Последний человек на земле

Синяя краска выцвела до серо-голубого, а вот привычки никуда не делись. Галлант действительно одержим прикосновениями. Он не ищет особого повода — возможности сами плывут в его загребущие пальцы. Констанс не виновата, что шесть переездов были наполнены запретами. Или, немного виновата. Возможно таковы все женщины: они чувствуют себя несчастными, если в руках нет поводка. Иви Галлант грешила тем же, в результате, ее внук интересуется острыми предметами, мужчинами и, самую малость, двенадцатилетним антихристом. Последнее объяснимо, озвучено многократно. Клоун затягивается, выпускает струю дыма прямиком к ангелам: — Если я живу в аду, почему бы всем там не побывать? Он дотрагивается до кудрей Майкла, а потом задумчиво смотрит на кончики пальцев. Никакой позолоты, никакой имитации. Галлант проверяет, не является ли их беседа побочным эффектом, принятых натощак, таблеток. — Ты, наверное, думаешь, что я неблагодарный наркоман? — Я так не думаю. — А что думаешь? — Спроси, когда мне будет восемнадцать. После такого ошеломляющего признания, Галлант обязан сдаться полиции, но, вместо этого, он ложится на песок и дышит ровно. Их пляжный девиз: не сожаление. На другом конце города, любимая бабуля рвет и мечет. Это она еще не в курсе, что ее мальчика-зайчика снова заманили в воду. На этот раз по пояс. Майкл барахтается и запивает восторг соленой водой. Тревожные колокольчики в голове затихают, подчиняясь моменту. Галлант хвастается, что у него был передоз в прошлом году. После очередного, ничего не меняющего, скандала. Бабушка рассердилась и оставила заначку на видном месте. Она каждый раз предполагала смерть. Готовила черное платье и шляпку с вуалью перед выходом из дома. Задержалась в маникюрном салоне, парикмахерской, у друзей. Машину скорой помощи, как правило, вызывала горничная. Горничной платят за двенадцатичасовой день и полный порядок. Гипотетический труп избалованного мальчишки не был частью порядка. — Вот такая вот херня… Галлант говорит о себе отстраненно, как о постороннем. Как об умершем и похороненном призраке. Майкл целует его в мокрое плечо, ради интереса. Замолчит или отстранится? Галлант обещает себе, что подарит горничной жемчужные сережки. Разве не ее стараниями дожил до этого нелепого поцелуя. — Сладкий, у тебя губы синие. — А у тебя волосы. После пляжа они идут в особняк и притворятся, что были послушными. Майкл принимает душ, так чтобы кожа не пахла солью. Галлант накидывает ему на плечи белоснежную рубашку, самолично застегивает пуговицы. Особое внимание он уделяет вредным манжетам. — Не куксись, конфетка. Так надо. Майкл и правда куксится. Трагедия состоит в том, что его гавайская рубашка и нелепые шорты покоятся в полиэтиленовом пакете вместе с недокуренной сигаретой Галланта. От пакета за версту пахнет дурью и неподчинением. Идея сменной одежды, сменной жизни приходит в голову Галланту. Он знает толк в подозрительных бабушках и конспирации. К услугам Майкла душ, махровые полотенца и мягкие тапочки в виде летучих мышей. Приходится оставлять свои-чужие вещи под кроватью Клоуна. На правах неприкасаемой реликвии. Особняк больше не страшное место, скорей убежище. Святилище и храм, в котором поклоняются оксикодону.