Crack of dawn

31 августа 2033г.

С последнего письма чокнутого маньяка проходит практически месяц. Он действительно выполняет свою угрозу: больше не предупреждает, если кого-то убивает, и это настораживает больше всего. Потому что вдруг несчастные случаи, от которых никто не застрахован, - это на самом деле замаскированные серийные убийства? В случае, если это действительно так, это сильно ударит по центральному департаменту полиции. Это сильно ударит лично по профессиональной самооценке Гэвина Рида. Детройт — город индустриальный, не примечательный ничем, кроме Башни CyberLife, высящейся огромным (Гэвин каждый раз мысленно добавляет «убогим») шпилем над стрелкой острова Бель. Здесь не живут толпы знаменитостей (опять-таки, кроме «человека года» с отвратительным чувством юмора), это не город-казино, живущий по ночам за счёт развлекательных заведений, это не… просто не. Гэвин прожил в Детройте всю свою жизнь и с уверенностью может сказать, что красивая обёртка центра с его стеклянными высотками и неоновыми огнями едва-едва прикрывает разруху окраин и настоящее финансовое положение самой большой прослойки населения. В таком городе убивать? — да убийцы должны ещё приплачивать несчастным людям за то, что они здесь живут и до сих пор не сбежали в Канаду, до которой буквально мост пересечь. А ещё этот пластиковый хер на батарейках. Гэвин почти на сто сорок девять процентов уверен, что тот начал копировать его манеру поведения. На самом деле в мелочах. Но по мелочам, как известно, и собирается личность. У него этот его колкий взгляд и вовсе стал невыносимым. В движениях всё меньше механического, появляются какие-то особенности, которых раньше не было. Все андроиды как андроиды, стоят у стенда подзарядки и не рыпаются, а этот чуть ли не на край стола садится, когда капает на нервы и что-то рассказывает, пока Гэвин старательно его игнорирует. И если стоящего над душой андроида ещё можно потерпеть, то чужую задницу на своём столе он видеть не желает. Эта половина стола, вообще-то, для его собственных ног предназначена. Ладно, не для его ног, для документов, материалов дел и толстенных папок с распечатанными электронными отчётами, но иногда ведь можно расслабиться? Вообще-то у Гэвина, вопреки сложившемуся о нём мнению, всегда чистый и прибранный стол. Так удобнее сразу находить нужное, а не рыться среди груды всякой всячины, отнимая, прежде всего, собственное время. И дело не только во взгляде и движениях. Сраный андроид даже копирует его, Гэвина, манеру разговаривать в стрессовой ситуации, потому что теперь он срывается на обсценную лексику, когда у него этот чёртов диод красным сверкает так, что глазам больно, но Гэвин узнаёт в его словах себя и это неимоверно раздражает. Даже не раздражает. Бесит. Люди всегда ненавидят в других то, чего много в них самих, но не у всех кожаных мешков хватает духу это признать. А ещё это ведь сраный андроид, у него не может быть личности. Откуда личность заведётся среди клубка проводов и микросхем. Календарный конец лета приносит с собой лёгкое похолодание и дождик после обеда, который перерастает в самый настоящий, пусть и кратковременный, ливень. Погода в городе — такая же дурацкая, как и сам город, но к этому привыкаешь со временем, особенно если тёплые страны или заснеженные курорты видел только в юности, а теперь лишь иногда выбираешься на время отпуска. В последнее время, впрочем, и на отпуск толком времени не хватает. Шарманка с функцией пиления мозга настроения не добавляет. Гэвин никогда ещё не уделял столько внимания своему терминалу, как в те моменты, когда GV200 начинал рассказывать о ходе открытых дел, или же попросту советовал, как увеличить производительность. Да-да, Гэвин и сам прекрасно в курсе, потому что он слишком дорожит карьерой, чтобы так просто просирать её в пользу какой-то пластиковой куклы, которой, теперь он почти не сомневается, в скором будущем заменят весь департамент. Нет, разумеется, руководящий состав по любому останется состоящим из людей, потому что машинами должен кто-то управлять. А вот всяким рядовым людишкам придётся потесниться, потому что эффективность превыше индивидуальности и всё такое. Сначала это казалось смешным, теперь выглядит как неумолимо приближающаяся реальность. Ещё два года назад Гэвин говорил, что ничего хорошего из этого не выйдет, потому что собственными глазами видел, к чему может привести сбой в системе или замыкание в электрических мозгах, но прогресс настолько застилает человечеству глаза, что оно не видит, как радостно и с барабаном на шее шагает к пропасти. Этот барабан человечество и угробит. Гэвин мелко вздрагивает, когда экран его смартфона загорается, дребезжит вибрация, и только после начинает играть мелодия. У него на звонке стоит одна из дурацких стандартных трелей. Из тех, что раздражают с первой миллисекунды звучания. По крайней мере это служит своей цели: просто проигнорировать звонок Гэвин при всём желании не может, так хотя бы посмотрит, кому там он понадобился. Номер телефона не значится в списке контактов. Цифры ровным счётом ничего ему не говорят. Однако, только что бы больше не смотреть в глаза собственному напарничку, Гэвин мастерски делает вид, что чертовски занят, а потому и на звонок отвечает. «Здравствуй, Гэвин». От звука этого голоса тот даже ровнее на стуле садится. На всякий случай смотрит в сторону стола Коннора, но тот сидит, чуть ли не по макушку зарывшись в материалы какого-то дела, и ни на что кроме не отвлекается. Ладно, Гэвин сразу узнаёт этот голос, потому что они похожи, но тот, что звучит из динамика смартфона, чуть более низкий и глубокий. Как у долбанного хищника. — Откуда у тебя вообще мой номер? — интересуется Гэвин, даже не здороваясь в ответ. «У меня и в департаменте связи есть». Это он про Коннора, понимает Гэвин. Ну, конечно же. Кто ещё мог дать номер, не пошла же собака задницу Фаулеру лизать, чтобы тот выдал личную информацию одного из своих сотрудников федералу. Найнз собака умная, ходит простыми путями и жизнь себе зазря не усложняет. — Ну и какого хера надо? — скучающе интересуется Гэвин, задирая голову и разглядывая потолок убойки. Он, кажется, там уже каждую трещину изучил вдоль и поперёк. Вон та, особенно явственная, осталась после того, как на очередном корпоративе какой-то упитый в хлам дебил воткнул туда нож для резки торта. «Знаешь, где находится Детройтриверволк?» — Допустим. Там ничего примечательного, это Гэвин помнит наверняка. Стык лысого парка, лофтовой зоны и набережной реки, прямо напротив Запад-Джефферсон-авеню. Где-то между тоннелем Виндзор и Амбассадором. Ничего там такого нет… кроме реки. Гэвин чувствует, как у него от внезапно подкравшегося осознания по позвоночнику вниз соскальзывает неприятный холодок. «Приезжай. Прямо сейчас. Ты мне здесь нужен». Ну, точно. Теперь сомнений нет. Гэвин матерится сквозь зубы, поднимает руку и проводит раскрытой ладонью по лицу. Подушечки пальцев чуть покалывает щетиной с небритых щёк, но ощущение липкой паутины на лице никуда не пропадает. Он, конечно, скалится напоказ, позволяет себе щёлкнуть языком и кривовато усмехнуться: — Что, сраные федералы уже без простых копов не справляются? Обычно это копы просят помощи у федералов, а не наоборот. Вернее даже не так. Правильнее: это федералы лезут в дела копов даже тогда, когда копы уверены, что справятся сами. И Гэвину совершенно не нравится то, что он слышит в ответ: «Можно сказать и так». Твою мать, думает Гэвин. Твою. Мать. Найнз не стал бы звонить просто так и звать посмотреть на что-то праздного любопытства ради, потому что Найнз всегда вцепляется в своё дело мёртвой хваткой волкодава, и ни за что не отпускает. Прямо как его брат. Только если Коннор имеет обманчивый вид доброй пастушьей собаки, то Найнз… Гэвин просто накрутил себя. Он не работал с Найнзом слишком близко, но много слышал о нём. Что-то типа золотого мальчика ДПД, только бриллиантовый мальчик ФБР. Одно другого не лучше, на самом-то деле. И только мелкие детективы вынуждены жопу рвать, чтобы продвинуться по службе. И когда мелкие детективы начинают думать, что жизнь не такое уж и дерьмо, жизнь подсовывает им их же собственную копию со стрёмным взглядом и мерцающим диодом в виске. — Ладно, я понял, — говорит Гэвин и вздыхает. — Скоро буду. И лучше бы это было действительно важно. Найнз отключает звонок, попрощавшись при этом, Гэвин даже не прощается. Какой смысл, если скоро увидит это лицо в живую, услышит тот же самый голос, а потом… а что потом, будет ясно на месте, потому что такая таинственность объясняется только одним фактом: негласные следственные мероприятия. Нельзя, чтобы запись осталась в архивах телефонного оператора, только и всего. Просто как дважды два, это объясняют чуть ли не в первые дни на практикуме по оперативно-розыскным мероприятиям в полицейской академии. Именно поэтому на прослушивание телефонных переговоров необходимо разрешение: проникновение в охраняемую законом личную тайну. Без разрешения ни одна запись не будет иметь юридической силы. Гэвин поднимается с кресла и потягивается, чувствует, как у него позвонки хрустят, вставая на место после долгого сидения в одной позе. Он на самом-то деле не очень хочет торопиться. Его взгляд останавливается на GV200 и моментально мрачнеет. А ещё надо избавиться от этого. Иррациональное желание. Гэвин просто не хочет, чтобы ещё и федералы были в курсе появления в центральном департаменте подобной машины, этой почти ставосьмидесятисантиметровой насмешкой над всей его и без того нелёгкой жизнью. Стоит отослать его заниматься чем-нибудь, а самому съездить и посмотреть, что там вдруг такому, как Найнз, понадобилось от самого обычного детектива. В конце концов, он мог бы и к своему брату обратиться за помощью, или к любому копу, имеющему больше полномочий. Сам Гэвин бы скорее удавился, чем о чём-то попросил Элайджу. — Мне нужно съездить, — говорит Гэвин, — по делам. А ты останешься здесь. Не знаю. Займись документацией, если тебе так нравится дословно цитировать мне материалы. GV200 очень натурально приподнимает брови, после скептически хмурится. — Мы напарники. В рабочее время я должен… — Не мешать мне, блядь, выполнять мою работу, а способствовать её продуктивности, — заканчивает за андроида Гэвин. — Вот и действуй по своим обязанностям. Не мешай. Фаулер никогда не ставил к нему напарников-людей. Наверное, считал, что с ним никто не в состоянии ужиться. Вот только не брал в расчёт то, что Гэвин действительно хороший детектив, и действительно не переносит, когда кто-то ни во что не ставит свою работу, да ещё и тратит его личное время, которое он может спустить на куда более полезные вещи. Окей, жалость к себе «полезной вещью» не назовешь, но, скажем, вечер в компании себя любимого перед старым кинцом — это неплохо. Кошка на спинке дивана — это тоже очень даже хорошо.

***

Ему нужно немного времени. Взять тачку. Отвязаться от андроида. Добраться до места. Его встречает вполне себе тихая местность. Ни шороха, разве что неподалёку парковая зона едва-едва шумит раскачивающимися от верхних порывов ветра ветками. Здесь, внизу, ветра практически нет. Гэвин выходит из машины, демонстративно хлопает дверью и не менее демонстративно оглядывается. В глаза бросается близость водоёма. Уже не самый хороший звоночек в связи с недавними событиями. Гэвин морщится, как от зубной боли, трогает кончиком языка внутреннюю поверхность нижней губы, а ещё ему хочется закончить с этим как можно скорее. Полиция и ФБР всегда друг друга недолюбливают, наверное, это с самого сотворения мира так заведено, чтобы они собачились между собой за дела. Ибо всё, что угрожает федеральной безопасности, уходит в юрисдикцию бюро, а массовые серийные убийства, это явно серьёзнее одного-другого тычка ножом. Господи, Гэвину нужно время, чтобы разобраться в этом деле. Не нужны ему никакие сраные федералы и уж тем более странные звонки от них. Он делает несколько шагов от машины и мысленно материт Найнза, потому что какого чёрта он смеет где-то находиться, когда позвонил Гэвину и выдернул его с рабочего места в эту далёкую срань. Гэвин там у себя тоже не штаны просиживает, у него, вообще-то, есть работа, которую надо работать. Сама она почему-то до сих пор не делается, и это самое досадное упущение из всех автоматизированных систем центрального департамента полиции. Гэвин переходит дорогу — благо движение тут сейчас не слишком оживлённое — и ступает на неопрятно подстриженную траву. Ну, точно, парк как лысая коленка Джеффри Фаулера. Не то чтобы Гэвин, конечно, разглядывает его коленки. По большему счёту это пустырь, огороженный от дороги неширокой лесополосой. А вокруг — ни души. И того же Найнза нет. Гэвин пинает попавшуюся под ботинок ветку и проходит дальше. Если всё это окажется какой-то дурацкой шуткой, он, блядь, не постесняется накатать рапорт. Потому что это его рабочее время, и разменивать его на бесцельное катание по городу неприемлемо. Придётся, правда, упустить из рапорта благодарности за то, что хоть на пару часов удалось отделаться от пластикового напарника, но тем не менее. Гэвин доходит практически до набережной, когда поблизости появляется Найнз. Он подходит к Гэвину со стороны, не со спины даже, но тот всё равно не видит, а потому затравленно оглядывается, когда федерал оказывается в зоне обозрения. — Здравствуй ещё раз, — говорит Найнз и снимает с лица чёрные очки. Они очень похожи на солнечные. По факту, они и не должны отличаться от солнечных, вот только на дужке, почти у самой оправы стекла, красуются три серебристые буквы «ARI». Гэвин опускает взгляд и обращает внимание на то, что на одну из ладоней у Найнза натянута перчатка, тогда как другая рука остаётся открытой. «ARI». В голове это отдаётся не очень приятным воспоминанием, которое Гэвин старается подавить, поэтому лишь раздражённо дёргает плечом: — Рассказывай, человек в чёрном. Ну серьёзно, Найнз выглядит так, словно сейчас достанет из-за пазухи нейтрализатор и щёлкнет вспышкой, которая сотрёт память у всех неугодных. Ну, ладно, не сотрёт. В детстве Гэвин частенько смотрел эти мультики, поэтому в курсе, что воспоминания не стираются, а уходят в глубинные слои подсознания, к тому же нейтрализатор действует только на человеческий мозг в виду его неразвитости по сравнению с мозгами других рас, ну и ещё при частых засвечиваниях нейтрализатор перестаёт действовать в принципе. Найнз едва улыбается уголками губ в ответ на сравнение. Вот только в ледяных глазах эта улыбка не отражается. От такого диссонанса становится не по себе, и Гэвин почти жалеет, что дал этой фразе сорваться с языка. Тупая собака. Даже в классике не разбирается. — Я позвал тебя сюда не для того, чтобы рассказывать. Проще показать. Найнз переводит взгляд куда-то в сторону, за спину Гэвину. Его лицо сохраняет нейтрально-спокойное выражение, такое, по которому особо не определишь, всё ли в порядке или же кто-то вляпался в самую большую задницу в его жизни. Гэвин же, исходя из ответа, делает вывод, что самым вероятным за основу можно взять всё-таки второй вариант. Найнз идёт куда-то вдоль набережной, но неторопливо, так, чтобы Гэвин за ним вполне успевал. Тут всё ещё нет людей, и это можно объяснить разве что одним: кто-то оцепил район, да так, что Гэвина спокойно пропустили, а вот всех остальных людей не пропускают, пока следственные мероприятия не закончатся. Федералы и их максимализм во всём. Интересно, как потом будут объяснять? Срочными ремонтными работами? По крайней мере Гэвин пока не видит ничего, для чего бы понадобилась такая секретность.  — Её обнаружили не так давно. Поверь, я бы не стал дёргать тебя просто так, а забрал бы дело на себя, если бы не одно «но», на которое тебе всё же стоит глянуть. Господь Всемогущий, да не тяни, думает Гэвин, настороженно смотря на безупречно прямую спину Найнза, идущего перед ним. «Она» — это кто? Понятное дело, что очередная жертва. Но почему такой акцент? Гэвин растеряно перебирает в уме девушек, с которыми пересекался хоть когда-то, начиная от старшей школы. Тина? Нет, об этом даже думать нельзя, видел же её буквально с утра в департаменте. Донна? Слава провидению, как расстался с ней сразу после выпуска, так больше и не пересекался. Неприятная история получилось: блеванул прямо ей на грудь, пока трахал на заднем сидении автомобиля. Немного перебрал с алкоголем на банкете в честь избавления от школьных скамеек. Сам секс, к слову, ей вроде даже понравился, но после вот этого она предпочла сбежать. Кто там ещё… Навскидку Гэвин вспомнил бы ещё пару-тройку имён, но это только накручивало и без того натянутую внутреннюю пружину. Будь он не так обескуражен, он бы в первую очередь подумал о том, а откуда Найнз мог узнать, что девушка связана именно с ним, Гэвином, а не кем-то ещё. Гэвин практически спотыкается об ноги трупа, но вовремя их переступает. — Давай, затопчи ещё тут всё, — говорит Найнз, со вздохом переводя взгляд на Гэвина. — Что скажешь? Гэвин присматривается. Девушка. С каким-то внутренним облегчением Гэвин понимает, что совершенно её не знает, более того, даже мельком никогда не видел, а память на внешность у него куда лучше, чем память на имена. Тело изувечено: руки исполосованы неровными, хаотичными резаными ранами, наполненными запёкшейся кровью. Кое-где раны очень глубокие, чуть ли не до кости, и Гэвину, честно говоря, даже представлять не хочется, с каким остервенением надо бить, чтобы поранить так. На её животе и боках тоже множественные колото-резанные раны. Короткое розовенькое платье стало коричневым от окислившейся и засохшей на ткани крови. Платье разорвано в нескольких местах, и через разрезы видно, что раны, нанесенные явно ножом, достаточно глубокие, и почти такие же хаотичные, как на руках. Убийца даже не пытался облегчить страдания жертвы, он намеренно делал так, чтобы она мучилась как можно дольше. Это указывает на его профессионализм: профан не стал бы наносить удары таким образом. И это ещё не самое стрёмное. Самое стрёмное — то, что у девушки отсутствует голова. Выше аккуратного среза на шее нет ничего, кроме пышного букета каких-то красных цветочков. Они уже начали вянуть, однако, их много, и они буквально воткнуты в шею, как в самую отвратительную на всём свете вазу, и горло девушки даже немного распирает изнутри от того, как много стеблей этих цветов воткнуто в пищевод и в трахею. — Ну, что же, — каким-то волевым усилием говорит Гэвин, чувствуя, с каким трудом ворочается пересохший язык во рту, — может быть, ёбнутый убийца таким образом пригласил тебя на свидание. Весьма оригинально, сложно не заметить. Найнз внимательно следит за реакциями Гэвина, однако, ничего не говорит. Он вновь надевает чёрные очки с этой надписью, которая вызывает у Гэвина смутную тревогу, и которую Гэвин нарочно старается игнорировать, и осторожно опускается на колени перед трупом. Найнз ведёт ладонью, затянутой чёрной перчаткой, над телом, и теперь видно, что структура перчатки неоднородная: на костяшках тем же цветом, похожим на диоды андроидов, подсвечиваются маленькие датчики. Этих датчиков несколько: по три вдоль костяшек каждого пальца и по одному на подушечках. На самой ладони, кажется, тоже что-то есть, пересекается тонкими голубыми линиями. Смотреть на это Гэвину также противно, как на андроидские диоды. — Это приглашение на свидание — не для меня, — отвечает Найнз, не отрываясь от своих странных манипуляций. — Посмотри на её бёдра. Гэвину не хочется смотреть на её бедра. Вот если бы она была живой, с головой на плечах, и без всех этих ужасных ран, он бы, разумеется, посмотрел и, может быть, даже пощупал, чтобы наглядно оценить. На эти бёдра он смотреть не хочет, но тон, которым говорит Найнз, не оставляет ему выбора. Гэвин опускается рядом, рассеяно смотрит по сторонам, раздумывая, чем бы это сделать. По долгу службы от брезгливости почти ничего не осталось, вот только оставлять свои отпечатки на теле жертвы нельзя. Это буквально самое худшее, что может сделать хороший коп. Сразу отправляет его на переобучение по всем ступеням полицейской академии. Унизительно. — Перчатки у меня, возьми сам, — говорит Найнз, как будто бы предчувствуя, что сейчас необходимо Гэвину. Найнз не касается тела девушки: он водит над ней рукой, хмурится за тёмными стёклами очков, что-то бормочет себе под нос досадливо и отмахивается, как будто бы прогоняет невидимую муху. Гэвин смотрит на него, моргает, отворачивается и тянется к карману блейзера Найнза, чтобы достать оттуда одноразовые медицинские перчатки. Пижон, думает Гэвин, натягивая перчатки на руки. Или просто это Гэвин не считает нужным одеваться приличнее тонкой кофты и кожанки. Гэвин аккуратно поворачивает ногу жертвы, ту, которая словно бы прикрывает что-то. Ели бы девушка упала сама по себе, её ноги не располагались бы так аккуратно, почти что кокетливо. В горле встаёт противный кислый ком. «Тебе нравится подарок, дет.Рид?» Слова, вырезанные чем-то острым по плоти бедра. Гэвин отдергивает руку, словно бы перед ним не тело девушки, павшей жертвой извращённого маньяка-убийцы, а полуразложившаяся туша животного, определить вид которого за степенью разложения уже практически невозможно. Кожа ладоней под перчатками потеет, материал противно липнет. Прикасаться к телу совершенно не хочется. Гэвин сглатывает, собирается мысли в кучу. Когда убийства начинают носить личный характер, полицейского, закреплённого расследовать дело, снимают, потому что в силу вступает конфликт интересов. Убийство совершено ножом, около водоёма, и послание, оставленное словно бы в насмешку, подтверждает, что убийца в курсе того, кто расследует дело. Прямо как тогда, когда в департамент пришло письмо на имя самого Рида. Его снимут с дела. Его снимут с дела. Его снимут с дела. — Никому не говори, — неожиданно сиплым голосом просит Гэвин. — Никому, блядь, не говори, что ты тут видел. Я должен закрыть это дело. Уже принципиально. — Теперь понял, почему я позвонил тебе? — отвечает Найнз и убирает руку от трупа, но не поднимается на ноги. — Порой такое случается. Как ты? — Хреново, если честно. — Гэвин стаскивает перчатки с рук и проводит влажной ладонью по лицу. — Бывает, но не со мной. Да, я знаю, что иногда достаточно просто вести дело, но блядь… Найнз показывает вытянутыми указательным и средним пальцами правой руки на цветы. Красные. Чуть увядшие, но всё ещё красные. И блестящие. Гэвин понимает, что это кровь. Но почему она ещё не свернулась, в отличие от других ран? — Хиганбана, — поясняет Найнз. — Если тебе что-то говорит это название. Найнз делает движение рукой сверху-вниз, как будто бы разворачивает подвешенную в воздухе свернутую карту, а другой рукой смахивает в сторону, и движение это похоже на пролистывание слайдера. — В Детройте есть только одно место, где она растёт. На Вудлонском кладбище, — помедлив, добавляет Найнз. — Либо у убийцы было достаточно времени, чтобы зарезать жертву, съездить за цветами и вернуться, либо он обзавёлся цветами заранее. — Да какая, к чёрту, разница, — сиплым голосом бормочет Гэвин. — Разница есть, — холодно отвечает Найнз. Он протягивает руку и прямо пальцами, облачёнными странным материалом чёрной перчатки, сжимает горло жертвы и ощупывает. — Шипов у этих цветов нет. Проволоки внутри тоже не прощупываю. Как они удерживаются? Может, какой-то гель? На вскрытии определится… — Никто не должен знать! — встревоженно напоминает Гэвин. Вместо ответа Найнз поднимает руку, цепляет пальцами дужку очков и снимает их. После чего также неторопливо переводит взгляд сочащихся ледяным спокойствием глаз на Гэвина. — И что ты предлагаешь? Сбросить труп в реку и сделать вид, что его здесь никогда не было? — Найнз убирает очки в нагрудный карман, расстёгивает крепление перчатки и снимает её с ладони. От этого движения Гэвину почему-то становится буквально легче дышать. — У меня есть знакомые патологи. Они проведут вскрытие, лишняя информация никуда не просочится. Они же аккуратно загримируют «послание» от твоего убийцы, а тело передадут родственникам жертвы. — Почему ты мне помогаешь? — в лоб спрашивает Гэвин. Найнз улыбается. — Мои ребята её заберут. А нам ещё нужно съездить на кладбище, проверить, оттуда ли брали цветы. — Ладно, хорошо, — говорит Гэвин. У него нет моральных сил на то, чтобы спорить. Они ещё некоторое время проводят рядом с трупом, пока его не забирают какие-то мужики в форме без опознавательных знаков. Гэвин смутно предполагает, что они связаны с ФБР, но не берется утверждать наверняка, потому что теперь даже боится представить, какие ещё связи есть у этой федеральной собаки и, самое главное, каким образом эта собака обзавелась такими связями. Найнз тихо выдаёт распоряжения. Сотрудники не задают лишних вопросов, поэтому достаточно оперативно упаковывают тело жертвы в чёрный мешок, грузят в транспорт и увозят на экспертизу. Найнз же всё это время поглядывает на Гэвина. Тот выглядит бледным, нервозным, но по нему не похоже, что он собирается сдаться и пустить дело на самотёк. Каким бы он не выглядел со стороны, каким бы сложным в плане коммуникации не был, своё дело он знает наверняка, и на работе эмоций личного плана себе не позволяет. Это хорошо. Наверное. По крайней мере Найнз заверил, что дело не получит огласки, и Гэвин сможет сам раскрыть его. Почему он помогает? Почему? Ехать им в другую часть города, на пересечение Вудворд-авеню и Эйт-Майл-роуд. Кладбище Вудлон мало того, что присоседилось к другому кладбищу, Эвергрин, так ещё и затерялось в парковой зоне, так что чтобы найти его, придётся постараться. За руль садится Найнз. Гэвин как-то легко отдаёт ему ключи от автомобиля, хотя в иной другой ситуации ни за что бы этого не сделал. Найнз примерно по памяти помнит нужное направление, но навигатор на приборной панели автомобиля всё равно включен. Они не разговаривают. Найнз всё так же изредка поглядывает на Гэвина, Гэвин же и вовсе отворачивается от него и смотрит только в окно. Напряжение, повисшее в салоне, можно едва ли не потрогать. Найнз чувствует тупую головную боль, как и каждый раз после длительного использования устройства расширенной реальности, но в этот раз всё более чем оправданно. Маньяк, объявившийся в Детройте, не просто свихнувшийся убийца, но ещё и человек, у которого есть зуб на определённого служащего правоохранительных органов. Может быть это оправдано только тем, что именно Гэвин Рид ведёт расследование, но за этими показушными действиями кроется что-то ещё. Осталось понять, что именно. Гэвин не предполагал, что сегодняшний день ему придётся потратить на то, чтобы обшаривать кладбище. Ему уже раз звонили из департамента полиции, на что он отреагировал крайне агрессивно, буквально нарычал на диспетчера, что занят проверкой одной из теорий, и, если его сегодня ещё хоть раз потревожат без дела… диспетчер попался на удивление понятливый. За окном мелькают высотные дома, мало чем отличающиеся друг от друга в этой части Детройта. Бетонные коробки с добавлением железа и стекла, а кое-где — пластика. Весь город погряз в этом чёртовом пластике. Гэвин прижимается лбом к прохладному боковому стеклу в автомобиле и прикрывает глаза. Ремень безопасности перетягивает грудь и иногда неприятно впивается, каждый раз, как машину дёргает в сторону или тормозит. У него есть даже немного времени на то, чтобы вздремнуть. Наверное, скоро Гэвин станет ненавидеть парковые зоны. За последние дни только в одних парках столько трупов, что хоть вместо грибов собирай, хотя грибы он тоже терпеть не может. И Элайджа их никогда не любил. Когда машина останавливается в месте разрешённой парковки, Гэвин спешит выбраться из неё, чтобы потянуться и ощутить свежесть лёгкого дуновения ветерка на небритой морде. Ветерка, провонявшего запахами индустриального города, выхлопами, и химикатами с заводов. К такому привыкаешь, если живёшь здесь достаточно долго. Итак. Прямо сейчас Гэвин находится неподалёку от кладбища, где-то в другой части города, при этом он один, не запросил помощи из департамента. Ладно, не один. С федералом. Что, на самом деле, ничуть не лучше, а только ещё больше вгоняет в нервозное состояние. Почему он ещё не свалил отсюда, спрашивается? Найнз тоже выходит из автомобиля. Дверь за собой закрывает уверенно, но не сильно, так что та лишь мягко защёлкивается, а не грохочет на половину авеню. Он не дожидается, пока коп сообразит, куда идти, и самостоятельно уходит в сторону узких тропинок парковой зоны, чтобы добраться до Вудлона. Кладбище затерялось где-то среди зелёных насаждений, и это хорошо, потому что нет ничего более унылого, чем вид надгробных плит и крестов прямо посреди оживлённой части города, пусть и достаточно удалённой от центра. Трава здесь неухоженная, так что кое-где даже приходится пробираться через заросли, чтобы поставить ногу на следующий клочок тропинки. Место и впрямь заброшенное, дикое, неудивительно, что здесь так пустынно. И это объясняет, почему убийца решил взять цветы именно отсюда: некому обратить внимание на тот факт, что какой-то подозрительный тип стоит и цветочки у надгробий срезает. Идеальное преступление. Гэвин знает, что это за очки, которыми пользуется Найнз, не знает только названия устройства. Там что-то связано с дополнительной реальностью, насколько он помнит. Такие штуки ввели с десяток лет назад, когда компания Элайджи только-только прочно вставала на ноги и выдавала одно шикарное изобретение за другим. Гэвин поджимает губы. Этой дрянью пользовались только в федеральных органах и, судя по всему, пользуются до сих пор. И кое-где ещё, но Гэвин предпочитает не вспоминать опыт непосредственного столкновения с этой штукой. Он всегда говорил, что делам рук Элайджи нельзя доверять. Особенно андроиду, который остался в департаменте. — Так что мы здесь делаем? — спрашивает Гэвин, чтобы разбить повисшую стеклянную тишину. — И в чём всё-таки разница? Найнз чуть замедляется, чтобы Гэвин мог его догнать, и они шли бы приблизительно наравне. Высокий, зараза. И этот его пижонский блейзер. Породистый пёс. — Если цветы срезаны до того, как убийца зарезал девушку, то это всего-навсего значит, что он слишком хорошо готовится к каждому своему делу, — терпеливо объясняет при этом Найнз. — Если после… то это значит, что у него было достаточно времени, чтобы убить, придумать такой оригинальный «подарок», обзавестись цветами, засунуть их в шею жертвы и спокойно покинуть место преступления. Согласись, это не очень хорошо, что за это время никто его не заметил. Это не просто «не очень хорошо», думает Гэвин, это максимально хреново. — И как ты узнаешь, когда срезали цветы? — интересуется Гэвин. — Если мы вообще найдём, откуда их срезали, конечно. — Я узнаю, — попросту отвечает Найнз. Даже твоего нюха не хватит, чтобы понять это, мысленно спорит с ним Гэвин, но вслух уже не говорит. Первое, что бросается в глаза — каменные сооружения. Выбеленные стеллы, выбеленные надгробные камни, такие же белые купальни для птиц. Белые беседки, внутри которых вместо скамеек — те же самые надгробия. Это было бы красивым, не будь это чёртовым кладбищем. Гэвин чувствует неприятный холодок по спине. Он не боится подобных мест, но предпочитает не тревожить. У него нет тех, по ком хотелось бы скорбеть в низенькой оградке, обвешенной погребальными венками. Из родственников, по крайней мере, точно нет. Может быть несколько сослуживцев, погибших в тридцать первом. Вот этих парней немного жаль, да. При воспоминании об инциденте тридцать первого года желудок сжимается в комок, потом его, словно нехотя, отпускает. Найнз снова изображает человека в черном, и Гэвина это немного раздражает. Найнз, кажется, этого направленного раздражения и не замечает вовсе. Такое ощущение, словно он знает, куда идти, и это тоже напрягает. Может быть он и есть убийца? Гэвин готов истерично рассмеяться с собственных мыслей. Здравствуй, паранойя. Да по этому кладбищу можно вечность болтаться. Куда ни глянь, повсюду надгробия, вылизанные ветром и обесцвеченные солнцем. Многое поросло травой, ещё больше — потрескалось от неухоженности. Красиво той самой жуткой красотой, которую хочется видеть подальше от себя. И чем дальше, тем лучше соответственно. Гэвин не заметил бы пруд, если бы трава подле него не расступалась, являя илистый берег и покрытую ряской прибрежную воду. Из-за этой цветущей воды и казалось, что тут не пруд вовсе, а продолжение заросшей парковой зоны. Вот только стойкий болотный запах ни с чем не перепутать. Гэвин морщится, отступает на шаг назад и поворачивает голову, чтобы посмотреть на беседку с невысоким куполом, расположенную неподалёку. Внутри беседки одна-единственная могила. Может быть там захоронена какая-то важная шишка прошлого. Кому, собственно, какое дело до старых костей, которые уже могли полностью разложиться в земле вместе со всем, что там было. Обычно первым разваливается деревянный гроб под воздействием жидкостей, вытекающих из гниющего тела. Потом тлеет одежда, исчезает кожа и ткани, остаются ногти, волосы и кости. Говорят, ногти растут даже после смерти. Ну, профессия маникюрщика на том свете в таком случае должна быть весьма востребована. Пруд. На этом кладбище тоже присутствует чёртова вода. Гэвин ёжится от неприятного осознания. Ну, конечно. — Нам сюда, — негромко говорит Найнз, но его всё равно слышно неестественно отчётливо. Он сворачивает на неприметную тропинку, огибающую беседку по кругу и уводящую куда-то дальше, в самую глубь заброшенного места, поближе к водной глади. Стоит сказать начистоту, не такое уж место и заброшенное, потому что Гэвин видел свежие, ещё не выцветшие на солнце цветы у некоторых могил. Кто-то ещё сюда приходит? Вряд ли по памяти, скорее, просто потому что должны, даже не помня, а кому и что, собственно, должны. — Здесь. Гэвин подходит поближе к Найнзу, остановившемуся рядом с пышной порослью алого цвета. Найнз, кажется, по колено утопает в этом алом пятне, которое тонкими стеблями оплетает его ноги и цепляется за чёрные штанины. Красный красиво смотрится на чёрном, но не такой красный и не на таком чёрном. Найнз наклоняется и протягивает руку, вновь облачённую в перчатку, вглубь переплетения цветочных стеблей, сосредоточенно там что-то отыскивая. Наконец, он вытягивает пучок обрезанных стеблей, которые не оканчиваются цветами. — Отсюда и взял цветы. Гэвин не слепой и видит, так незачем тыкать в это ещё и словами. Он убирает руки в карманы куртки и просто наблюдает за тем, как Найнз перебирает лепестки и что-то тихо говорит себе под нос, словно зачитывает ход расследования на диктофон. Но ведь у него никакого диктофона нет. Или есть? — УРС, не под запись. Юго-запад кладбища Вудлон, цветы, обнаруженные на трупе… или в трупе?.. произрастают здесь. Отсюда же убийца их и взял, срезы на стеблях свежие. Срезаны, скорее всего, до убийства, так что маньяк не один день продумывал то, как он совершит это конкретное преступление. На цветах, что обнаружены на месте преступления, есть следы не свернувшейся крови. Возможно, примесь антикоагулянта. Гэвин несколько раз моргает, смотря на Найнза в некотором изумлении. Откуда он знает, когда они срезаны? Эти его прибамбасы человека в чёрном помогают? Кажется… кажется, ему говорили о чём-то таком, да. Боже, ему стоило внимательнее слушать Элайджу десяток лет назад, когда он хвастался новым изобретением. Сейчас это устройство новым не назовёшь, но если оно и впрямь способно определять такие вещи… возможно, не такое уж оно и бесполезное. — Окей, — говорит Гэвин. — Это всё, что ты хотел здесь увидеть? — Это всё, что было нужно увидеть тебе. Гэвин скептически смотрит на Найнза сверху-вниз, потому что тот так и не приподнялся с тех пор, как присел перед цветами, чтобы найти доказательства того, что убийца достал их с этого самого кладбища. Найнз смотрит на него в ответ этими спокойными, внимательными глазами цвета арктического льда, но Гэвин просто помнит, какой у них цвет, потому что сейчас они скрыты за стёклами чёрных очков. Гэвин коротко кивает и разворачивается на месте, чтобы пойти в обратную сторону. Он уже успел забыть, как они до сюда добирались, потому что, честно говоря, иногда совершенно не следит за дорогой, если идёт куда-то с кем-то. Объясняется это просто: во-первых, он родился в Детройте, а потому уверен, что уж для него-то заблудиться нереально, а, во-вторых, он ведь идёт не один, что значит, что его обязательно выведут. — Я передам тебе заключение нашего патолога. — Голос Найнза доносится из-за спины, но слышно его слишком хорошо, поэтому Гэвин не останавливается и не поворачивается к нему. — Пришьёшь к материалам. Думаю, сможешь отбрехаться, почему вскрытие проводил не кто-то из ваших специалистов, а другой. Разумеется, сможет. Гэвину не привыкать брехать. Иногда без этого невозможно закрыть дело. Идейные копы, которые работают за справедливость во всём мире, такого положения вещей не понимают, равно как и того, что иногда приходится преступать букву закона, чтобы, в конце концов, засадить очередную мразь за решётку, где ей и самое место. Идейные копы, такие как Крис, слишком точно действуют по инструкциям, а потому занимаются непыльной работой и развешивают штрафы за неправильную парковку на лобовые стёкла автомобилей. — Без проблем, — соглашается Гэвин. — Только предупреди, когда будет готово заключение. И не показывайся ни в департаменте, ни рядом с ним. Гэвину кажется, что Найнз только усмехнулся на эти слова. Но это не точно, потому что Гэвин до сих пор не смотрит на него. Обратно до автомобиля они добираются гораздо быстрее, чем передвигались по кладбищу. Найнз говорит, что его заберут на служебной машине, и Гэвин только пожимает плечами. Федералы. Чуть ни не с личными водителями, ага? Если до этого не возникало сомнений, что убийца — долбанутый маньяк, который убивает ради привлечения внимания, то сейчас прорастали зёрна сомнения. Кому и зачем понадобилось таким образом оставлять знак для конкретного человека? Не могло бы быть так, что девушку убил один, а воспользоваться этим и припугнуть копов решил уже совершенно другой, который первым обнаружил труп? Нет, это попахивает дешёвым детективом, в котором режиссёры пожадничали даже на спецэффекты в виде красивой погони и тревожной музыки на напряжённых местах. Гэвину начинает казаться, что он поседеет раньше от таких вот сюрпризов и подарков, прежде чем раскроет дело и отправит маньяка пожизненно гнить за решёткой. То, что он творит, явно тянет на пожизненное. А в некоторых штатах — так и вовсе на смертную казнь. Найнз вновь поравнялся с ним практически плечом к плечу. Гэвин не торопится выходить из парковой зоны, потому что ему надо немного подумать и морально собраться в кучу перед тем, как вернуться в департамент и вновь увидеть самого себя, напичканного микросхемами, тириумными трубами и прочими радостями биомеханики. Разобрать бы эту радость по винтику, да всё никак не выдаётся подходящей возможности. Корень его ненависти лежит в тридцать первом году, там же, где и скелеты некоторых его коллег, там же, где и амбиции на быстрый карьерный рост. Всё оно там, похоронено в прошлом, но под ногами мешается до сих пор. Прежде чем сесть в автомобиль, Гэвин поворачивается и внимательно смотрит на Найнза. — Почему ты мне помогаешь? — вновь спрашивает он. И Найнз вновь улыбается. — Считай это ещё одной загадкой, детектив, — отвечает Найнз. — Я не обязан отчитываться перед копом. Гэвин захлопывает дверь автомобиля прямо перед ним и поворачивает ключ зажигания. Какая ещё, на хрен, загадка. Совсем долбанулся в своём бюро.

***

Гэвин правда уже не знает, о чём ему думать и как себя вести. Произошедшее днём выбило его из колеи. Говоря начистоту, он до сих пор удивлён, как умудрялся здраво реагировать и на надпись, вырезанную на бедре жертвы, и на букет красненьких цветочков (Найнз говорил, как они называются, вот только Гэвин всё равно не запомнил), и на брожение по старому кладбищу. Заторможенная реакция, не иначе. Потому что прямо сейчас Гэвин чувствует, как его потряхивает изнутри. Неприятно так потряхивает, до холодной испарины на спине. Отвратительное чувство. Первое, чем его встречает департамент — андроид, сидящий на его рабочем месте, за его терминалом. У Гэвина уже даже нет сил на то, чтобы с ходу указывать пластмасске его место, поэтому он молча подходит и пинает того в лодыжку, намекая, чтобы поднял свою жопу со стула и свалил куда подальше. GV200 в ответ даже взгляда от терминала не поднимает. GV200 следит за изменяющимися параметрами поиска, отображающимися на широком экране терминала. Всё просто: он задаёт в программу поиск по определённым критериям, программа выдаёт ему результат. В данном конкретном случае критерии весьма расплывчаты: случаи смертей за последние несколько месяцев, вплоть до тех, которые полиция не считает криминальными. Потому что серийный убийца предупреждал: он не станет сообщать, когда обзаведётся ещё одной жертвой на своём счету, более того, подстроит под несчастный случай или естественную причину. — Ты охренел, — говорит Гэвин, и это больше звучит как утверждение, а не вопрос. При желании Гэвин мог бы попросту наклониться и посмотреть, чем занят GV200, но он принципиально не делает этого, потому что не хватало ещё стоять перед андроидом и ждать, пока тот соизволит освободить его личное рабочее место. Место андроидов — вон там, на стенде подзарядки. И нигде иначе. Охреневший андроид. Который наконец-то замечает своего «человеческого» напарника. — Да, охренел, — нагло отвечает тот, и у Гэвина не находится, что возразить. Он не ожидал, что пластиковый ублюдок согласится. Зато отстранённо замечает за собой, как выхватывает пистолет из кобуры и утыкает дуло андроиду прямо меж бровей. — Подумай ещё раз, — ласково говорит Гэвин. GV200 поддаётся ближе, с интересом смотря в глаза своему органическому прототипу. В оптических блоках не видно и грамма страха, скорее, это похоже на лёгкой степени досаду. Что-то типа: «придумай угрозу получше, сапиенс». — Ты не выстрелишь, — отвечает андроид. — Не посреди отдела, не на глазах капитана. Любой человек чувствовал бы на его месте инстинктивный страх, но у андроида инстинкты отсутствуют. Он не чувствует даже холода стали, упирающейся ему в лоб, только лишь оперирует доступными ему рычажками, в частности — терпением самого Гэвина. — Да ну, — усмешка Гэвина растягивается шире. Палец любовно скользит по предохранителю. — Подумай. Ещё раз. Вместо ответа GV200 переводит взгляд куда-то вправо. Это выглядит жутко со всем этим спокойствием на его лице, поэтому Гэвин невольно смотрит в ту же сторону и только тогда замечает, что Фаулер поднял свою жирную задницу с кресла босса в стеклянном кабинете и вышел на узенькую площадку перед лестницей. И теперь тоже смотрит в ответ. — Рид! — окликает он, и его зычный голос разносится по всему отделу. — Стоимость за его ремонт вычту из твоей зарплаты. Блядь, думает Гэвин, вжимая дуло пистолета плотнее в голову андроида. — Вот же блядь, — шипит он, когда опускает пистолет, ставит его обратно на предохранитель и убирает в кобуру на поясе, подальше от греха и собственных рук. GV200 как ни в чём не бывало поднимается с кресла и отходит на шаг в сторону. Диод в его виске, до этого мерцавший жёлтым цветом, плавно возвращается к спокойному голубому. Терминал как раз заканчивает выборку по заданным критериям, так что дальше Гэвин, если захочет, посмотрит сам. Гэвин тут же садится на освободившееся место и подтягивается поближе. Он видит сводки двух разных массивов данных, чуть хмурится, пытаясь сообразить, что тут этот пластиковый хер проворачивал, даже примерно догадывается без чьих-либо подсказок, а из мыслей не выходят события последних пары часов. Можно ли верить Найнзу? С какой стати он рискует собственным положением в бюро, чтобы какой-то там сраный коп по своей необоснованной хотелке раскрыл дело с серийными убийствами? Найнз говорит, это ещё одна загадка, которую Гэвину предстоит разгадать, но Гэвин устал от этого, он с самого детства терпеть не может загадки. А теперь, благодаря Элайдже, ещё и сюрпризы. GV200 оглядывается, поддаётся чуть назад и садится на край стола, туда, куда обычно его человеческий напарник закидывает свои длинные ноги, чтобы расслабиться. Затем протягивает руку и показывает на результаты выборки. — Здесь не только наш штат, — говорит он, чуть помедлив. — И соседние тоже. Случаи за последние несколько месяцев, плюс-минус пара месяцев на то, что убийца не сразу оставил о себе сообщение. Ладно, красавчик, включайся в работу, думает Гэвин, кивая и просматривая выборки. Всё это не зря, верно? Верно. Если не он, то кто. Какими бы люди не были отвратительными мразями, кроме полиции их никто не защитит от ещё больших ублюдков, которых они взращивают в своём обществе. — Это — в принципе все зарегистрированные смерти, — продолжает объяснять андроид. — Рядом — смерти по невыясненным причинам. Несильно, но сужает круг поиска. Единственное, что остаётся непонятным, это выбор места для совершения преступления и выбор оружия. Может быть, маньяку просто нравится вода, лениво думает Гэвин. Может быть, он медитирует на воду, пока методично втыкает нож в тело очередной хорошенькой студенточки, а потом дрочит на то, что совершил. А что касается ножа, тут ведь всё совсем просто. Перед мысленным взглядом вновь возникает образ девичьего бедра с вырезанным обращением. — Ты ещё не понял? — переспрашивает Гэвин и криво усмехается. — Вот поэтому ты никогда не станешь лучше меня. GV200 смотрит на Гэвина не отрываясь, а Гэвин даже не замечает этого пристального взгляда, довольный мимолётным превосходством. Машина — это всего лишь сраная машина. Она самообучаема, но тонкости человеческих поступков ей недосягаемы. Да как и большинству людей, собственно, тоже. Гэвин откидывается на спинку кресла и разворачивается лицом к андроиду, всё также сидящему на столе. — Вообще только определенного типа личности пользуются оружием ближнего действия, — снисходительно объясняет Гэвин. — Если тебе надо кого-то грохнуть, то ты возьмешь хорошую винтовку с оптикой, — он составляет пистолет из пальцев и «стреляет» в GV200, — и уложишь жертву с двух-трех сотен ярдов. Но вот если тебе нужен сексуальный аффект… — тут он чуть дёргано жмёт плечами. — Вонзать нож в грудь — видимо, эту мразь заводит такое. GV200 тихо хмыкает. Гэвин видит, что у него диод переливается одним цветом, как при загрузке приложения. Сраная обработка информации. Что там обрабатывать-то. Что, причины человеческих поступков — слишком сложно для высокоинтеллектуального процессора? GV200 неожиданно кивает, как будто бы всё понял. — Почему ты предположил, что в убийствах есть сексуальный подтекст? Гэвин тянется к папке на столе и зарывается в материалы, после чего молча протягивает андроиду самую первую записку, ту, которую ему вручил Фаулер вместе вот с этим чёртовым андроидом. — Попробуй догадаться. GV200 на несколько раз перечитывает текст записки. На это время он замолкает, чем несказанно радует Гэвина. У Гэвина даже появляется возможно представить, что всё нормально. Как будто прикроешь глаза, моргнёшь, откроешь — и ничего этого не было и нет. Красота. — Дичь? — переспрашивает GV200. — Бинго, — Гэвин хлопает его раскрытой ладонью по коленке. — Дичь. Гэвину совсем не хочется рассказывать о том, что это древний фильм аж 1932 года. Так и назывался: «самая опасная дичь». Там безумный граф охотился на людей, потерпевших кораблекрушение. Охотился на них далеко не для того, чтобы помочь, а как на элитную добычу. «Здесь, на своем острове, я охочусь на самых опасных животных — на людей… только убийство дает человеку радость любви. Это инстинкт, заложенный в нас самой природой! Убей — и люби! Сначала убийство, затем любовь. Вот настоящий экстаз». Этот фильм не так давно крутили в кинотеатре. Просто так, там иногда показывают всякое старьё для разнообразия, прикрываясь предлогом: «чтобы не забывать кинематографическое наследие». Гэвин совсем не хочет это объяснять. Гэвину хватило надписи, вырезанной на девичьем бедре, и цветов с кладбища.