Узы

Силы были на исходе. Кушина сидела рядом, со свистящим дыханием пыталась вернуть себя в норму, крепилась, кусала губы и настороженно осматривалась. Ее чакра иссякала с каждой секундой — они явно недооценили врага, за что теперь и расплачивались. Барьер из цепей чакры, сделанный Узумаки, все еще давал им защиту и не пропускал врагов, – а их, кстати, было трое – однако Минато видел, что долго они так не протянут. Эта временная передышка давалась Хокаге и его спутнице слишком дорого. — Послушай, Кушина. Я отвлеку их теневыми клонами, и по моему сигналу ты… — Я не трусиха, — женщина нахмурилась, в упор смотря на Намикадзе. Тот в отчаянии резко дернулся, гортанно выдохнув, но потом терпеливо продолжил: — Ты должна уйти. — Черт тебя дери, Минато! — Узумаки встала на ноги, пошатываясь от слабости, и сжала кулаки. — Ты опять возомнил себя вершителем судеб? Я – не ты! Я не бросаю людей в пасть неизвестности, ясно? Хокаге дернулся, словно от удара, и тихо прошептал: — Ты… ты так ничего и не поняла. — И не пойму, — горько произнесла Кушина, отворачиваясь. — Прости меня, Минато, но это только в сказках люди все могут забыть. Я — не они. Я не умею забывать все по щелчку пальцев. Я понимаю, что, возможно, ты хочешь вернуть прошлое, но в свое время мне было больно. Слишком. Больно, — голос предательски дрогнул. — Я не держу на тебя зла или обиды. Просто… это было слишком для наших отношений. Любовь — она умирает, забывается, оставляя после себя флер воспоминаний. По ней нельзя топтаться, Минато, ибо возвышенное не терпит грязи. Я не ненавижу тебя. Но… — … но не сможешь полюбить вновь, правда? — Кушина развернулась, смотря на беспристрастное лицо собеседника. Он смотрел прямо, казалось бы, не чувствуя ничего, но глаза… в них женщина видела боль – адскую вакханалию эмоций в переплете с вулканом боли. Невыносимой боли. И ей отчаянно хотелось хоть как-то смягчить удар, но и давать надежду она не могла. Это было бы неправильно. Это было бы ложью. — Минато… — Я прав? — Прости. Минато кивнул, а затем… улыбнулся. Он внимательно посмотрел на Узумаки, подошел к ней, проводя тыльной стороной ладони по щеке, и на непонимающий взгляд лишь хмыкнул. — Ты самая чудесная женщина в моей жизни, Кушина. Ты всегда была моим личным чудом. — О чем ты? — Я не жил без тебя. Я - пытался хоть как-то выжить, научиться бороться со слабостью. — Минато, — куноичи не понимала, что происходит – и это пугало. Она свела брови у переносицы, посмотрела прямо в глаза собеседника, но решительно ничего не понимала. У нее было неприятное, странное ощущение. — Почему ты говоришь так, словно… — Я люблю тебя. — … прощаешься. Минато? — сердце отчаянно зашлось в груди, а руки предательски задрожали. — Ты воспитала чудесного сына. Я никогда не прощу себя за то, что не видел его первых шагов, что не слышал его первых слов, не смог наблюдать первых техник, первых побед и поражений. Не прощу и того, что обрек на такую жизнь. Он не должен был становиться Джинчурики, он не должен был носить Демона в себе. — Ты меня пугаешь, — расширенными от страха глазами, Кушина смотрела на Хокаге, и видела лишь его широкую улыбку, странные огоньки решительности в голубых омутах и чувствовала дрожащие пальцы на своей щеке. — Не говори так. — А еще я потерял и своего сына, — продолжал Минато, словно не слыша реплик женщины. — Я отгородился от него, желая только лучшего, но слишком поздно понял, что был невероятно глуп. Он не принимает меня. Презирает. Я вижу это. — Замолчи, — Узумаки хотелось зарычать, закричать, вцепиться этому болвану в горло, но сил отчаянно не хватало. — Нет, это действительно так, любовь моя. Я думал, что все делаю правильно. — Минато! — Я никогда еще так не ошибался. О, я и подумать не мог, что гуляю по краю пропасти и беспощадно сбрасываю туда самых дорогих мне людей. Но больше я этого не допущу. Твои силы на исходе, мои — практически тоже. Я не могу позволить того, чтобы ты погибла. Прости меня, Кушина. Женщина хотела было что-то сказать, но, пошатнувшись, едва ли не упала, однако Минато успел удержать ее. А затем посадил, прислонив спиной к стволу дерева и, наклонившись, прислонился губами к ее устам, смотря в расширенные глаза. — Кушина, скажи Каиру, что я люблю его. Бесконечно люблю. Подняв взгляд, мужчина наблюдал, как рушится барьер Кушины, и остатки их защиты сходят на «нет». Идя вперед, Минато не оборачивался. А вот Кушине хотелось кричать ему вслед: как тогда, когда он уходил от нее к своей невесте, как тогда, когда она умирала от боли – но сил не было. Ей хотелось остановить его хотя бы сейчас, хотя бы на мгновение, хотя бы на долю секунды… и она шептала, перебирала губами, тянула руки вслед. Минато не оборачивался. Отойдя на расстояние, он, чувствуя теплые дорожки слез на щеках, улыбался. Сложив печать, мужчина прошептал: — Шики фууджин. И опять не оборачивался, чувствуя за спиной холодное дыхание огромной субстанции. — Помоги мне убить их. И… забирай. Бог Смерти молчал — но уже через секунду Минато почувствовал прилив силы. И он понял, что сможет… … лишь бы она осталась жива. Лишь бы знать, что дорогие ему люди не страдают из-за него. А за это можно было отдать и душу.

***

— Минато, — Кушина подползла к мужчине, когда все закончилось — она едва ли двигалась от усталости, царапала ногтями землю, постоянно падала и чертыхалась. — Очнись, слышишь? — голос дрожал, пальцы — тоже. В груди настойчиво билось сердце, как бы упоминая о том, что она – жива. И это казалось предательством по отношению к Намикадзе, из которого все силы уходили с бешеной скоростью. — Куши-на, — голос у него хриплый, гортанный. — Ты должна быть сильной, — закашлявшись, Минато застонал, а со рта полилась струйка крови. — Ты намного сильнее меня. Во всем. — Зачем? — она шептала, смотря в глаза, сжимала в руках воротник его плаща, и старалась держаться. Не получалось. — Зачем ты это сделал? Минато, чертов вершитель судеб, зачем?! Я… я не могу понять, что же ты за… — Кушина, — мужчина тихо засмеялся, но потом, вновь закашлявшись, серьезно посмотрел на собеседницу, — впервые в жизни я совершил поступок… которым горжусь. Не лишай меня этого удовольствия, хорошо? — Минато, — Узумаки всхлипнула, отчаянно сжимая тонкими пальцами ткань его воротника. — Это невыносимо, черт бы тебя побрал… — Я люблю тебя, Кушина. Я. Тебя. Люблю. Перед тем, как душа окончательно отошла к Шинигами, она обрела покой. И Бог принял ее, восхищенно наблюдая за серебристым мерцанием…