отчего вижу… сны. — Сны? Действительно? — тир едва заметно переменился в лице. — Что ж, скажу только, они не причинят вам и вашему экипажу вреда. Примите их как подарок от дружественной расы. И простите, если они вас обеспокоили. — Никоим образом. Благодарю, — Кирк поднялся с мягкого кресла. — Постойте. Я хотел бы представить вам одну, как говорят на Земле, юную даму… мою дочь. Она покажет вам лабораторию, хотя содержимое едва ли приведет мистера Спока в восторг. Если только он не любит музеи. — Кстати, о музеях… их-то и не хватает для полноты впечатлений, — раздался за спиной Кирка высокий юный голос. — Иллая, это капитан Кирк. Будь вежлива, протяни руку! Так принято у землян, я прав? — Вполне… — взгляд Кирка скользнул по коленям девушки, обтянутым какой-то темной тканью, поднялся выше, ища ее руки… но Джим вздрогнул, увидав торчащие из-под черных рукавов пиджака пестрые резиночки вязаного свитера. Дежурная улыбка-очарование, заготовленная для очередной знакомой инопланетянки, слетела с лица. * Тонкие пальцы скользили по влажной поверхности и увязали в мягком материале. Он увлекся процессом так сильно, что позабыл обо всем вокруг. В очередной раз пыхнула жаром печь, и показалось, внутри что-то щелкнуло — какая-то из фигурок не выдержала испытания огнем. Он вздохнул, но не поднял глаз от работы даже тогда, когда над головой прокатился громовой раскат. Лишь свет маленькой лампы озарял ловкие руки и частично — широкий стол, за которым он трудился. Из бесформенного комка вырисовывался образ — такой же загадочно-потусторонний, как и облики фигурок, что жарились в горниле печи. Авуил ушел, и Кирк не волновался о том: он знал, что делать, когда обжиг окончится. Печь нужно будет выключить. И дать существам внутри время, чтоб остыть. Кирк заночует здесь. Его отвлек громкий надрывный скрип — распахнулось одно из окошечек под потолком. Рама взвизгнула, и задребезжало стекло. «Происки нечистого! Я туда не полезу!» Прохлада тонкой струйкой ворвалась в комнату, несколько капель упали на пыльную поверхность стола. «Трудишься?» Кирк едва не подпрыгнул — он что, совсем потерял хватку?! Кто застал врасплох? Он поднял голову. Резкий запах — сварка, хризантемы, земляника. Он потянулся, готовый встать и начать каяться и оправдываться. Отчего легкомысленный Авуил бросил мастерскую и сбежал, и почему он сам засиделся здесь? Но не успел произнести ни слова: его губы столкнулись с губами человека-которому-принадлежала-меховая-куртка, человека, пахнущего ягодами и электрическими машинами. Он выкатился из сна, чувствуя, будто падает в глубокую пропасть. Зыбкая рябь вздернула на ноги, подняла и бросила его, поворачивая вокруг собственной оси. Кирк увидел дочь Верховного тира — они стояли на крыше высотного дома лицом к лицу. «Сыграем? Это интересно. Не бойтесь, я не причиню вам зла», — звонко произнесла она. «По рукам», — беззвучно согласился капитан звездолета. Его корабль… он где-то там, в лиловом небе, раз за разом пронзаемом молниями. — Я в детстве видел сон — в нем небо говорило, как будто разумом этот простор был наделен, — услышал Кирк ее голос. — И я смотрел, и до того мне страшно было… я даже не был почему-то удивлен! Он не понимал, откуда взялся ответ. Как давно забытое воспоминание нашлось среди сотни других — полуистертых и тусклых? Но сейчас образ из детства завладел им, потому что имел небывалую силу. Иллая творила для него новую память — бесценную, и он не мог отказаться от такого подарка, хоть и дрожал всем телом. — Но онемел от этих звуков, доносящихся оттуда или туда, в невидимый прострел. Они как будто не звучали ниоткуда, а я стоял, стоял один и всё смотрел… Кирк понял, что настала его очередь, и слова, вызываемые картинкой из прошлого и подгоняемые небесным грохотом, сами шли на ум. — Я слушал и не мог пошевелиться. В тех звуках смысла мало было, да? Там что-то про грозу, погоду… что еще могло присниться? Но этот голос, этот цвет и глубина… — Как бесконечность, голос эхом разносился от края и до края в один миг, он просто был… Иллая улыбнулась ободряюще. — А я совсем с ума сводился, смотря, как небо бесконечно говорит… — Кирк не мог продолжать, казалось, чувственное и физическое напряжение достигло предела, но он понимал: эта песня еще не допета. — Потом проснулся и уже через мгновенье пришел в себя. Сверкало за окном, — терпеливо зазвучала в ушах подсказка. — Тогда мне было восемь лет, и было утро, и я лежал, с ума сведенный сном. Джим широко распахнул глаза. Голубой свет настойчиво вспыхивал и снова гас. «Четверть импульсной, мистер Сулу», — прошептал Кирк сам себе, медленно садясь и отодвигая в сторону смятое одеяло. Груз нового и такого громкого воспоминания лежал на сердце, мешая вдохнуть полной грудью. Он хотел покинуть орбиту как можно скорее — смешавшись, не находя объяснения странному сну. И не лучше ли назвать это «случаем», «происшествием»? Ведь их было двое… там, под грозовым небом. Но экранирование молчало, сканеры не сообщали о непогоде. Над Визионом поднималась яркая белоснежная звезда, оттесняя прочь остатки лиловой ночи. Кирк решил, что спросит обо всем Спока и только его. Потом, когда будет готов… * — Прошлое Иллаи? — Прошлое, настоящее, быть может, даже будущее. Я полностью и безоговорочно доверяю вам, капитан, потому скажу откровенно: те странные явления не обошли меня стороной. Не думайте, что вулканцам неведома природа сновидений. Однако, мы умеем контролировать их во избежание всевозможных… казусов. Представьте, что весь чувственный опыт визианцев представляет собой сеть — хитросплетенную и высокоорганизованную. Она раскинута над планетой и защищает визианский народ. Как думаете, почему у них нет армии, боевых машин, высокоразвитого оружия? Ячейки паутины их мыслей и воспоминаний вместе — минное поле, способное остановить любое вторжение: обездвижить противника, свести с ума, лишить цели и развернуть на сто восемьдесят градусов. Я говорю простым языком… — Спасибо, мистер Спок, ценю ваше желание всё разжевать и положить мне в рот, как кукушонку, — с раздражением парировал Джим. — Позвольте поинтересоваться, почему вы сердиты? — Спок выпрямился, чуть откинувшись в кресле. — Я не ставил целью оскорбить… — Как давно вы поняли, что над планетой подобное поле? Мы покинули орбиту шесть дней назад! Спок, впредь сообщайте мне обо всем! Умалчивать… — Сегодня, — глубокий голос офицера по науке зазвучал… виновато? — Только нынешней ночью. Но если вы настаиваете, капитан, в другой раз я непременно разбужу вас подробным отчетом! — Простите, Спок, не ожидал, что и гениальные вулканцы вроде вас порой не располагают ответами на все вопросы… Черная бровь изогнулась. Спок решил сперва, что стал жертвой очередной Джимовой подколки, но нет: капитан устало потер лоб и умолк, погружаясь в размышления. Минуты шли, Кирк не спешил нарушать тишину, и старший помощник обратился к маленькому обрывку-грезе, что не так давно нарушил его покой. У него была дочь, и она была больна. Он уложил дитя в постель, поручая нянечке и лекарю, а сам поспешил на работу — к высокому дому на окраине города. Он торопился, поскольку ребенок нуждался в нем. Ребенок и… и еще кто-то. В небе глухо заворчал гром. — И отчего только я не надел теплую куртку? Заберу-ка ее домой, пока совсем не запылилась в мастерской, — напомнил Спок сам себе.