Торги

Тягостней всего была музыка. Поначалу она казалась наименьшим из испытаний — просто вой, скрежет, бессвязные вопли, дребезжащие переборы фальшивящих, перетянутых струн. Крики падших, стоны терзаемых. Надрывный трезвон колоколов и барабанный грохот, призывавший рабов к труду или гнусным радениям. Ничего странного. Какие еще звуки могли рождаться здесь — в царстве Хаоса, в бездне мрака? Лумио с запозданием понял коварство музыки. Не вызывая удивления, она не вызывала и настоящего отторжения, а потому с легкостью проходила мимо сознания и проникала глубже, достигала средоточия духа, начиная там свою разрушительную работу. От нее нельзя было избавиться, не получалось отстраниться. Молитва? Медитация? Он пытался. Все равно что пытаться остаться сухим на дне океана. Постепенно музыка изменялась. Лумио понимал, что на самом деле меняется его восприятие, и стискивал зубы от бессильного бешенства. Он знал, что это порча, он чувствовал, как яд Хаоса мало-помалу отравляет его, и ничего не мог ему противопоставить. Ненависть утратила свою очистительную силу. Она обращалась против самого Лумио: ненавидя себя за слабость, он становился еще слабей. Снова и снова он повторял затверженные фразы молитв, но сквозь клятвы верности и отваги звучала проклятая музыка. Она становилась стройней и понятней. Она навевала видения. Режущие, дисгармоничные звуки сплетались в образы, сначала только угрюмые и отталкивающие — вопли голодных младенцев, проклятия покинутых и разуверившихся, сетования больных и изможденных. Но среди этих картин уже мелькали другие: грандиозные, величественные... блистательные. По живым кровоточащим телам катились изукрашенные колесницы, кости хрустели под шипастыми колесами. Сверкающие армии в безумном восторге возглашали хвалу демоническим полководцам. Дурманные благовония плыли над бесконечными залами пыток, где умирающие кричали от сладострастия. «Я клянусь оставаться верным и праведным в моей службе, — беззвучно шептал Лумио, — и пусть тьма поглотит мою душу, если я окажусь...» В какой-то момент он осознал, что не может закончить молитву. Тьма была слишком близко. Он слушал тьму. Лумио встал и со всей силы ударил кулаком в стену. Стена упруго заколыхалась, под бархатистой розовой кожей потемнел и набух синяк. Тюремная камера была целиком выращена или, возможно, сшита из чего-то — кого-то? — живого. В недрах стен пульсировали сосуды. Некоторые из них тускло фосфоресцировали, и гнилостный свет наполнял камеру тошнотворным мерцанием. Кое-где из стен пробивались омерзительные жирные волоски толщиной с палец. Но видимая уязвимость этой вялой плоти была не более чем насмешкой. Разодрав стену, за полуметром мяса и жира узник натыкался на частокол костей, прочностью не уступавших керамиту. Попытавшись выломать часть кости в надежде использовать ее как оружие, Лумио потерпел неудачу. Он был не первым, кто пытался: среди складок розовой плоти можно было различить несколько длинных шрамов. Горизонтальная створка двери темной полосой тянулась от стены к стене. Двери камеры напоминали сомкнутые веки. Каждый раз, затворяясь, они срастались, и разжать эти веки изнутри было невозможно. Пленники находились словно бы в пустой глазнице некого огромного существа. — Это биохимера, — сказал Хедрик. — Не лупи по ней. Люди, из которых ее вырастили, чувствуют боль. — Что? — Они в полном сознании, — Хедрик открыл глаза и посмотрел на Лумио со слабой усмешкой. — Им не позволяют сойти с ума. Чтобы страдания не притуплялись. С минуту Лумио молчал, выравнивая дыхание. — Откуда ты знаешь? — бросил он наконец. — Кровь, — Хедрик заложил руки за голову. — Вода, которую нам дают, отравлена. Вместо нее можно пить кровь из стен. В этой крови нет наркотиков. Но есть память и чувства тех, из кого выращена химера. Выбор из двух зол. — Мерзость. — Полностью согласен. Лумио сел на тошнотворно теплый колышущийся пол и зажал уши. Если бы от музыки можно было избавиться так просто! Упорно пытаясь не слушать ее, вывести за грань восприятия, он добился только того, что стал отчетливей различать слова. Сквозь вопли, вибрирующий звон и тонкий зудящий посвист проступали гимнические напевы. Лумио насквозь прокусил губу, надеясь, что боль изгонит проклятое колдовство. «Нет, — шептал он. — Мерзость. Ненавижу. Я не боюсь зла. Я не боюсь смерти. Я отдаю свою душу и веру Бессмертному...» Надежные, твердые как стальная броня слова литании дрогнули в памяти, поплыли, осыпались, подобно песку сквозь пальцы. Демоническая песнь стала громче. Лумио хватанул ртом спертый воздух. Поняв, что он забывает слова молитв, он впервые испытал страх. Песнь восхваляла жажду единения и слияния, приглашала к сладкой покорности, перечисляла изысканные пороки. Величайшая сила откликалась на ее нежный зов. Мерный покачивающийся ритм был исполнен сладострастия. Еще немного — и песнь показалась бы ему прекрасной. Его усовершенствованный организм боролся с ядами, растворенными в воздухе, и с теми, что добавляли в пищу, но ничто не могло избавить от музыки. — Может, поговорим? Лумио поднял голову. Хедрик смотрел на него с прежней усмешкой. — Зачем? — сказал Лумио. — Чтобы не слушать эти завывания, конечно. — Предлагаешь послушать твои? Хедрик тихо засмеялся. — Не будь таким неприветливым, потомок Сангвиния. Разве я твой враг? — Откуда мне знать? Хедрик пожал плечами. Он сидел в стороне, откинувшись на мягкую стену, с таким видом, словно чувствовал себя здесь вполне уютно. — Считаешь меня шпионом? Воля твоя. Но ты сходишь с ума и знаешь это. Думаю, ты не очень хочешь свихнуться. А я не очень хочу оказаться в одной камере с Кровавым Ангелом, впавшим в Черную Ярость. Поэтому, может, поговорим? Лумио брезгливо скривился. Сказать, что Хедрик не внушал ему доверия, значило ничего не сказать. Неважно, был ли тот осознанным предателем или просто сломленным, лишившимся достоинства человеком. Один вид его расслабленного спокойствия вызывал у Лумио омерзение. Хедрик уже пытался заговорить с ним — после того, как стражники-мутанты втолкнули Кровавого Ангела в эту темницу. Лумио яростно вырывался из их рук. В его действиях не было смысла, он понимал, что бежать некуда. Но их прикосновения были слишком отвратительны. Эти твари исполинского роста и колоссальной силы настолько заплыли жиром, что разросшаяся мягкая плоть гасила любой удар. Жир тек из их ран вместо крови. — Не сопротивляйся, — сказал ему тогда Хедрик. — Делай вид, будто тебе все безразлично. Даже если это не так. Особенно — если не так. Мутанты швырнули Лумио в камеру. Двери-веки закрылись, и он попытался пробиться сквозь плоть наружу — в первый раз из многих. Несколько мгновений ему удавалось удерживать прореху. Он даже поверил, что сумеет разорвать стену. Но розовая младенческая кожица срасталась быстрее. Вскоре она закрыла просвет, сомкнувшись чуть дальше, наплывом. Лумио выругался, не выбирая выражений. С минуту он стоял у дверей, тяжело дыша, потом обернулся. Мягкий пол заколыхался под ногами, и он не сразу нашел равновесие. В ту пору он был измучен ранами, ослабел от голода и жажды, но проклятая музыка еще не терзала его, стены его рассудка оставались неприступными, а мышление — ясным. Взгляд его в единый миг изучил незнакомца, разум впитал информацию и подверг ее пристальному анализу. Перед ним был космодесантник, собрат... возможно, бывший собрат, судя по его словам. Мертвенно-бледная кожа и темные глаза говорили о родстве с Гвардией Ворона, но орденская татуировка на плече была незнакомой. Она изображала хищную птицу, объятую пламенем. Пленникам здесь не давали никакой одежды, обращаясь с ними как с животными. История жизни этого воина была записана шрамами на его теле. Старые шрамы свидетельствовали о боевых ранениях. Свежие были, по большей части, следами нейрохлыста. Выражение лица и расслабленная поза говорили о том, что пленник смирился со своей участью и уже не ищет пути на свободу. «Он жалок», — подумал Лумио и тяжело сказал: — Что ты несешь? — Пытаюсь дать добрый совет, — откликнулся незнакомец. Он казался совершенно безмятежным. — Этот мир принадлежит слугам Слаанеш. Если они поймут, что ты страдаешь от унижения, то будут унижать тебя снова и снова, чтобы насладиться твоим бешенством. Пока ты не сойдешь с ума. Ярость схватки еще бродила в крови Лумио, и он не сдержался: — Раб, — бросил он с безмерным презрением. — Не более, чем ты. Лумио испытующе смотрел на него. — Хедрик, — представился тот. — Из Огненных Орлов. — Никогда не слышал о таком Ордене. — Я не удивлен. А передо мной, несомненно, Кровавый Ангел. Большая честь встретить столь достойного воина, — Хедрик говорил ровно, с неизменной улыбкой, и Лумио не сразу различил в его словах горький сарказм. — Как ты здесь оказался? — спросил Хедрик. — Не твое дело. Лумио по-прежнему бесцеремонно разглядывал его. Он искал явные признаки порчи, затронувшей Хедрика. Иным изменникам удается долго скрывать свое проклятие, но этот не из таких. Лумио казалось, что он без труда прочел суть души и разума этого человека. Жалкое отродье! Отчасти он даже обрадовался тому, что раб Хаоса так быстро и глупо открыл себя. Его подсадили в камеру к Лумио, чтобы разрушить его стойкость и заставить его смириться. Хедрик пожал плечами. — Не стоит думать, что безумие тебя спасет, — продолжил он с прежним спокойствием. — Тебе не дадут умереть. Тебя посадят в клетку и будут показывать как диковину, чтобы пьяные рабы посмеялись над твоими видениями. — Ты дважды раб, — сказал Лумио. — Раб рабов Хаоса. Ты не заставишь меня пасть духом. Хедрик вздохнул. — Я не хочу, чтобы ты пал духом. Я хочу, чтобы ты знал, что тебя ждет. — И много тебе известно? — Больше, чем мне бы хотелось, — сказал Хедрик. — Местные мастера истязания презирают физические пытки. Для них это низкий жанр. Они соревнуются в искусстве причинения иной боли. Даже я вижу, насколько ты боишься унижения. А у них чутье на такие вещи. Если ты не научишься оставаться безразличным, то сломаешься и погубишь свою душу. — Как ты погубил свою? Хедрик усмехнулся и ничего не сказал. Он закрыл глаза и, казалось, задремал, откинувшись спиной на тошнотворно-розовую, изрезанную рубцами стену. Лумио сел в стороне и начал молиться. Теперь Хедрик вновь предлагал ему беседу. Лумио долго смотрел на него, пытаясь угадать его истинные мысли. «Выбор из двух зол», — думал он. Если перед ним предатель, то он, несомненно, вновь попытается поколебать его решимость. Омерзительная музыка действует медленно, но верно, и она на его стороне. Теперь ему легче будет найти слабое место. Но... Лумио уже не знал, что хуже — слушать речи изменника, которому можно ответить, которого можно проклясть, или слушать музыку Хаоса, которой его ненависть безразлична. — О чем с тобой разговаривать? — сказал он. Хедрик улыбнулся. Он словно не слышал его презрения и выглядел почти довольным. — Предлагаю обмениваться вопросами. Один твой, один мой. Уступаю тебе первый. Лумио мотнул головой. Он хотел бы спросить, когда верность Хедрика Императору пошатнулась. Когда Огненный Орел опустился до того, чтобы лизать руки отродьям Хаоса. Но среди вопросов были те, что волновали его больше. — Тебе что-нибудь известно об этом месте? Хедрик задрал бровь. — Это Око Ужаса, — сказал он. — Один из демонических миров. Он называется Иффрас, по имени хозяина, Дантимера Иффраса. А то место, где мы находимся — Сады Плоти. Не знаю, насколько велика именно эта химера. Они могут простираться на целые континенты. — Долго ты здесь? — Здесь трудно что-то сказать о времени. Тридцать кормежек, десять поединков. Это может быть и тридцать дней, и триста лет. Раньше меня держали в другом месте. — Поединков? — переспросил Лумио. В нем будто что-то ожило. Бой. Возможно, оружие в руках. Возможно, мгновение, когда надзор ослабнет... Есть шанс погибнуть достойно, в сражении, и забрать с собой как можно больше врагов! Он не упустит момента... — Это уже третий вопрос, — Хедрик насмешливо щурился. — Теперь моя очередь. Лумио коротко дернул головой. Теперь он готов был даже играть с Хедриком в его игры. По крайней мере, один раунд. — Как ты здесь оказался? — Нас предали, — отрубил Лумио. — Как это случилось? Лумио вдохнул и выдохнул, стиснув зубы. Воспоминание вновь окатило его волной жгучей ненависти, такой, что потемнело в глазах. — Инквизитор Коуран Малгиссер, да будет проклято его имя. Это случилось на Мандор Секундус. Он запросил поддержки. Якобы еретический культ подчинил себе аристократию планеты. Проник в войска самообороны, подкупил священство. Мандор следовало покарать быстро и ужасно. Но когда мы явились... Проклятый ублюдок сказал правду, но не всю правду. Демоны. Орды безумцев. Десантники-предатели. Нас было слишком мало. И нас пытались брать живыми. Этот еретик просто... продал нас Хаосу в обмен на какой-то демонический хлам. Надеюсь, его смерть будет долгой. Хедрик помолчал. Потом сказал: — Твоя очередь спрашивать. — Ты сказал о поединках. — Гладиаторские бои, — Хедрик уставился в нависающий розовый потолок. — Не думай, что я не пытался броситься на стражников. Здесь все как будто создано с одной целью: не позволить нам умереть достойно. Может, так и есть. А может, такова природа Хаоса. — Почему ты все еще жив? — Хороший вопрос. Хоть и не в свою очередь, — рот Хедрика исказился в ухмылке. — Скажем так: я не хотел проиграть бой в согласии со сценарием представления. — Какая разница, если ты уже мертв? — Ты забыл, где находишься? — Хедрик глухо засмеялся. — Это царство темных наслаждений. От победителя в поединке ждут, что он изнасилует побежденного. Неважно, будет тот при этом живым или мертвым. Но если живым, то это, конечно, гораздо интереснее. Лумио перекосило от омерзения. — А если победитель не подчинится? — Его выпорют. А в следующий раз накачают какой-нибудь дрянью, чтобы он проиграл. Несколько мгновений Лумио пытался понять, о чем говорит Хедрик, но отвращение оказалось сильней. Усилием воли он отбросил всякие мысли о мерзостях. Он услышал достаточно, чтобы убедиться в истинности своих прежних предположений. — Я был прав, — сказал он сквозь зубы. — В чем? — Ты исполняешь приказ своих хозяев. Но они останутся недовольны тобой, раб. У тебя ничего не выйдет. Ты не заставишь меня бояться. Хедрик внезапно засмеялся — так, будто услыхал хорошую шутку. — Позволь изложить мою версию, — сказал он. — Как насчет того, что я — цель, а ты — средство? Они поняли, что больше не могут меня задеть. Им не добраться до моей души. Меня осталось только прикончить. Но это будет значить, что они проиграли. И тогда мне показывают тебя. Брата, все еще яростного, все еще гордого. Все еще уязвимого. И мне придется смотреть, как он проходит моим путем... Или не проходит. — Ты не заставишь меня пасть духом. — Да что ты знаешь о твердости духа, — Хедрик снова рассмеялся. — Попробуй крови. Отсюда, — он без сомнений указал на более светлый участок стены в стороне от себя. — Вкуси его памяти и чувств. Это гвардеец с Катачана. Он до сих пор не смирился и не отчаялся. По-прежнему верует. И сквернословит. Время здесь путалось, комкалось и тянулось, как скверно спряденная нить. Лумио пытался отсчитывать дни по кормежкам или по грохоту колоколов, который пробивал порой течение демонической музыки, но биологические ритмы его тела подсказывали о неравномерности того и другого. Кормили их сырым мясом: рабы прорезали узкое оконце в веках-дверях и торопливо проталкивали сквозь него еще кровоточащие конечности каких-то чешуйчатых тварей. Следом всегда появлялся кувшин с водой. Хедрик сказал правду. Не нужно было пробовать воду, чтобы убедиться: она перенасыщена наркотическими веществами. Это было попросту видно. Пленники не прикасались к воде, но кувшин в каждую кормежку меняли... Физиологические выделения впитывал пол камеры, открывая и смыкая широкие поры. Время от времени одна из пор вздувалась гнойником, который быстро рассасывался. Фосфоресцирующее вещество, которое текло по кровеносным сосудам в стенах, иногда светило чуть ярче, иногда почти совсем угасало. Но в смене темных и светлых периодов тоже не было никакого ритма. Музыка становилась тише, будто бы отступала. Лумио опасался, что ее воздействие перешло на иной, более опасный уровень. Тот уже не поддавался анализу. Возможно, разум его притуплялся и переставал улавливать закономерности. Хедрик, казалось, дремал, безразличный ко всему. Он почти не менял позы. Лумио пришла мысль, что генетическое наследство Хедрика позволяет тому подолгу таиться и выжидать. Но сам он был иным. Ожидание его тяготило. Пускай Хедрик и старался напугать его правилами местных поединков, Лумио надеялся, что рано или поздно окажется на арене. Он жаждал действия. Душа и тело воина Астартес, созданные и закаленные для сражений, стремились к ним. Неважно, что сражение состоится ради потехи рабов и отродий Хаоса. Лумио страстно желал вновь взять в руки оружие. Должна быть возможность обратить его против надсмотрщиков, или даже против их хозяев. Должна быть. Должна... Лумио почти мечтал об этом. Порой он выпадал из реальности; впрочем, можно ли было назвать это реальностью? Он видел смутные, дурные сны. Иногда грезилось, что он уже стоит на арене, сверкающей золотым песком, и в руке у него меч. Впереди двигались мутанты, раздутые, огромные от имплантированных мышц, сопящие, но он не удостаивал их внимания — он проносился по арене наискосок и высоким прыжком перемахивал ограду, чтобы снести с плеч рогатую голову демона-правителя... трибуны взрывались аплодисментами, приветственными кличами, но прежде, чем он мог осознать смысл видения и устрашиться его нечестивости, греза сменялась другой. Он видел пыльные бури Ваала Секундус и величественную крепость-монастырь Кровавых Ангелов, залы и соборы на борту космических крейсеров, боевых братьев, их победоносные битвы; это были прекрасные, благословенные видения, и тем мерзостней он чувствовал себя, просыпаясь. Очнувшись в очередной раз, он увидел, что Хедрик не спит. Огненный Орел приоткрыл рот и слегка откинул голову назад. Ноздри его расширились и подрагивали. Лумио понял, что Хедрик принюхивается к воздуху, используя возможности нейроглоттиса. Лумио последовал его примеру, но не различил ничего. Воздух в камере был душным и спертым. Извне, сквозь плоть сюда проникали запахи гнусных курений, а сама кожа стен источала вонь едкого пота и других физиологических жидкостей. Разве только Космический Волк смог бы что-то разобрать в этой мешанине. — Сюда идут, — сказал Хедрик, — и это не кормежка. Лумио не стал спрашивать, как он это определил. Веки-двери задрожали, колеблясь. Спустя какое-то время они разошлись по шву. Верхнее веко вздернулось, нижнее осело грудой бесформенной плоти. За дверями бок о бок стояли мутанты-стражники — отталкивающего вида горы сала. Лумио знал, что они чудовищно сильны и на удивление проворны для своей комплекции. Их вид становился еще гнуснее оттого, что твари пытались приукрасить себя. Оплывшие морды выражали самодовольство. Головы мутантов вросли в плечи, но на жирных грудях болтались ожерелья. Мутанты несли перед собой на вытянутых руках нечто, более всего напоминавшее мотки колючей проволоки, выкрашенной в розовый цвет. В их тяжелых движениях чудилась торжественность. — Демоническая роза, — сказал Хедрик. Его неизменная улыбка исчезла, в голосе звучала тоска. — Хотя бы попытайся оставаться спокойным, Лумио. Чем сильней твои чувства, тем сильней ее действие. Лумио медленно поднялся. Он встряхивал головой, пытаясь избавиться от дурноты и тумана в мыслях. Хедрик тоже встал. Он опустил руки вдоль тела и склонил голову. Его безвольная податливость показалась Лумио отвратительной, как никогда. Мутанты не пытались скрутить пленников. Они даже не стали переступать порог. Двое перекинулись невнятными репликами и разразились булькающим утробным хохотом. Те, что несли мотки демонической розы, швырнули их в камеру. Одержимые растения развернулись, подобно змеям. Они двигались быстро и целеустремленно, как хищные животные, но не имели других животных черт: гибкие плети с узкими листьями, усаженные длинными тонкими шипами. Ближайшая роза вцепилась в Хедрика. Режущие кромки листьев полоснули по его коже, показалась и мгновенно свернулась кровь. Безразличный Хедрик позволил розе обвиться вокруг своего тела, скрутить руки, захлестнуть шею петлей. Он прикрыл глаза и дышал глубоко и ровно. Когда вторая роза кинулась на Лумио, тот попытался стряхнуть ее — без особой цели, только чтобы не уподобляться Хедрику. Плети демонической розы стянули его руки за спиной, соединили предплечья параллельно друг другу и оплели плотно, но не настолько, чтобы помешать кровотоку. Еще несколько витков легли на его тело, охватили шею. Две ветви проскользнули между ног. Шипы проткнули кожу, причинив не столько боль, сколько мучительный зуд. Лумио ощутил, что они начали впрыскивать наркотик. В глазах поплыло. Он пошатнулся. Его улучшенный организм боролся с ядом, но яд поступал непрерывно. Лумио задышал чаще. Зрительное восприятие исказилось. Теперь он видел окружающее как бы через толстое стекло. Ощущение времени, без того ущербное, расплылось окончательно. Ему казалось, что прошли годы между первым касанием розы и моментом, когда чья-то рука потянула за поводок. Лумио наклонился, упираясь, но последнего порыва хватило ненадолго. Он переступил на месте, теряя равновесие. Колени подломились, он осел на пол и уже не сопротивлялся, когда гнусные лапы мутантов вздернули его на ноги и куда-то поволокли. Спустя еще одно бесконечное время Лумио смутно осознал, что их стало... больше? Он не знал, сколько, он потерял способность считать. Но пленников было больше, чем двое. Не только он и Хедрик. Сколько-то еще, опутанных и сцепленных плетями демонической розы. В дурманном мареве всплыли давешние слова Хедрика о мастерах истязаний. С неожиданной, странной четкостью Лумио понял, что отродья Хаоса полагаются только на силу наркотика, и только она защищает их. Побеги розы были прочны, но не настолько, чтобы удержать Астартес. Если бы пленники объединили усилия, если бы они просто скоординировались, то смогли бы вырваться, убить стражников, быть может, и не только их... Смогли бы бежать, укрыться в недрах Садов Плоти, добраться до хозяев этого мира и вырвать их черные сердца. Если бы он смог собраться с мыслями. Если бы среди них оказался кто-то, способный на волевое усилие. Некая часть сознания Лумио оставалась ясной, и в ней возникла мысль, что это мог бы быть Хедрик. Но Хедрик не сопротивлялся. Лумио ощутил брезгливую, холодную ненависть к нему. Хедрик был одним из сверхлюдей, он нес в себе священный замысел Императора и генетический код примарха — и предал свое наследие, забыл клятвы, опустился, стал смирным рабом. Сердца Лумио гулко колотились, пульс был неровным из-за наркотика. Плети демонической розы сжались теснее, шипы погрузились глубже в его плоть. Роза расцвела. Роскошные соцветия распустились на побегах, оплетавших его тело. Без единого признака мутаций или порчи, цветы были противоестественно нежны и прекрасны. Проходивший мимо мутант пробулькал что-то ожиревшим горлом и одобрительно похлопал Лумио по бедру. Мутант потерял навык членораздельной речи, если когда-нибудь вообще владел им, но и так ясно было, о чем он хочет сказать. Он считал, что Лумио хорошо выглядит. Их вели по розовым колеблющимся коридорам плоти, напоминавшим то кишки, то свищи. Несколько раз процессия сворачивала. Лумио был не в состоянии запомнить даже направление поворотов, не то что их последовательность. У него заплетались ноги, он удивлялся тому, что способен идти. Цветы на его теле источали сладкий аромат. Потом потолок взлетел на головокружительную высоту, а стены распахнулись. Изменились запахи и движение воздуха. Пленников провели через темные залы, где воющий под сводами ветер нес омерзительную вонь гнили и экскрементов. У подножия колоннад из кости копошились скованные рабы. Монотонное бормотание и тихий плач заглушались пронзительными криками. Кричали торговцы, объявляя цену. В стороне вопили провинившиеся, отданные в руки палачей. Их головы стягивали цепями: глаза вываливались из орбит, мозг вытекал через ноздри и уши. Проковыляла какая-то тварь, собранная из кусков, наполовину вырванный язык свисал из ее пасти. Все это было похоже на очередное видение, вызванное проклятой музыкой. Лумио казалось, что он вот-вот проснется — в камере, гнусной, но успевшей стать привычной... Залы становились светлее. Промелькнули высокие галереи с кристаллическими стенами. Свет преломлялся, рассыпая тысячи радуг. Какие-то маленькие создания, возможно, дети играли на музыкальных инструментах, а другие создания танцевали. Одни из них казались людьми, другие — механизмами, третьи — демонами. Дальше был коридор с росписями на стенах: картины двигались и жили. Они изображали эротическую охоту, которая завершалась совокуплением ловца с жертвой, но для соития использовались не естественные отверстия, а раны, прорезанные кольцевыми пилами в грудях, животах, головах. В последнем зале с потолка на толстых цепях свисали железные клетки, в которых совокуплялись изуродованные рабы — безглазые, с удаленными или дополнительными конечностями, со множеством половых органов, выглядевших как опухоли. Сшитые попарно или в большем количестве жалкие создания содрогались в согласном ритме. Их хрипы и стоны, скрежет цепей и скрип клеток соединялись в плетение извращенных гармоний. Демоническая музыка становилась внятней. У нее не было единого источника, но здесь ее мощь чувствовалась острее всего. Одурманенный давящей музыкой и ядом проклятой розы, Лумио не отследил момента, когда путь закончился. Возможно, опять исказилось время, повиновавшееся нечестивым владыкам Иффраса и причудам варпа. Только что он безвольно ступал по невидимой дороге, проложенной сквозь кошмары, и вот кошмары развеялись. Демоническая роза медлительно, будто нехотя, ослабила хватку. Спустя мгновение Лумио выскользнул из ее объятий и брезгливо стряхнул ее наземь. Помотав головой, он провел ладонями по лицу и глубоко вдохнул. Муть в голове рассеивалась, возвращалась способность мыслить, и он насторожился, поняв, что воздух стал свежее и чище. Он огляделся. Он был один. Память не сохранила ничего о том, что произошло минуту назад. Куда ушли стражники? Куда пропали остальные пленники? В тесной комнатке не было двери. Три стены ее покрывала зеркальная мозаика, четвертую скрывала занавесь из стеклянных колец. Пол был песчаным, и на нем расслабленно покоилась цветущая плеть демонической розы. От нее исходило ощущение сытости. Глядя на розу, Лумио задумался, не поднять ли ее, чтобы использовать как шипастую плеть или удавку. Он остерегался яда, но роза была похожа на оружие... Разум его прояснился достаточно, чтобы он смог понять: влечение к розе вызвано не ее возможной полезностью, но ее мерзкими чарами. Лумио скривился и отвернулся. Зеркальные стены бросили ему в лицо тысячи раздробленных отражений. Занавесь зашелестела, поднимаясь. Он напрягся. — Аукционный дом Кайреммо приветствует вас! Восторженный голос донесся издалека. Звонкий и чистый, он звучал чуждым проклятой музыке и всему месту. Лумио сжал зубы. Он жаждал действия, и время его, наконец, наступило. Занавесей было множество. Они падали, взлетали к потолку, расступались с режущим слух шелестом. Открылся коридор, облицованный той же зеркальной мозаикой. В конце его лучился светом высокий стрельчатый проем. Задняя стена двинулась, тесня Лумио к выходу. «Я еще пожалею об этом», — подумал он с досадой, но все-таки подхватил розу и зашагал на свет. — Аукционный дом Кайреммо приветствует вас, достойнейшие господа, на закрытых торгах для избранных гостей сиятельного Дантимера, лорда Иффраса! Над ареной, устланной тонким белым песком, на стрекозиных крыльях порхал серебряный череп. Голос аукциониста исходил из вокса, закрепленного внутри него. — Лучшее обслуживание, уникальные лоты, неожиданные подарки — только для вас! Стена прекратила движение в паре метров от выхода, и Лумио остановился, сматывая розу в кольцо. Сердца его ровно бились. «Даже не верится», — он усмехнулся. Сейчас он наконец ощутил себя живым, живым — и опасным. Близился час, который он столько раз видел во сне и обдумывал наяву. Насколько хороша охрана избранных гостей? Будет ли она бдительной неизменно? Пожалуй, аукцион — это лучше, чем бои. Здесь его последнее убийство станет поистине славным деянием. «Император, — прошептал Лумио, — дай мне шанс». Он застыл, вглядываясь и прислушиваясь. Демоническая роза дремала у него на руках. Кресла почетных гостей нечестивые скульпторы вырастили из плоти и кости: торчали острые ребра, перекрученные хребты выгибались дугами, сиденья и спинки розовели пухлыми жировыми подушками. Кресла стояли на возвышениях, полукругом. Площадку перед ними выстилал белый песок. Ограда была почти незаметна: паутина тончайших серебряных нитей изредка мерцала, отражая лучи рукотворных звезд, застывших под потолком. Приглашенные являлись неторопливо. Аукционист приветствовал каждого из них, оглашал пышные титулования и между делом рассыпал комплименты. Восторг его нарастал с каждым мгновением. Серебряный череп неистово метался по залу. Голос становился все звонче и одухотворенней; казалось, еще немного, и аукционист сорвется в истерический визг, но он чудом удерживался на самом краю. — Достойнейший, умудренный гость из владений Повелителя Повелителей, прославленный чернокнижник, всадник течений варпа, господин Юм-Кааш! Донесся хриплый смешок колдуна. — Скромный посланник лорда Зарафистона, — уточнил он. — От имени моего господина Дантимера, лорда Иффраса, счастлив приветствовать вас, — объявил череп и изобразил в воздухе фигуру, похожую на реверанс, после чего продолжил: — Прекраснейший, загадочнейший, погруженный в тайны и владычествующий ими, странник в краях неведомого, господин Озария! — Бесконечно счастлив быть здесь, в ряду избранных, — откликнулся гость, высокий и стройный, облаченный в странной формы доспехи. Очертаниями они напоминали эльдарские. Глухое забрало шлема скрывало лицо, надо лбом поднимался высокий перепончатый гребень литого серебра. Голос Озарии за одну фразу перешел от низкого рычащего баса к нежному детскому сопрано. Он отдавался эхом, словно внутри доспеха обитало несколько существ. — Благословенный, исполненный блеска, великолепнейший из сынов Фулгрима, преданнейший из рыцарей Слаанеш, лорд Мирас Аркейон из Детей Императора... в сопровождении обольстительной демонической супруги, несравненной Ортани! Аркейон, закованный в пурпурно-золотую броню, кивнул аукционисту и опустился в кресло. Он выглядел изможденным. Во вздутые вены на его шее входили толстые иглы инжекторов, подававшие в кровь новые и новые дозы наркотика. Набрякшие веки и тонкие поджатые губы были ярко накрашены. Но даже сейчас черты Аркейона сохраняли тень давно забытого благородства, отчего облик его казался еще более отталкивающим. Дыхание демонических чар Ортани заставило дрогнуть саму реальность. Свет окрасился миллионом потусторонних оттенков. Громче и повелительней стала музыка варпа. Тело хищницы было будто сложено из двух: слева прекрасная женщина с высокой грудью и полными губами, справа — уродливое скелетообразное существо. Острый рог поднимался из черепа, кости правой руки прорвали кожу, переплелись и срослись. Демонетта присела на ступени кресла у ног повелителя и наклонилась, пристраивая нежный подбородок на изгиб костистой клешни. Аукционист забил крыльями и поднялся выше. — Господин Энлиль из Несущих Слово... один из немногих сыновей Лоргара, которого мы поистине всегда рады приветствовать во владениях Князя Наслаждений, ибо он несет слово с выдумкой и изяществом! Энлиль негромко засмеялся. В простых железных курильницах над его наплечниками непрестанно что-то горело и не сгорало. Доспехи покрывала свежесодранная кровоточащая плоть. Веки Несущего Слово были срезаны, а глазные яблоки заменены на демонические глаза — тускло-желтые, с вертикальными зрачками. — Благороднейший лорд Камилус Марцеллин из... Восторженные напевы черепа-аукциониста пресеклись. Вокс издал нечто вроде кашля. Гости разом обернулись. Марцеллин одарил их лучезарной улыбкой. Словно в насмешку, он явился полуобнаженным, в одной только длинной юбке из множества слоев белого шелка. Золотые локоны волнами опускались на спину и плечи. Безупречно-белую кожу не отмечали ни шрамы, ни татуировки. Не носил он и украшений. Только гнезда для подключения доспеха на его теле были покрыты позолотой и декорированы бриллиантами. Марцеллина сопровождал телохранитель. Именно его вид заставил гостей аукциониста изумленно уставиться, а самого аукциониста — поперхнуться. Телохранитель лорда Марцеллина, вне сомнений, был последователем Бога Крови. Огромный, на голову выше господина, берсерк окинул торжище хмурым взглядом и остановился возле кресла хозяина. Черепа, подвешенные на цепях к его поясу и наплечникам, постукивали друг о друга; судя по размерам, все они принадлежали Астартес. Марцеллин уселся и заложил ногу на ногу. Он наслаждался всеобщим потрясением и не слишком убедительно делал вид, что не замечает его. Берсерк склонился над ним, ноздри его раздувались, словно он собирался втянуть с волос повелителя дорожку наркотического порошка. В его глазах не было ничего, кроме тоски и ненависти. — Рангхар, — велел Марцеллин, разглядывая свои безупречные ногти, — поприветствуй гостей. Тот выпрямился и обнажил зубы, заточенные конусоподобно. Рот его напоминал пасть хищной рептилии. Зубы были розовыми от струящейся по ним крови. — О! — сказал наконец Энлиль. — Это должна быть чрезвычайно занимательная история, Камилус. Марцеллин улыбался. — Когда-нибудь я подарю ее тебе. Возможно. Энлиль ответил понимающей усмешкой. Мирас Аркейон тоже оскалился. Морщинистое лицо его исказилось, блеклые глаза сузились. — Аукционист! — прохрипел Аркейон. — Я расцениваю поступок Марцеллина как оскорбление. Этому... животному здесь не место. Серебряный череп заметался из стороны в сторону, возбужденно дрожа. — Оскорбление, — эхом повторял он, — оскорбление... — словно упивался звучанием слова. — Да будет так! Мы бесконечно счастливы. Лорд Марцеллин подарил нам столь необычайные переживания! Какой сюрприз! Мы потрясены, мы чрезвычайно давно не испытывали подобного! Примите нашу искреннюю благодарность, лорд Марцеллин! Аркейон брезгливо скривился. — Не нужно бояться, дорогой Мирас, — пропел Марцеллин, жмурясь от удовольствия. — Рангхар будет вести себя хорошо. Аркейон не ответил. Истинная причина его негодования была слишком понятна. Он и сам видел, что гостей посетила одна и та же догадка. На миг его лицо озарилось безмерной ненавистью, а потом стало непроницаемым. Немногие из подобных ему могли похвалиться демоническими супругами, Ортани воплощала собой благосклонность самого Князя Наслаждений. Но спутник Марцеллина выглядел куда более роскошным приобретением... Аркейон ревновал. Стрекозиные крылья затрепетали, рассыпая светлые блики. Череп снизился. — Мы ожидали еще одного достойнейшего гостя, — неуверенно продолжил он, — лорда Ксерта, славного и неизменно победоносного... Но вестей о нем с некоторых пор нет. — Боюсь, мы не будем иметь удовольствия видеть лорда Ксерта, — сказал Энлиль, уставившись прямо перед собой. Желтые глаза мерцали, зрачки их сузились. — Более никогда. — Вам что-то известно, благороднейший господин Энлиль? — вкрадчиво спросил череп. — Его гибель стала бесславной, — ответил Несущий Слово, посмеиваясь. — Но из нее вышла отменная история. Аукционист запорхал над ареной. — Умоляю! — воскликнул он. — Окажите нам честь, преславный господин, осветите нашу потерю изысканным словом, чтобы мы утешились. Дерзну заявить, поистине, ваши рассказы ласкают даже божественный слух Темного Князя, не только уши его преданных последователей. Энлиль в задумчивости облизал губы раздвоенным языком. — Мы все присоединяемся к смиренной просьбе, — вставил Марцеллин. Озария и Юм-Кааш подтвердили его правоту. Аркейон промолчал, но просьбу повторил бархатный голос Ортани. Энлиль улыбнулся. — Много тысячелетий назад, — начал он, кратко поклонившись демонетте, — когда Труп на Троне еще не был трупом и не рассиживался без дела, течения варпа захватили и увлекли в неизвестное прекрасный корабль, перевозивший титанов... Не столь давно внезапный и удивительный каприз Эмпиреев возвратил корабль с его бесценным грузом в материальный мир. Случилось так, что счастливцем-хозяином корабля и титанов стал известный нам лорд Ксерт. Благородное честолюбие побудило его замыслить поход на Империум. Не медля, лорд Ксерт отправил послания возможным союзникам. Местоположение корабля же он предпочел сохранить в тайне, справедливо опасаясь, что такая лакомая добыча привлечет множество охотников. Марцеллин прикрыл рот рукой и беззвучно засмеялся. Выдержав паузу, Энлиль продолжил: — Многие откликнулись на призыв лорда Ксерта и признали его главенство. Армия его росла. Казалось, час торжества близился. В мечтах лорд Ксерт уже видел себя повелителем сотен звезд. И он охотно принимал поклонение... На этом заканчивается первое действие пьесы. — Превосходно, — женским голосом произнес Озария. — Второе действие началось с того, что один из союзников Ксерта почтительно пригласил его погостить в Садах Плоти на своем корабле. Преданный победоносному вождю, готовый к беспрекословному повиновению, он склонился перед Ксертом и выразил надежду, что господин оценит изысканность предлагаемых удовольствий. Лорд Ксерт согласился. Он был доволен и даже польщен, увидев, что союзник отправил к нему для услужения не рабов и не возвышенных слуг, преданных Князю Наслаждений, а двух своих возлюбленных фаворитов. Однако он отнюдь не потерял разума. Он полагал, что гостеприимный хозяин хочет усыпить его бдительность и совершить покушение. Это было действительно так. Энлиль вновь умолк. — Не томите, почтеннейший, — подал голос Юм-Кааш. Несущий Слово не заставил упрашивать себя снова. — Итак, лорд Ксерт ждал посягательств на свою жизнь, — сказал он. — Даже без брони и оружия Астартес остаются грозными противниками. А ну как фавориты союзничка свернут ему шею во время любовных ласк? Он сохранял бдительность в подобающей мере. Но не отказывал себе и в утехах. Прием был великолепен, а дарованные наложники отменно хороши собой и весьма искусны... Опасения лорда Ксерта не оправдались. Ничто не прервало хвалы, которую он возносил Слаанеш. И он пришел к мысли, что союзник хотел лишь почтить его, искал его доверия и привилегий при разделе добычи. Так заканчивается второе действие. — Что же случилось на самом деле? — промурлыкала демонетта. Энлиль приподнял ладони. — Удовлетворив все желания Ксерта, наложники почтительно вкусили его семени. И, таким образом, с помощью омофагии выяснили, где именно находится древний титаноносец. Так как их было двое, ошибка в распознавании исключалась. Во главе своего отряда веселый хитрец тотчас отправился за добычей и успешно захватил приз. Так лорд Ксерт лишился своих титанов, а вслед за этим власти, последователей и жизни... Рассказчика вознаградил общий смех. Марцеллин зааплодировал. — Восхитительно! Очаровательно! — серебряный аукционист затрепетал, крылья забили чаще, и он воспарил к потолку. — Бесконечные благодарности! Теперь же, досточтимые гости, приступим к делу, ради которого мы собрались. Лумио не слушал россказней Несущего Слово. Довольный тем, что у него есть время осмотреться, он обшаривал взглядом залу, пытаясь понять, как устроена паутинная преграда, почему отродья Хаоса считают ее надежной и как возможно преодолеть ее. Нечто вроде пустотного щита? Колдовство? Преграда не доходила до потолка, но была слишком высокой, чтобы ее перепрыгнуть. Можно ли пробиться сквозь нее? Что будет, если попытаться?.. Как пойдут торги? Возможно, придется ждать момента, когда его попытаются увести... Взгляд его снова и снова возвращался к Камилусу Марцеллину. В действительности Лумио сразу понял, что именно беспокоит его в облике этой твари, но долго не мог примириться с пониманием. Мысль казалась святотатственной. На плече Марцеллина не было орденской татуировки, он свел ее или просто запудрил, но синие глаза, золотые волосы, идеально правильные черты лица... Эти черты были болезненно знакомы Лумио. Он сам обладал такими же. Он не родился с подобной внешностью, она стала даром имплантированного ему геносемени. Даром святейшего примарха Сангвиния. Ведь не могло же оказаться так, что... Нет. Нельзя было допускать даже мысль о подобном. — Великолепным гостям предлагается лот исключительной прелести! — провозгласил аукционист. — Шестеро превосходных пленников, захваченных невредимыми в пределах Империума. Все они отважные воины, все по-прежнему преданы своему жалкому Богу-Трупу! Их дух не сломлен, что обещает владельцу утонченнейшие развлечения и сладчайшие переживания! Лумио сжал зубы. Ноздри его дрогнули от гнева. Отнюдь не слова аукциониста задели его. Шестеро! Шестеро Астартес, верных Трону! Целые миры захватывались меньшими силами. Если бы они вырвались, сейчас этим тварям было бы не до развлечений. Но единственный из них, кто умел сохранять волю и рассудок под давлением гнусного колдовства, единственный, кто мог бы повести их за собой, Хедрик из Огненных Орлов... «Достаточно, — прервал Лумио сам себя. — Хедрик на это не способен. Пусть его судит Император. Но нас еще пятеро!» — До сих пор они едва догадывались о существовании друг друга, — распинался серебряный череп. — Только посмотрите на их неистовство! Они рвутся на волю, они готовы убить нас голыми руками! Разве это не чарует, не возбуждает? — аукционист звонко рассмеялся. Лумио замер на полушаге. Действительно, в какой-то миг он готов был, забыв обо всем, рвануться вперед — и, несомненно, изрядно позабавить тварей зрелищем своих тщетных попыток и бесплодной ярости. Усилием воли он выровнял пульс и дыхание. Он должен был оставаться спокойным. Он не станет для них развлечением... Взгляды гостей устремлялись в одном направлении — вперед и вверх. Лумио понял, что пленников видят, даже не выводя из коридоров на свет. Где-то рядом скрывались устройства, передававшие изображение, или демонические глаза. Лумио напрягся. Сможет ли он увидеть собратьев? Обменяться с ними знаком, взглядом? Когда, наконец, настанет его час?.. — Начнем же торги! — провозгласил аукционист. Марцеллин лениво поднял руку. — Не намерен ли уважаемый аукционист разделить лот? — спросил он, сдержав зевок. — Меня интересуют не все. — Возможно, мы поступим так позже, — череп протанцевал подобие поклона. Марцеллин пожал плечами. На лице его выразилась скука, взгляд рассеянно блуждал по зале. — Шесть тысяч рабов, — сказал Юм-Кааш, — по тысяче за каждого. — Десять эльдарских камней душ, — предложил Озария. Колдун немедля удвоил ставку. — Позвольте выслушать остальных почтенных гостей, — вклинился череп и обернулся к Несущему Слово. Энлиль покачал головой. — Я был бы счастлив принести этих пленников в жертву богам, — сказал он. — Но не опечалюсь, если они достанутся кому-то еще. Моя истинная цель — увидеть продолжение истории. Аукционист изобразил в воздухе несколько фигур танца, выражавших озадаченность, но ничего не ответил. Он приблизился к Марцеллину. Тот сидел с недовольным видом. Когда череп обратился к нему с вопросом, Марцеллин вздохнул и закатил глаза. — Титан класса «Налетчик». За всех. Череп вновь поперхнулся. В глубоком изумлении аукционист опустился так низко, что почти лег на песок площадки. Марцеллин тихо засмеялся, обводя соперников лукавым взглядом. Он не просто перебил ставку, он выиграл — предложив за лот цену стократно большую, чем кто-либо мог даже помыслить. Неразумную, невозможную, абсурдную цену! Кроме того, он сделал прозрачный намек, от которого Мираса Аркейона окончательно перекосило. Энлиль тонко улыбнулся. — Вы уверены, лорд Марцеллин? — ошеломленно уточнил череп. — Предложить что-то лишнее за что-то нужное — разве не в этом суть торговли? — насмехался Марцеллин. — Тогда... — аукционист поднялся, — тогда осмелюсь объявить, что... — Подождите, — прервал Аркейон. Он криво ухмылялся. Демонетта смотрела на повелителя с интересом. — Лорд Аркейон?.. — Моя истинная цель, — неторопливо продекламировал тот, подражая Энлилю, — вознести хвалу Князю Наслаждений. И потому, если пленники достанутся мне, я немедленно объявлю священные бои и выпущу на них ковен моих ручных темноэльдарских ведьм. Ортани бархатно засмеялась. — О боже Слаанеш!.. — воскликнул череп в предельном восторге, крылья его бешено забили по воздуху, и он взлетел к самым звездам, кружившимся у потолка. — Поистине, лорд Аркейон, вас осеняет благодать нашего божественного возлюбленного!.. Восхитительно, это просто восхитительно! — Я протестую! — Марцеллин вскочил, задыхаясь от гнева. — Это против правил! — Против правил! — упоенно подтвердил аукционист, описывая круги. — Против, против правил! Да будет так, ибо это задевает наши чувства и дарит нам необычайные переживания. — Я предложил лучшую цену! — настаивал раздраженный Марцеллин. Рангхар поднял голову. Угрюмый взгляд его налитых кровью глаз устремился на Аркейона, из груди вырвался глухой рык. Испуганная Ортани прижалась к коленям супруга. Озария тревожно покосился на кхорната, и чернокнижник Юм-Кааш сплел пальцы, готовый сотворить заклинание. — Тишина! — пронзительно зазвенел череп. — Соблюдайте тишину! Высочайший повелитель этого мира, Дантимер Иффрас говорит моими устами! Красивое лицо Марцеллина исказилось от ярости, но он смирился и, умолкнув, рухнул обратно в кресло. — Дантимер Иффрас, князь демонов, говорит! — повторил череп торжественно. — Ибо все мы стремимся к одной высочайшей цели, ибо каждый гость и обитатель этого царства хранит в сердце одну мечту: подарить радость Ниспосылателю Радостей, доставить удовольствие Господину всех Удовольствий... благородное решение лорда Аркейона принимается с почтением и восхищением. Да будут игры. Лот уходит Мирасу Аркейону. Демонетта издала мелодичный возглас восторга. Довольный Аркейон склонил голову, улыбаясь. Камилус Марцеллин закрыл глаза. Зеркальная темница Лумио сомкнулась внезапно и мгновенно. Он вздрогнул, озираясь, и отступил назад. Частички мозаики потекли по стенам, собираясь в одно серебристое зеркало. Демоническая роза проснулась в руках Лумио, ее цветы раскрылись шире, источая аромат все более нежный и сладкий. Проклятая музыка стала ясной, как никогда: ее бесчисленные голоса соединялись в единый величавый гимн, славивший Хаос. Лумио сел на песчаный пол, подогнув ноги, и положил розу перед собой. Сжав пальцы, он прочел молитвы Императору и примарху. «Дай мне силы, пресвятой Ангел Сангвиний, — молил он. — Дай мне возможности нанести удар, который разрушит их планы. Дай мне твердости оставаться верным до конца». Он чувствовал, как под слоем песка содрогается чудовищное тело химеры. Планета Иффрас повиновалась воле князя демонов, давшего ей имя. Ее внутренние органы менялись местами, разрывались, срастались в новом порядке. Несчастные пленники, из чьей плоти была создана биохимера, вопили от нестерпимой боли. В глубине зеркала жил серебряный свет. Когда последние трещины сомкнулись, он стал ярче. Лумио невольно взглянул в зеркало. На ум ему вновь пришел Хедрик, и сравнение было неприятным, потому что оказалось не в пользу Лумио. Хедрик всегда выглядел спокойным. Пускай его внутренний стержень и надломился, но внешне он безукоризненно владел собой. Чувства Лумио легко читались по его лицу: он был встревожен, растерян, одурманен наркотиками и испытывал мучительное беспокойство. «Я готов, — сказал он себе, хотя это очевидно было неправдой, и настойчиво повторил: — Я готов». Он был готов встретить смерть. Но он хотел, чтобы его смерть стала достойной. Доблестной. Славной. Он не желал погибать ради потехи мерзких отродий Хаоса. В последние мгновения жизни он хотел видеть их страх. Зыбкие глубины серебряного зеркала дрогнули, поплыли, и на какой-то неуловимый миг Лумио увидел перед собой Камилуса Марцеллина. Он опустил голову. Лицо его кривилось. «Император, даруй мне Свой праведный гнев и Свою силу, — начал он, — дай мне стать бурей, что сокрушит врагов, оскверняющих Твой взор...» Лумио сомкнул веки. Лучше всего сейчас было бы погрузиться в медитацию. Он должен был заставить тело изгнать яд и восстановить боеспособность хотя бы частично. Лумио понимал это, но так же ясно понимал, что отравлен неизлечимо, и отравлен отнюдь не соками демонической розы или ароматами нечестивых курений. Проклятая музыка поселилась внутри. Она бы нарушила его медитацию, и неведомо, какой еще власти достигла, вынудив Лумио сосредоточиться на ее нашептываниях. Поэтому он только молился со всей страстью отчаяния, снова и снова повторяя: «Я готов. Я буду готов...» По зеркалу с хрустом прошли трещины. Демоническая музыка поднялась тяжелой волной, будто согласный стон миллионного хора. Звоны и скрежеты раздирали ее течение изнутри. Мириады тишайших шорохов эхом повторяли обрывки слов и напевов. Зеркало задребезжало, вначале почти нежно, потом — все более грубо и дисгармонично, и, наконец, осыпалось осколками на песок. Метаморфозы темницы не прекратились на этом. Раскололся потолок. Трещина медленно расширялась, словно расходились створки раковины. Стена продолжала осыпаться. Вначале она выглядела каменной или пласталевой, но на Иффрасе не водилось ни пласталя, ни камня: то снова была кость. Бесчисленные плотно спаянные кости, проросшие друг в друга острыми отростками, скрученные, сейчас быстро теряли сцепку и распадались. Лумио встал. Стены продолжали оседать. Кости складывались в груды. Он будто оказался посреди вскрытого захоронения. Чудилось, кости не только разъединялись на глазах, но и старели — на тысячи лет за один миг... Вовне мало что изменилось. Лумио догадался, что видит не все. Песчаная площадка стала шире, расширилась сама зала, еще выше поднялся ее потолок, и количество звезд на нем умножилось. По-прежнему ясно видны были возвышения с креслами почетных гостей, но за ними бесконечными реками тек лиловый и розоватый туман. Возможно, туман скрывал ряды собравшейся публики, возможно, в нем прятались только внимательные взоры колдовских трансляторов. Лумио казалось, что прошло не меньше часа. Он предположил, что время, повиновавшееся владыке Иффраса, совершило очередной выверт. Гости оставались на своих местах, едва ли не в тех же позах. Марцеллин, переполненный негодованием, бросал яростные взгляды на удачливого соперника. Аркейон наслаждался его бешенством. Он подал знак, и паутинная преграда расступилась — показались эльдарки. Нагие, изрезанные шрамами тела ведьм стягивали ременные сбруи, на которых было закреплено их оружие — узкие кинжалы, кнуты с лезвиями на концах, стальные заточенные веера. Ведьм было шестеро. Вереницей проходя мимо трона своего хозяина, они со страхом косились на Ортани. Казалось, здесь, на арене в сердце владений Хаоса их пугала только она. Аркейон что-то одобрительно прохрипел демонетте, и она заговорила. Глубокий бархатный голос Ортани, низкий и мелодичный, вплетался в мелодии музыки варпа, как их естественное продолжение, тема и лейтмотив. Музыка начинала виться вокруг него, почтительно аккомпанируя словам Ортани. — Наше последнее приобретение, Сария. Она отличается скромностью и примерным поведением — повсюду, кроме арены. А вот моя любимица, Дазарай. До нашей встречи она считала, что ей известно о боли все, но теперь понимает, что делает лишь первые шаги на пути познания... Лумио использовал это промедление, чтобы изучить арену и противниц. Он знал, насколько опасны эльдарские ведьмы: они двигаются необычайно быстро, а их оружие наверняка отравлено. Но куда больше его интересовала преграда, серебряная паутина. Столь тонкая на вид, она, несомненно, обладала исключительной прочностью. Он видел, как паутина поднималась; значит, стоило обратить внимание на ее крепления. Возможно, они уязвимы. Возможно, он сумеет вырваться и нанести удар — настоящий удар, нацеленный не в жалких рабынь-воительниц, а в сердце их господина... Он поднял голову и вскользь оглядел гостей. Демоническая роза подрагивала в его руках, как змея. Лумио чувствовал, как она тянется к ведьмам. Но роза повиновалась рукам, сжимавшим ее стебель. Лумио не хотел думать о том, чем вызвано послушание розы. Он знал, что отравлен, и усилием воли он заставлял свои мысли останавливаться на этом. Он не желал размышлять о том, насколько глубоко проникла скверна. Его жизнь здесь продлится навряд ли еще дольше часа. Только смерть важна... В этот миг его взгляд встретился со взглядом Камилуса Марцеллина. И Марцеллин едва заметно кивнул ему. По спине Лумио пробежал холодок. Он сглотнул. Нет, этого не могло случиться, а если случилось, то, конечно, было насмешкой... Пальцы Марцеллина впивались в подлокотники кресла. Он выглядел мрачным и встревоженным. Он смотрел на Лумио, только на него, и смотрел не как на раба, не как на вещь, упущенную в торгах. Он смотрел на него, как... Лумио торопливо отвернулся. Его сердца колотились неровно. «Забыть!» — приказал он себе. Как на потерянного и вновь обретенного брата. «Забыть сейчас же!» Как на брата, чья жизнь в опасности... С противоположного края арены за Лумио наблюдал Хедрик. Увидев его, Лумио испытал разочарование и новый прилив неприязни. Меньше всего он желал сражаться бок о бок с Огненным Орлом. Он достаточно узнал о Хедрике и его образе мыслей. Но тотчас он подумал, что хозяевам этого места может быть известно об отсутствии братства меж ними. Именно поэтому Хедрика выпустили вместе с Лумио. Зрители рассчитывают на дополнительное развлечение. Лумио не собирался потешать их. Он не знал, сможет ли полагаться на Хедрика, но если Хедрик будет нуждаться в его помощи, он не подведет... Потом он подумал, что Хедрику вряд ли потребуется помощь. Прозвучал гонг, ведьмы сорвались с места. Первое столкновение продлилось меньше секунды. Эльдарка, названная Сарией, бросилась на ближайшего противника с парой кинжалов. Хедрик легко ушел от удара, поймал и развернул ведьму, и в мгновение ока переломил ей хребет. Все это время он безмятежно улыбался. Кинжалы ведьмы в его руках казались крохотными, почти игрушечными, но это было оружие. Не медля, он швырнул их во вторую эльдарку. Ее бросок прервался на мгновение, которого хватило Хедрику, чтобы сократить дистанцию и оттолкнуть ведьму в сторону паутинной ограды. Упав в серебристую сеть, эльдарка издала дикий вопль. Паутина вмиг оплела ее. Сквозь ее плоть прошли голубые разряды, кожа почернела. Скоро она умолкла, тело ее обмякло. Лумио успел отметить, что ограды следует избегать, и что оставшиеся ведьмы стараются теперь держаться подальше от Хедрика. Эльдарки танцевали перед ним, избегая приближаться на расстояние удара. Он замечал, как они переглядываются. Ведьмы остерегались демонической розы в его руках и потому уступали право удара той, что была вооружена кнутом. Остальные попытались отвлечь его внимание. Этого им не удалось, и все же Лумио пропустил удар. Он сделал ошибку, понадеявшись хлестнуть ведьму розой. Кнут был гибче, и владела им ведьма не в пример искусней. По груди Лумио прошла длинная царапина. Но он сумел поймать конец кнута, а ведьма замешкалась, не желая выпускать оружие. Лумио швырнул розу в грудь эльдарки. Одержимое растение мгновенно скрутило ведьму. Ее огромные глаза распахнулись еще шире, когда шипы впрыснули в ее кровь первую дозу наркотика. Одним точным ударом Лумио раздробил ее лицевые кости. Ведьм осталось трое, а он остался безоружным. — Пора ввести остальных, — сказала Ортани, посмеиваясь. — Это слишком просто. — Не стоит, — неожиданно возразил Энлиль. — Это совсем другая история. Лумио выпрямился, озираясь. Он оценивал положение. Он не хотел смотреть на Марцеллина... на отродий Хаоса, но чувствовал этот взгляд — обжигающий, пристальный, он будто проникал во все уголки души. Бледный, окостеневший на своем троне, Марцеллин неотрывно следил за ним. Он не желал крови Лумио. Он желал ему победы. Лумио не знал, откуда вдруг пришла эта мысль. Он постарался отогнать ее. «Только смерть, — повторил он, — только смерть имеет значение». Не теряя из виду эльдарок, он снова и снова осматривал паутину. Труп ведьмы, угодившей в ее объятия, высох и выглядел древней мумией. Где же уязвимое место? Оно должно быть. Лумио столько молился об этом, что чудо обязано было совершиться. С влажным звуком раскрылись боевые веера ведьмы. Темно-лиловый яд капал с них. Белый песок шипел и испускал зловоние горящей кости. Исполнив фигуру танца, ведьма взмахнула веерами. В воздухе пунктирными линиями протянулись длинные дуги капель. Они образовали нечто вроде рисунка: ведьма очутилась в центре отравленного цветка. Боковые зрением Лумио видел, что Хедрик приближается к нему. «Он что-то затевает?» — предположил Лумио. Как бы он ни относился к Огненному Орлу, бойцом тот был превосходным. Кроме того, Хедрик многое знал о гладиаторских аренах Иффраса. Что, если он смирился не до конца? Хедрик умеет сопротивляться колдовству. Что, если именно он позволит Лумио достичь цели?.. Лумио ждал от него какого-нибудь знака. Только это позволило ему уйти от удара. Он следил за ведьмами, догадываясь, что владелица вееров намерена плеснуть ему ядом в глаза. До последнего мгновения он полагал, что Хедрик на его стороне, и подпустил Огненного Орла очень близко. Но он не терял Хедрика из виду, а отточенные до совершенства рефлексы Астартес оказались сильнее рассудка. Лумио отпрянул в сторону, когда Хедрик уже наносил удар. Он потерял равновесие, упал на одно колено и перекатился, уходя от второго удара. Хедрик улыбался. Никогда прежде его улыбка не казалась Лумио настолько гнусной. — Что ты делаешь? — выкрикнул Лумио. — Спасаю твою душу, Кровавый Ангел. — Что?! — Ты сдался, — ответил Хедрик со спокойным сожалением. — Ты выбрал себе хозяина. — Ты сошел с ума? Лумио удалось остановить его руку с кинжалом, но в захват Хедрик не попался, а Лумио вновь потерял равновесие. Он наступил на каплю яда и отскочил, зашипев. Тотчас он понял, что на это и рассчитывал Хедрик. До паутинной ограды оставалась пара шагов. Хедрик обезумел. Хедрик собирался его убить. Лумио видел, как смотрит на него Марцеллин. Неожиданный поворот сюжета не доставил ему удовольствия. Ноздри Марцеллина трепетали, щеки алели, глаза расширились. Он кусал губы. Он умолял Лумио об осторожности... Ведьмы шарахнулись от космодесантников, внезапно обратившихся друг против друга, но повелительный голос Ортани погнал эльдарок вперед. Поэтому Лумио не успел ни осознать последнюю мысль, ни удивиться ей. Какое-то время ему пришлось уворачиваться от ударов с нескольких сторон. Он не мог добраться до ведьм, не рискуя открыться для атак Хедрика, и не мог сосредоточиться на проклятом Хедрике из-за ведьм. Сердца его бились все чаще. Взгляд заволакивала багровая пелена. Лумио зарычал от ярости. Хедрик оказался невероятно хорош в бою, слишком хорош. В этом было что-то неправильное. — Ты сам еще не понял? — поинтересовался Хедрик так, будто они не сражались, а мирно беседовали. — Очнись. Кого из них ты ищешь глазами? Кто из них тебе нравится, Лумио? — Ты сошел с ума, — огрызнулся Лумио. — Ты свихнулся, Хедрик. Ты слишком часто проигрывал бои. Лицо Огненного Орла осталось безмятежным. Там, в Садах Плоти, он сказал правду: его душа стала неуязвимой. Его больше невозможно было задеть. Лумио ненавидел его за это. Одна из ведьм подобралась слишком близко, Хедрик поймал ее за волосы и небрежным движением свернул шею. Он даже не взглянул на эльдарку. Все это время он смотрел на Лумио. — А он похож на тебя, — сказал Хедрик. — Я заметил. Или ты — на него? «Здесь все будто создано так, чтобы не дать нам умереть достойно», — внезапно вспомнил Лумио. Он снова и снова отступал, кружа по арене. Он проигрывал. Это приводило его в бешенство. Он еще дважды задел капли яда, скрытые в песке. Ведьма все-таки достала его взмахом веера: по животу и бедрам протянулись пятна ожогов. Кинжал эльдарки в руке Хедрика полоснул по плечу — Хедрик целил в шею и промахнулся, но кинжал был отравлен, и кровь не сворачивалась. Лумио умел не замечать боли, ни одна из ран не представляла опасности для его усовершенствованного организма, но в его крови было слишком много яда, а сердца слишком быстро гнали яд по сосудам. Его реакция неумолимо замедлялась, движения становились неуверенными, атаки — неточными. «Что же! — подумал Лумио, сжимая зубы. — Хедрик и в этом был прав. Теперь он сам стал орудием Хаоса». Только смерть важна. Но его смерть не будет славной. Не будет даже достойной. Безымянный осколок бесславного Ордена, несчастный сумасшедший убьет его за вымышленное предательство. На потеху мерзким извращенным тварям и демонам Иффраса. Лумио не хотел умирать — так. Он вообще больше не хотел умирать. — Я видел, как ты управлялся с розой, — сказал Хедрик. — Полное взаимопонимание? — Что потом? — сплюнул Лумио, глядя на него с ненавистью. — Осквернишь мой труп?! — Зачем ты со мной сражаешься? — Хедрик улыбался. — Жаждешь уцелеть? Отдаться в руки нового господина? Не стерпев, Лумио бросился на него. Хедрик находился в более выгодной позиции. Его кинжал прошел сквозь предплечье Лумио, второй располосовал бок, но Кровавый Ангел добрался до шеи проклятого безумца и сжал ее мертвой хваткой. Хедрик пошатнулся. — Я не просил заботиться о моей душе! — крикнул Лумио. — Кто ты такой, чтобы решать за меня?! На Хедрике не было ни царапины, а Лумио получил множество ран. Яд бежал по его венам. В глазах мутилось, мышцы слабели. Огненный Орел выскользнул из его гибельных объятий и швырнул Лумио наземь. — Рангха-ар... — выдохнул Марцеллин. В его устах имя прозвучало будто стон страсти. Марцеллин откинулся на спинку кресла. Он казался обессиленным. Берсерк сорвался с места мгновением раньше. Он пронесся по зале кровавым вихрем. Озария соскользнул с кресла и сжался на его ступеньках, пытаясь укрыться от яростного кхорната. В ладонях Юм-Кааша загорелось колдовское пламя. Но было уже поздно. Только Ортани могла равняться с Рангхаром в скорости, поэтому первый удар обрушился на нее. Клешня демонетты хрустнула, переламываясь. Пронзительный крик сотряс залу и быстро прервался. Тело Ортани рухнуло на ступени и утратило материальность. Аркейон успел только подняться с места. Брызнул фонтан крови. Рангхар поднял отрубленную голову Аркейона за жидкие белесые пряди. Останки демонетты клочьями лилового тумана таяли на полу у его ног. Глядя на это, Марцеллин не то застонал, не то засмеялся. Он выгнулся и весь дрожал, охваченный пароксизмом наслаждения. Энлиль не шелохнулся. Кровь Аркейона попала ему на лицо, и он задумчиво слизал ее раздвоенным языком. — Уже поздно, — ровно сказал Хедрик. Это были его последние слова. Берсерк вломился на арену как бешеный буйвол. Обрывки гибельной паутины плеснули в стороны, как одеяние призрака. Одна из уцелевших ведьм попала в сеть: она не пыталась спастись и сама шагнула навстречу смерти... Рангхар отшвырнул Хедрика в сторону и прикончил его одним ударом. Потом он обернулся к Лумио и вздернул его за волосы. Лумио, залитый своей и чужой кровью, не сопротивлялся. Какое-то мгновение казалось, что Рангхар убьет и его. Но в тишине раздался восхищенный шепот Марцеллина: — Прекрасно, любовь моя, прекрасно... Берсерк оцепенел. Он смотрел на Лумио с дикой, звериной ненавистью. Верхняя губа вздернулась, открывая частокол конусовидных зубов. Рангхар сплюнул кровавый сгусток. Потом, неожиданно, выражение его лица стало почти безразличным. Безумная ревность сменилась напускным равнодушием. Остатки паутины поднялись на креплениях. Последняя эльдарка, хныча, сжалась в песке. Рангхар поволок безвольного Лумио прочь с арены и швырнул его к ногам Марцеллина. Тот улыбнулся и склонился к Кровавому Ангелу, вглядываясь в его глаза. Изящные белые пальцы коснулись подбородка Лумио, ласково провели по щеке. Заставив Лумио подняться и встать перед ним на колени, Камилус Марцеллин обнял его шею ладонями и поцеловал его в губы долгим поцелуем. — Это будет превосходная история, — заметил Энлиль.