Черновик

7 Дима Моя история любви к тебе - черновик Сказать, что было больно - ничего не сказать. Это была агония. Смерть без финала, каким бы тот ни представлялся создателю. Дима смотрел на экран ноутбука, читал, как между собой выясняют отношения участники форума, как обвиняют друг друга во лжи, заявляя, что Родион не мог быть с кем-то другим, потому что он… Ну, просто не мог! Это был ад. Несколько раз Дима тянулся к клавиатуре, чтобы попросить всех замолчать, но так и не решился. Ему не хотелось становиться участником своры, которая будто делит кусок мяса. Вместо этого он с каким-то мазохизмом изучал все новые и новые факты измен Родиона - фотографии, сканы переписок, записи голосовых сообщений... Все это должно было выплыть наружу рано или поздно, но вместо постепенных отсылок и звоночков бомбануло вулканом и разнесло, разорвало живое сердце Димы Кауфмана, оставив вместо него кровавое месиво из красных кусочков. Незаметно для окружающего мира, но так чувствительно для самого парня. Он-то и не знал, что такое возможно, что так, в принципе, бывает - когда воздух застревает в горле, когда дышать, то есть продлевать себе жизнь, не хочется, каждый вдох и выдох болью в груди отдается, будто не кислород в легких сжигается, а сами легкие плавятся под натиском обрушившегося сверху неба. И орать хочется в голос, а кроме судорожных всхлипов ничего из горла не выходит, ни одного нормального звука, потому что больше нет внутри ничего кроме боли, рассыпалось, разлетелось серым пеплом, ничего от тебя прежнего не оставив. И вернуться назад к этому прежнему тебе невозможно, потому что Дима не из тех людей, которые прощают измены и предательство. У него все силы уходили для того, чтобы попытаться сохранить внутри себя хоть что-то живое, маленькую крошечку растоптанной души, побитой холодным градом гордости и самоуважения. У него сейчас только одно желание было, чтобы Родион когда-нибудь почувствовал такую же боль, так же разлетался бы на осколки, и пусть это злость и обида в нем говорили, он имел сейчас полное право на такие чувства. Нет, в разговоре с Уротой он не проклял того, не пожелал ему сгинуть и провалиться сквозь землю, вместо этого он позволил своей горечи выплеснуться наружу, показал свою слабость человеку, который уже перестал быть достоин видеть настоящего Диму и его эмоции, признался в любви… О последнем, впрочем, нисколько не жалел. Это то, с чем ему вскоре предстояло расстаться, вытравить из себя кислотой, разрушить до основания, но пока любовь была еще жива, пока она составляла часть его самого, то имелась необходимость в том, чтобы чувства обрели словесную форму. Хотя бы раз. Напоследок. Дима понимал, что это конец всему. Он метался по квартире, не зная, за что хвататься, рвать ли на себе волосы, искать ли подаренную Ленкой текилу или вновь включить мобильный телефон, валяющийся сейчас куском металла на диване. Выбор пал на последнее. Руки дрожали, когда он наблюдал за тем, как вспыхивал экран. Кауфман ждал, что вот оно, вот сейчас появятся значки пропущенных звонков и сообщений с просьбами простить и дать возможность объясниться, но ничего подобного не находилось. И Мите бы радоваться, что не будет больше трудных разговоров, скандалов, выяснения отношений, только чувства, которые сейчас все его нутро затапливали, были далеки от радости, ничего общего с ней не имели. Парень прошел на кухню, открыл шкафчик и вытащил припрятанную на особый случай бутылку. Первая стопка обожгла горло, вторая пошла лучше, а после третьей он позвонил Лене. Спустя уже час та стояла у него под дверью. Она не стала в чем-то упрекать Диму, произносить злое и уже никому ненужное «я же тебе говорила», вместо этого молча прошла в прихожую, поставила на пол пакет из продуктового магазина, сняла верхнюю одежду, ботинки на толстой подошве, почесав короткий ежик волос на затылке и бросив оценивающий взгляд на друга, хмыкнула. – В гроб кладут краше… Помянем? Я закуски принесла. Процесс будет долгим. Димка чуток опешил, а потом все же сказал: – Никто не умер, – нахмурился и руки на груди сложил. Не знал еще тогда, что дальше будет. Подруга вместо того, чтобы как-то на эту фразу ответить, проследовала в комнату, разложила на столике набор, состоящий из трех бутылок, коробки сока, пирожных, слабосоленой форели, соленых огурчиков, чипсов, мандарин и еще бог знает чего, села на диван и положила себе на колени ноутбук. Повозила пальцем, чтобы тот ожил. – А я еще всегда считала евреев радушными хозяевами… Неси стопки и пароль от этой чудо-машинки скажи. Будем проводить ампутацию. Анестезия в большом количестве имеется, – Лена кивнула на заваленный столик, – хирург с опытом работы тоже, – отсалютовала двумя пальцами, – осталось только удалить то, что мешает нормально жить… Будем чистить ноут и телефон. Еще неплохо было бы номер сменить, но пока достаточно черного списка… Димка понимал, что лучше не мешать подруге, продиктовал цифровой код, а затем, чуть пошатываясь (текила оказалась хорошей), прошаркал на кухню за початой бутылкой и стопками. Мобильный обнаружился здесь же, пришлось сунуть его в карман спортивных штанов, чтобы унести с собой. – Тебе на работу сегодня не надо? – Митя удивился тому, как хрипло звучит его голос, поморщился. – Неа, – уже удаляя историю переписки в скайпе, отозвалась Лена, – имею право побухать с другом, тем более, что повод есть походящий… Ну, чего стоишь? Наливай. Мне еще тебя догонять придется… Они добили текилу и открыли коньяк, но пригубив по одной, решили, что тот слишком горький. Плакали, истерично смеялись, даже нестройно подпевали какой-то лиричной композиции о несчастной любви по радио. Никаких песен группы «Сердце» с этого дня. Спали вместе, в обнимку, в одежде, закутавшись в одно одеяло. А наутро Лена варила черный кофе и рассказывала о том, как с каждым днем все больше и больше наглеют ее братья, как бесят их попытки свести ее с кем-нибудь из своих друзей, будто ей плохо живется в одиночестве. Прекрасно живется. Нужно только привыкнуть немного. И боль уходит со временем. И события забываются. А если знать, что человек, который стал чужим, попытается до тебя достучаться и не сможет этого сделать, вообще легко становится… Далеко не сразу, но… Дима верил. Хотел верить. Ему больше ничего не оставалось. Возможно, не нужно было рубить все под корень, но это казалось отличным способом все забыть, перелистнуть страницу, выкинуть в мусорное ведро исписанную тетрадь, заменить ту на чистую, с белыми листами, и начать в ней свою новую историю. Написать ее красивым аккуратным подчерком, без помарок и грязи, без ошибок и желания переделать что-то. Дима знал, что предстоит долгая борьба с собой и своими чувствами и, глотая таблетку от похмелья, жалел, что в фармакологии еще никто не придумал подобную от любви. Он бы скупил всю аптеку, если бы точно знал, что это поможет. *** Дмитрию казалось, что все - переболело, прошло, задвинулось в небытие. Представлялось, что больше не будет больно, не может быть, зная, что у Родиона все хорошо, есть семья, жена и сын, которого по иронии судьбы назвали его именем. И даже эта информация, которая просочилась к Кауфману случайно, благодаря средствам массовой информации, не давила на грудь, а только вызывала чувства горечи и разочарования. И порой уже хотелось вернуть в память самые счастливые, позитивные моменты, вытаскивать их из себя, чтобы любоваться этими воспоминаниями, верить, что будет еще лучше, пусть и с другим человеком. Диме казалось, что ничего не сможет больше выбить его из колеи, но это было до того момента, как в квартиру позвонила его мама. Он совсем не ждал ее прихода, ничего не предвещало, связь прервалась, когда Митя ушел, точнее, был изгнан. Конечно, он не мог не впустить ее, молча недоумевал, но закрыл дверь и включил в прихожей свет. Тамар, тоже молча, но с любопытством прошлась по студии, оглядела каждый угол, а затем повернулась к сыну, который, сцепив руки за спиной, то ли ждал вердикта, то ли просто чего-то ждал. – Лена сказала, что ты расстался со своим музыкантом, – произнесла гостья. – Не знал, что вы общаетесь с Леной, – ответил, а сам подумал, что при следующей встрече с подругой у них будет очень долгая беседа. – Знаешь, да, я изменила о ней свое мнение. Время помогло успокоиться. Мне нужно было знать, что с тобой все в порядке, поэтому за информацией я обратилась к ней, а пообщавшись, поняла, что слухи о ее свободном нраве раздуты… В общем, она сказала мне, где тебя искать… – Зачем? Ты, кажется, все ясно дала понять еще тогда, – Дима нервно одернул рукава кофты и отвернулся. Внутри вновь вскипала обида на мать за то, что та от него отказалась. Легко и, как думалось, навсегда. Она подошла, стуча каблуками по неприкрытому ковром полу, дотронулась до плеча и сказала: – Не такой судьбы я для тебя хотела, Митенька. Это же… Как объяснить? Есть люди, которые ненавидят евреев, есть те, кто не любит сексуальные меньшинства, а есть такие, которым абсолютно все равно за что кого-то презирать. И причина не нужна… Я же… Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Я знаю тебя. Ты не сможешь долго быть один. – Неправда, – Дима сбросил мамину руку и отошел. – С тобой я тоже чувствовал одиночество… Мой ответ - нет. Я никуда не поеду. Теперь здесь мой дом. Как ты вообще себе это представляешь? Когда-нибудь я приведу парня, потому что меняться не собираюсь и при желании не смог бы, а ты будешь делать вид, что ничего не происходит и ждать, когда я одумаюсь? – Нет! – она всплеснула руками и нахмурилась. – Нет, мой хороший... Я понимаю, что ты не станешь другим, но ты - мой единственный родной человек. Ты - мой сын. И этого факта ничто не изменит. Я совершила ошибку, выгнав тебя из дома, но ты должен был видеть в каком состоянии я тогда была… Это нисколько меня не оправдывает. И все же… Для Димы, который начал новую жизнь, решать было нечего, но для Димы, который столько лет прожил рядом с матерью и знал ее характер, был ценен ее приход, желание помириться, пойти навстречу первой. – Я не могу вернуться, мама, но я буду рад приезжать к тебе время от времени. И двери этого дома для тебя будут всегда открыты. Только… Звони заранее, чтобы избежать неловких ситуаций. Она все поняла, согласно кивнула, улыбнулась чуть грустно, а потом обняла повзрослевшего сына. Митя даже не мог вспомнить, когда они делали это в последний раз. Наверно, в далеком детстве. Было жаль, что так давно. Эпилог Дима Иногда то, что делает нас сильнее, убивает других. На кухне квартиры семьи Кауфман за столом собрались несколько человек - хозяйка Тамара, ее близкий друг Георгий (почитатель таланта и давний поклонник), соседка Елена с молодым человеком Артемом (затея братьев все же оказалась удачной) и Дима. Он с радостью наблюдал, как расцвели его любимые женщины с появлением рядом нужных мужчин, ревновал поначалу немного, но быстро понял, что это глупо, люди были подходящие, правильные. Сам же молодой человек, сходив на несколько свиданий, не терял надежды найти партнера для постоянных отношений, продолжал свои поиски, но не зацикливался на них, а старался жить сегодняшним днем. В некоторой тесноте, но совсем не в обиде, велся оживленный разговор о театре и кино, фоном гремела посуда и шли новости по телевизору. Тамара как раз начала разливать чай, когда сообщили о трагедии на подмосковной трассе. – Тише, – неожиданно шикнула Лена, следившая краем глаза за тем, что происходит на экране, а когда все замолчали, Дима с ужасом понял, о чем вещает диктор. «Сегодня ночью на темном участке дороги столкнулись фура и микроавтобус, на котором ехали музыканты молдавской группы «Инимэ». Планировалось, что завтра состоится их концерт в одном из московских клубов, но в связи с трагедией, в которой пострадали несколько человек и погиб солист коллектива Родион Урота, вся деятельность была приостановлена. Поклонников просят следить за новостями о состоянии здоровья и дате и месте похорон певца на сайте и в социальных сетях. Приносим семье погибшего наши соболезнования». Тупой нож, который уже успел заржаветь и почти не доставлял беспокойства, но все еще торчал из груди Димы, нанес новый удар и вызвал обильное кровотечение. Кауфман думал, что больнее уже нельзя. Ошибался. Он задыхался. Снова. Опять. Умирал. – Митя! Митенька! – испуганно вскрикнула Тамара, глядя на побелевшего сына, а не понимающие ситуации мужчины тревожно переглянулись. – Димуль, выпей водички, хочешь чего-нибудь крепче? Я только сейчас к себе сгоняю, – всполошилась Лена, но парень, истратив последние силы на то, чтобы отрицательно покачать головой, встал из-за стола и, пошатываясь, ушел в свою бывшую комнату. Ему нужно просто остаться одному. Ему было необходимо пережить этот новый виток боли, что уже прошла, а сейчас вернулась с удвоенной силой. В прессе писали, что Родион стал наркоманом, что по его вине были сорваны несколько концертов, что его жена планирует развод из-за супружеской неверности. Дима не хотел в это верить, хранил в себе образ успешного музыканта и обаятельного мужчины, который однажды смог его покорить. Теперь не важно, где правда и вымысел. Трагедия унесла жизнь Родиона и часть Димкиного сердца тоже. Уже точно навсегда. Никаких поблажек и второго шанса. Гости ушли. Лена еще настаивала на своем присутствии, но потом сдалась и обещала зайти утром. Митя проплакал на плече у матери до глубокой ночи. Тамар никогда не позволяла себе показывать свои чувства, а ему было необходимо это сделать, иначе кислота внутри грозила сжечь его живьем. Иначе он бы точно сделал какую-нибудь глупость, ведь жить и знать, что твой близкий человек хоть не с тобой, но все же где-то ходит и дышит - это не то же самое, что понимать, что его больше нет, возможности его увидеть, услышать, потрогать - тоже. Ничего нельзя. После истерики Дима провалился в серый, мутный сон, а днем, поговорив с Леной, уже ехал туда, где жила семья Родиона и планировались его похороны. Из информации на сайте стало понятно, что близкие родственники певца не захотели усложнять себе задачу и переправлять тело в Молдавию. Кауфман приехал в незнакомый город и заселился в гостинице, нашел место среди других фанатов, но практически ни с кем не общался. Они пили водку и пели любимые песни. До хрипоты. В день похорон светило солнце, будто намекало на то, что оно все еще здесь, звездные падения - не редкость, смерть - обыденность, а Земля и дальше продолжит вертеться вокруг своего светила. На кладбище собрались семья Родиона, его коллеги и друзья, поклонники и журналисты. Дима стоял и смотрел, как закрытый гроб опускают в яму, закапывают, возлагают венки и живые цветы. Подойти и самому бросить горсть земли ему не удалось, а купленные накануне две красные розы затерялись среди остальных, но Дима все равно не жалел, что приехал. Он не мог не проститься с тем, кто был ему близок. Не мог не посмотреть на удивительно похожего на музыканта мальчишку, который все время прятался за матерью и мало что понимал. Не мог не увидеть изображение на могильной плите, где Родион еще живой и веселый, стоящий на сцене, отдающий ей свою жизнь. Дмитрий просто не мог не сделать то, что должен был. Он вернулся в гостиницу, чтобы забрать свою небольшую дорожную сумку и вернуться в Санкт-Петербург, но в холле его остановил менеджер группы, не сказав ни слова, протянул мятый листок и ушел. Митя развернул бумагу и сразу же узнал подчерк Родиона. Это были стихи. О нем. О них. Ему. Песня, которую никто и никогда не споет. Прощальная записка и завещание. Дима опустился в кресло и сквозь застилающие глаза слезы прочел: Прощай, прости, дождливый друг, И не держи на меня зла. Я знаю, мир и все вокруг Забудут лживого козла. Но нет, не ты, кто говорил, Что любит, и я знал - не врешь. Ушел и, может, не простил, Не веришь и уже не ждешь. Не сразу понял, все просрал, Теперь же поздно говорить, Я ведь не жил, я лишь играл, Боялся тоже полюбить. Но скоро все. Грядет конец. Огня внутри на дне. Люблю тебя, малыш… П*здец! До встречи в новом сне… 25.10.19