Психбольной

Надо судить человека, прежде чем полюбил его, ибо, полюбив, уже не судят. Марк Туллий Цицерон

      Карета, въехав во двор имения Герцога, спустя очень долгое время остановилась. К ней тут же подошли слуги, распахивая дверь. Тут же стоял и Габриэль, приветливо улыбаясь пожаловавшим гостям.       Микаса стояла на третьем этаже замка и смотрела на происходящее на улице сквозь окно, занавешенное шторами, которые в ответ не пропускали взгляды со стороны улицы. Вот дверь кареты открыла служанка, вот из неё показалась изящная ножка, вот «на свет» вышла элегантная, в невероятно красивом платье, светловолосая женщина. Аккерман не с первой попытки угадала в ней Кару Смит.       Кара отошла от кареты, поспешив заключить в объятия сына, тоже встречающего её, и тогда из транспортного средства вышел он. Леви как всегда холодно оглядел обстановку и сдержано пожал руку Габриэлю, который рискнул этим весьма незамысловатым действием поприветствовать капитана разведывательного корпуса.       — Как доехали? — учтиво спросил герцог. Леви в свою очередь лишь сдержанно выдохнул, пытаясь прогнать раздражение.       — Каре не хорошо, — только и ответил он. — Ей надо показаться лекарю.       Габриэль тут же повернулся к уже подошедшей к ним женщине с сыном на руках. Она неодобрительно смотрела на друга, который только что сдал её с потрохами, хоть она в свою очередь просила никому не говорить о своём резко ухудшимся здоровье. Женщина действительно была очень бледна, а под её лучистыми некогда глазами залегли тёмные круги от недосыпа и стресса.       — Леви! — шикнула она, чтобы не оглушать сына. — Ну я же просила!       — Тебе плохо, маменька? — Киллиан обеспокоенно осмотрел лицо матери, тоже замечая то, что заметили взрослые. Сколько бы Кара не старалась убедить сына в своём хорошем самочувствие, он всё же слез с её рук и, крепко ухватившись за рукав материнского жёлто-белого платья, настойчиво потянул её в сторону замка с намерением тут же отвести её к врачевателю.       Габриэль повернулся к Леви. В его глазах капитан отчётливо уловил искры беспокойства.       — Как давно это с ней? — спросил немедленно он. Ривай пожал плечами, будто его не очень волновало здоровье кумы.       — Предпосылки были ещё в Митре.       — Она была у лекаря в столице?       — Нет, — опять холодный ответ. — Кара хотела увидиться с сыном.       — Если это что-то серьёзное, то нам следует показать её…       Габриэль не успел договорить. На середине фразы его прервал глухой стук, а после испуганные вскрики Киллиана. Кара упала на подъездной дороге к замку, лишившись сознания, чем очень сильно испугала не только своего сына, но и владельца имения. Применив все навыки скорости, полученные в армии, герцог за три секунды оказался около недавно поредевшей семьи Смит и в мгновение ока поднял на руки женщину. Лёгкие удары по щекам не возымели никакого эффекта, поэтому испуганный мужчина поспешил в здание замка, чтобы отнести больную в лазарет. В это время всё видевшая в окно бывшая разведчица уже неслась по коридорам и лестницам на встречу блондинистой паре.       Тяжело вздохнув, Леви подошёл к плачущему ребёнку и присел около него, начав успокаивающе поглаживать его по голове. Его слова утешения не повлияли на Киллиан, он только сильнее поддался детскому страху за свою горячо любимую мать. Приказав служанкам, которые остались во дворе, приготовить для ребёнка успокаивающий чай, он поднял его на руки и внёс в замок. В этот момент Микаса, уже почти выскочившая на парадную лестницу в приёмной зале, быстро юркнула обратно за стену, чтобы мужчина не увидел её. Посмотрев пытливым взглядом несколько долгих секунд в сторону резко утихшего шума, Ривай решил не обращать на него внимания и понёс крестника в столовую через нижний этаж.       Облегчённо выдохнув, Микаса дождалась, пока он окончательно скроется, и окольными путями побежала в лазарет.

***

      Габриэля Микаса обнаружила меряющим широкими шагами коридор возле двери, ведущей в лазарет. Мужчину выпроводили оттуда лекари и строго-настрого запретили входить без предварительного приглашения с их стороны. Герцог, кажется, был невозмутим в лице, но его мельтешение пред глазами и слегка бледноватый вид выдавали его с головой.       — Что с ней? — без приветствий и прелюдий спросила в лоб Аккерман. Габриэль, не предполагавший встретиться с ней в данную минуту, остановился и обернулся к девушке.       — Не знаю, — он тяжело вздохнул, параллельно опираясь спиной о стену и складывая руки на груди. — Её всего пару минут назад начали осматривать.       Повисло молчание. Микаса переминалась с ноги на ногу, осматривая коридор, изредка бросая взгляд на герцога, но тут же отводя его, будто не желая, чтобы её уличили в «подсматривании». Габриэль уже совсем спокойно смотрел в окно, выходящие на парадную аллею. Там слуги поспешно разгружали багаж гостей своего господина. Их поспешно снующие туда-сюда фигурки отвлекали мужчину от мрачных ожиданий по поводу неизвестной хвори Златославы Каролины Смит.       Спустя ещё с десяток минут Микаса всё-таки решилась заговорить.       — Вы не боитесь, что своим поступком на улице Вы посеяли у прислуги и капитана Леви определённые сомнения.       — О сомнениях какого рода ты говоришь, девочка?       Габриэль говорил как-то противно-горько, усмехаясь и не отнимая взгляда от улицы. Лицо Микасы, кажется, потемнело от его тона и обращения с ней, как с несмышлёным младенцем.       — Хватит этого притворства. Даже мне с высоты третьего этажа было видно.       — Видно что? — теперь тон говорившего был привычным тому герцогу, которым он предстал перед Аккерман за всё время их знакомства: спокойным, вкрадчивым, даже приветливым.        — Тот бешеный блеск страха в ваших глазах, когда вы обернулись на кричащего Киллиана и Кару, что лежала у его ног. Вы так сильно испугались, что до сих пор отказываетесь мыслить здраво?       — Послушай, — Габриэль поднял глаза на бывшую разведчицу и слегка подался торсом в её сторону. — Я не знаю, что ты там увидела и что тебе показалось. Кара — моя давняя знакомица. И я даже считаю её другом, хорошим другом. Она всегда желанная гостья в моём доме, и как хороший хозяин я обязан заботиться о её благосостоянии и здоровье.       — Прекрасно, вот Вы и придумали отговорку для недалёких зевак и пресечения сплетен, — Микаса всплеснула руками. Её отчего-то стали злить упрямство и твердолобость, особенно в мужчинах, особенно в этом герцоге Габриэля, будь он неладен. — Но меня Вам не обмануть. Хотя, может, Вы действительно верите в правоту своих слов. Что ж, в этом случае я Вам скажу: иногда люди, в особенности — мужчины, о своей влюблённости узнают с чужих слов. В наше время это не редкость.       — Ты пытаешься меня убедить в существовании у меня чувств определённого рода к вдове моего хорошего знакомого, почти приятеля?       — Вы печётесь о ней, будто она сама Вам дочка — не меньше. Вы принесли её на руках в лазарет, побив рекорды скорости многих моих бывших сослуживцев, и до сих пор стоите здесь и ждёте результаты обследования, хотя по всем правилам приличия могли справиться о них у прислуги да хоть завтра за завтраком. Вы растите её ребёнка как своего. Даже Ваша странная перепалка на стене в день нападения титана Рода говорит уже не в Вашу пользу, герцог.       — Что ж, — Габриэль снова усмехнулся, слегка расслабляясь. Запал Микасы его немного развеселил — он позволил себе отвлечься от чёрных мыслей о больной. — Признаться, я собираюсь сделать Каре предложение определённого рода, если мои опасения по поводу её здоровья подтвердятся. Но это совершенно не из-за особого внимания и каких-то там чувств к ней с моей стороны.       — Что за предложение? — спросила Аккерман, поддавшись истинно женскому любопытству в делах любовных (или нет, как утверждал сам Габриэль).       — Думаю, будет несправедливо, если ты узнаёшь о его сути в обход Кары. Предложение для неё, и в некоторой степени — для её сына.       Микаса согласно кивнула.

***

      Лекари привели в чувства Кару, но никого не пустили к ней. Они опасались делать какие-либо предположения о причине её плохого самочувствия, поэтому настояли, чтобы из столицы к ним прислали доктора Коулсона, которого повысили до придворного лекаря и личного врача королевской семьи после воцарения Хистории. Габриэль согласился сразу же, в тот же час распорядившись отправить письмо с посыльным в столицу. Микасе пришлось уйти ни с чем от дверей, за которыми врачеватели укрыли Кару от любопытных и не очень глаз. Однако уже вскоре тревожные мысли о вдове Смит отошли на второй план, отдавая главенствующее место в её голове размышлениям о предстоящем ужине в компании Киллиана и, о Стены! — капитана Леви. Об этом невероятнейшем событии не поленился сообщить девушке хозяин замка лично, перед тем как разминуться в коридоре и пойти поговорить со вторым своим гостем.       Аккерман была встревожена. Она не ожидала увидеть того, перед кем так крупно облажалась, так быстро. Ей не хотелось так скоро почувствовать на себе его фирменный ледяной и, что ещё страшнее, — осуждающий взгляд. И даже если бы она применила все свои способности мыслить хотя бы немного разумно и вспомнила, что даже после той её истерики Леви сделал всё, чтобы она не была осуждена и не оставалась в тюрьме (по крайней мере, так ей рассказывал Габриэль), девушка не перестала бы, нервно заламывая пальцы, ходить по своей комнате туда-сюда, в поисках эфемерного спасения от тревог и хотя бы секундного спокойствия.       Ей не дали права выбора ни в чём. Она должна жить в этом неуютном для любого бывалого вояки замке, в огромной неприветливой комнате. Спать на неудобной гипермягкой кровати, благо пол тут был твёрдый и весьма-весьма комфортабельный. А рука завсегда приятнее подушки.       Микаса обязана следовать правилам замка и этикета, которому никогда не была обучена. Она обязана ждать своей участи безропотно, считая дни до объявления её будущего мужа, которого, опять-таки, выберет не она. И теперь она ещё принуждена идти на этот чёртов ужин. Чёртов ужин, до которого уже меньше трёх часов.