Черновик

6 Родион Путешествуя к звездам, стоит смотреть по сторонам. Новость об изменениях в жизни Мити застала Уроту на вокзале. Известие оказалось не слишком приятным сюрпризом. Музыкант не планировал ничего подобного. Ему нравилось думать, что его питерский мальчик живет дома, в тепле и уюте, практически не имея забот под крылышком своей матушки, о которой он уже успел составить однозначное мнение как о натуре властной и консервативной. Родиону хотелось полагать, что их с Димой отношения никогда не выйдут за рамки «зоны комфорта», что эта связь не оборвется по причине того, что Урота боится гласности и порицания. Он верил в то, что их отношения будут долгими, и Дмитрий никогда бы не покинул свою маму, по-прежнему слушался бы ее. Возможно, спустя какое-то время он даже женился бы на милой и доброй девушке… Музыканту хотелось думать, что Кауфмана ждет прекрасная, счастливая жизнь, в которой он сам будет возникать лишь время от времени, не ломая привычный уклад ни себе, ни ему. Не срослось... Дима, переехав в клоповник (комнатой назвать новое пристанище парня у певца, видевшего за свою жизнь достаточно большое количество квартир, язык не поворачивался), раскрыв свою ориентацию матери, навсегда лишил себя возможности вернуться к прошлому. Дорога домой закрылась, а предложить новый дом Родион ему не мог. Нет, он уговаривал его при личной встрече взять деньги на съем отдельной квартиры, обещал, что будет периодически приезжать, приводил последний довод о том, что это будет дешевле, чем снимать гостиницу… Митя отказался. Ему было все равно будет ли у него четыре стены или шестнадцать, если они чужие и холодные. Родион даже попробовал пообщаться с Еленой, с которой его молодой человек стал дружить еще сильнее и которой очень доверял, но та встала на сторону Димы и заявила, что тому пора взрослеть и начинать самостоятельную жизнь. Без дополнительного соблазна застрять в статусе партнера звезды. Урота сдался. Ему было важно лишь, чтобы его место в этой самой Митиной жизни никто не занял. А Дима грустил. Нельзя сказать, чего было больше в этой грусти - переживаний из-за разлада с матерью, печали от нового места обитания или серой питерской хандры. На публике Кауфман держался, но наедине с Родионом не прятал свои истинные эмоции, в поисках поддержки постоянно трогал музыканта, обнимал и гладил его, будто через физические прикосновения передавал ему часть своей боли. Затянувшаяся депрессия Димки угнетала и Родиона. Он не мог предложить ему себя в качестве семьи, в глубине души, может, и хотел бы, но у него была своя, мало сочетающаяся с оседлым образом жизни, история. И певец это понимал лучше остальных, наверно. Все во имя творчества и мечты. Чтобы писать новые песни, Уроте нужны были источники вдохновения - места, звуки и люди - разные, не имеющие ничего общего между собой, не догадывающиеся о существовании друг друга. Порхая между ними как бабочка, он подпитывался их энергией, ловил кайф, терялся в наслаждении и порой даже забывал самого себя. Иногда на него накатывала усталость от необходимости постоянно следить за своими передвижениями, записями, блокировкой телефона, ему становилось тошно от постоянного вранья, недосказанности, сокрытия фактов, обдумывания ответов. Головой он понимал, что врет дорогим для себя людям, искусно плетет паутину и сам оказывается связанным, причем даже сильнее остальных участников драмы. Родион стал терять связь с реальностью, иногда не понимал, в каком городе находится, звонил «не тем» контактам, снова врал и выкручивался. Он настолько запутался в себе, что порой для того, чтобы прийти в норму, ему стал необходим допинг - первое время спасал алкоголь, но потом и его перестало хватать. И тогда в его жизни появились наркотики, таблетки и порошки, которые позволяли не думать, дарили ощущение свободы и легкости, забытья, беспечности, даже детства. Становились обычными действия - поймать эйфорию перед концертом, добавить эмоций и энергетики во время него, забрать их же у кого-то после… Изматывающий гастрольный график, давление фанатов и агентов, ждущих новые песни, отсутствие дома как места отдыха и силы, отсутствие сна, проблемы со связками, голос совести, тяжелые мысли - Урота не о такой судьбе мечтал, когда хотел стать музыкантом. Реальность сняла с него розовые очки и на их место водрузила черные, за которыми можно было прятать покрасневшие глаза и первые морщины. За всем этим времени на виртуальную жизнь у него становилось все меньше. Иначе бы он, наверно, заметил бы и как-то отреагировал на то, что стало происходить на форуме, посвященном его группе. Иначе он смог бы уберечь себя от ситуации, которая дошла до абсурда и вылилась в бесконечные разборки, долгие разговоры, слезы и даже истерики. Наверно, смог бы, но этого не случилось. А случился очередной телефонный звонок от Мити. Родион был рад увидеть его имя на экране мобильного телефона, счастлив, потому что у парня, наконец, стало получаться уходить от переживаний и, получив вымученный диплом, устроиться в небольшую контору, при этом продолжая вести несколько аккаунтов. Урота гордился своим парнем, тем, что тот смог выгрести из ямы депрессии, негатива и грусти и вновь начал жить, а не существовать. У него появились деньги, комнату в коммуналке наконец-то сменила крохотная студия в новостройке, старый ноутбук исчез, уступив место современному и мощному, а разговоры о получении прав на вождение авто все чаще звучали в их диалогах. Родион завидовал даже в чем-то Диме, тот смог выбраться из своей ямы, а он сам только сильнее в нее погружался и тонул… – Привет, малыш. Ты так соскучился по мне, что решил не писать, а позвонить? Звук, который издал Кауфман, сразу не понравился музыканту, заставил его напрячься и поселил в его душе тревогу. Неприятное чувство, холодное, будто кто-то засунул вместо сердца льдину, и нет возможности ее вытащить. – Скажи, что это неправда, Родя. Скажи, что они врут, и я поверю тебе, а не им. Урота понял, что ему лучше сесть, нашел взглядом стул и потер через ткань футболки занывшую грудь. Ледышка внутри не растаяла, наоборот, выросла и заставила сердце биться еще сильнее в попытках вытолкнуть ее. – О чем ты, Митюш? Что за слезы я слышу? Кто тебя обидел? – он старался говорить мягко, негромко, но так, чтобы его можно было расслышать сквозь шум толпы, что собиралась сейчас за стеной. Подготовка к очередному концерту шла полным ходом. – Ты! Ты мне врал! Все это время, что мы встречались, я слепо верил в то, что ты честен со мной. Думал, что между нами все по-настоящему, правильно, серьезно. А теперь я вижу, как жестоко ошибался! Знаешь, если бы ты сказал мне раньше, что у тебя был секс с девушкой, то я бы даже попробовал тебя простить… Я бы понял, что у тебя есть потребность в том, чтобы трогать большую грудь и совать свой член в вагину, которых у меня никогда не будет! Но я не понимаю, как ты мог трахать одновременно несколько человек и при этом давать им полное ощущение, что они в твоей жизни единственные! Родион дождался, когда у Мити закончится воздух, когда его злые слова сменятся на судорожные вздохи и относительную тишину. – Послушай меня. Это ничего не значит, слышишь? Все эти бабы… – И парни! Да, я знаю, что был не единственным в твоем списке, что были еще. Бл*дь, чего тебе со мной не хватало, Родя? Неужели я был настолько плох, что ты можешь вот так вот топтаться по моей душе грязными ботинками? Ты понимаешь, что это конец? Я ради тебя открылся матери и думал, что ты тоже когда-нибудь сможешь сделать подобное, но теперь вижу, что все бесполезно. Теперь единственное, что ты должен сделать, чтобы остаться человеком, это признать ребенка своим и… – Какого ребенка? Ты о чем? – Урота порадовался, что сидит. Голос охрип от волнения. Внутри все застыло. Лед отрастил иголки и растопырил их в разные стороны. Пусть лучше бы это был инсульт. – Думаю, что на этом наш разговор можно закончить. Мне было хорошо с тобой, Родя. Я тебя очень любил... И люблю. Короткие гудки телефона как погребальный ноктюрн. Тяжелый выдох как бесполезная попытка убрать боль из груди. Непроизнесенные «я тебя тоже люблю, не уходи» комом в горле. Урота моргнул несколько раз, чтобы не дать слезам пролиться. Безысходность. Понимание того, что прощения он не получит. Не зная, что делать дальше, Родион посмотрел на телефон в руке и увидел пропущенные звонки от менеджера, который должен сейчас бродить где-то по коридорам и искать его, и еще нескольких человек. Странно, что певец услышал лишь звонок Мити, но не остальные. Словно почувствовал его сквозь расстояние… Жаль, что правда вскрылась, только это еще ничего не значило. Кауфман сам сказал, что любит его, то есть еще ничего не потеряно. Родион приползет к нему на коленях и будет умолять о прощении, он перестанет встречаться с другими, по крайней мере, первое время, забудет, что они есть. Его любимый питерский мальчик должен остаться с ним. Только сначала нужно выяснить, про какого ребенка тот говорил. У него не может быть детей, он всегда следил за тем, чтобы в кармане был презерватив… Черт, нет, не всегда. В последнее время он все чаще и чаще пребывал в наркотическом или алкогольном тумане, занимался сексом со случайными фанатками, давно не проверялся у врача… Родион проигнорировал очередной входящий звонок, вибрацию от посыпавшихся сообщений и открыл браузер. По иронии судьбы первая страничка привела его на сайт группы, где уже подсуетившийся пиарщик выставил информацию о том, что данные, которые «рассекретили» участницы форума в данный момент досконально проверяются, личности, события и временные интервалы уточняются, а фронтмен группы «Инимэ» пока воздерживается от комментариев относительно его беспорядочных связей и возможного отцовства. Нет, все же хорошо, что он сидит, хотя хочется лечь и укрыться газеткой, чтобы его посчитали за бомжа и никто не трогал. Есть ли шанс здесь найти ларек союзпечати? Вряд ли. Открывшийся форум мог бы взорвать мозг уже с первой страницы темы «Я беременна от Уроты». Видно, что модераторы подчистили «грязь», но суть осталась ясна... Родион принял входящий от менеджера и стал слушать ругательства, обещая подойти к сцене. О том, чтобы бросить все и поехать в Питер сейчас, можно было забыть. Он, конечно же, вспомнил ту девушку, которая писала, «постоянная» в одном из городов, казалось, что адекватная. Красивая, ухоженная, при богатых родителях. Именно они и настояли на том, чтобы сохранить ребенка и сыграть свадьбу. Наверно, боялись, что может пострадать их репутация и бизнес. О том, что из-за этой свадьбы от Родиона отвернулась часть фанаток, они не думали… Торжество было громким, приехала пресса, менеджер подсуетился и придумал историю любви, в которой произошел вот такой вот счастливый финал. И никого уже было не удивить круглым животиком невесты и перебравшим спиртного женихом. Фотографии с мероприятия разлетелись в интернете, а затем появились и в газетах. От своей лживо улыбающейся рожи Родиону хотелось провалиться сквозь землю. От мыслей о том, что таким его видит Митя, внутри вновь все сковывало холодом. Наверно, это даже лучше, чем жгучая боль. Медовый месяц прошел хорошо, со стороны мог бы показаться настоящим и красивым. Ничего общего с тем, что было когда-то, Родион не чувствовал. Недолгий отпуск закончился развеянной сказкой жены и его усиливающейся зависимостью от наркотиков. Нужно было возвращаться в Россию, работать на новой волне пиара, ковать железо, пока горячо. Молодая супруга осталась у родителей, поскольку посчитала, что так ей будет комфортнее, и музыкант не стал возражать. Ему по-прежнему не хватало ощущения дома, и все чаще вспоминалась студия, которую снимал Митя Кауфман. Пожалуй, только сейчас он начал понимать, что его светлый, сильный, храбрый питерский мальчик уже точно не его и таковым не будет. Очередной концерт в северной столице прошел масштабно и при полном аншлаге. Не переставая вглядываться в толпу, певец искал глаза хмурого серого неба, большие, искренние и влюбленные, но видел только незнакомых людей, которые пели его песни и, казалось, не понимали их смысла. Сын родился двадцать шестого, число совпало с тем днем, когда у группы «Инимэ» впервые случилось клубное выступление в городе на Неве. Родиону, который взял на руки своего ребенка, это показалось знаковым, и он настоял на том, чтобы назвать его Дмитрием. В честь любви, которую потерял, в дань уважения человеку, которого недооценил, того, кого так и не смог забыть.