Торги

На двое суток варбанда осталась без предводителя. Покои Марцеллина затворились. Берсерк взимал с господина плату за преданность. Двое суток. Сорок восемь стандартных часов. Не прошло и четверти этого срока, а Лумио уже ощущал предвестья подступающего безумия. Память и рассудок возвращались к нему — и рассудок не мог примириться с действительностью, а воспоминания наполняли омерзением и стыдом. ...Планета Иффрас, демонический мир. Первый поцелуй Марцеллина, поцелуй со вкусом меда и крови, прекратил истязавшую Лумио музыку. Настал блаженный покой. Звуки, доносившиеся извне, не могли нарушить переполнившей его безмятежной, недвижной восхитительной тишины. На арене что-то происходило, переговаривались гости аукциона, под темными сводами трепетали серебряные крылья распорядителей, а Лумио лежал на костяных ступенях у ног Марцеллина и рассматривал ремешки его сандалий. Они были расшиты бриллиантами. Марцеллин ритмично покачивал стопой: мерцали радужные искры, свет играл на драгоценных гранях. Чуть выше подрагивали складки белого шелка, еще выше — сияла белая кожа, струились золотые пряди волос. Фигуру Марцеллина окружало теплое свечение, а над головой его поднималось подобие венца из кривых заостренных костей... Переливы света завораживали Лумио. Его сердца бились ровно, пульс второго становился все слабее — тело залечивало повреждения. Разум был пуст. Череп-аукционист спросил, желает ли Марцеллин прервать бои. — Разумеется, нет, — ответил тот. — Кровавого Ангела я беру живым, мне принадлежит геносемя остальных, а в прочем — пусть исполнится воля уважаемого Аркейона, так неизящно покинувшего нас. Возможно, наш господь будет милостив к его душе. ...Крейсер «Амор Имморталис», флагманский корабль Марцеллина. Несколько дней Камилус таскал Лумио за собой, не отпуская дольше, чем на несколько минут. От его близости в голове у Лумио мутилось. Мысли стали несвязными, он не мог сконцентрироваться, но это не тяготило его. Он не чувствовал опасности. Камилус водил Лумио по крейсеру, что-то рассказывал или просто мурлыкал, перебирая волосы Лумио, вымытые и надушенные. Камилус хвастался своим кораблем, мастерами, командой, воинами. В его словах не звучало тщеславия, только чистый детский восторг. Запах его кожи опьянял. Его прикосновения были приятны. Его общество было приятно. Его внимание льстило. И Лумио не сопротивлялся. Он находился будто в неком благостном сне. Колдовство Марцеллина искажало его восприятие. Лумио почти все понимал, но не мог осознать главного: того, что находится среди врагов. В сердце владений Великого Врага. В руках лорда Хаоса. Теперь иллюзия рассеивалась. Она уходила не сразу. Темное колдовство было цепким. Словно хищник, оно не желало отпускать добычу. Лумио мучила дурнота. Обманутые инстинкты с трудом нащупывали реальность. Он упорно пытался очнуться, совладать с собой, он прилагал все силы — и наконец возвращалось благословенное чувство опасности. Напрягались мышцы, пробуждалось второе сердце, убыстряя ток крови по жилам. Казалось, вот-вот вернется настоящая ясность сознания — но она вновь ускользала, уступая ложному ощущению покоя... Столь же коварной была память. Лумио помнил, как Марцеллин вывел на его мостик «Амор Имморталис». Корабль содержался в идеальном порядке. Смертные офицеры были щеголеваты и подтянуты, рабы — аккуратны и усердны. Лумио помнил лица боевых братьев, незнакомых, но доброжелательных и несомненно благородных. Эти лица озарились радостью, когда воины искренне приветствовали своего предводителя и своего нового собрата... Лумио содрогнулся от отвращения. В тот час, околдованный, он действительно испытывал к ним дружеские чувства. К десантникам Хаоса, чудовищам и палачам, преданным анафеме. «Богохульство, — подумал он. — Проклятая порча. Император, даруй мне силы, пусть Твой священный свет...» Он осекся. Имел ли он право молиться — после всего, что произошло? Какие обряды очищения, какие епитимии могли избавить его от подобной скверны? Что, если душа его уже погибла, а он лишь пытается отрицать очевидное? Кем он стал?.. «Нет, — Лумио закусил губу. — Это слабость. Я отрину слабость. Вера моя сильна. Пресвятой Ангел Сангвиний, укрепи мою душу и волю, дай мне силы выполнить долг». В чем заключался его долг — здесь и сейчас? Тренировки и проповеди не готовили к такому. На борту корабля, подобного «Амор Имморталис», он мог оказаться либо в составе абордажной группы, либо в цепях — но не свободным и уж точно не принимаемым за соратника... Свободным. Невероятно, но это действительно было так. Здесь, в коридоре на одной из верхних палуб крейсера, он находился в одиночестве, никем не преследуемый и не охраняемый. Возможно, за ним следили демонические глаза, как на арене Иффраса? Но вокруг не было ничего... демонического. Озадаченный, Лумио уставился на шар люминофора под потолком. Все же он отметил, что наконец начал мыслить связно, и испытал облегчение. Наблюдательность и способность к пониманию вернулись к нему. Разум очистился. Он по-прежнему не чувствовал опасности, но теперь видел тому причину. «Амор Имморталис» был очень похож на имперский корабль. Похож до неразличимости. Лумио не замечал ничего, что свидетельствовало бы о скверне Хаоса. А он успел навидаться этой мерзости, он знал о ней теперь больше, чем хотел бы... Лумио вспомнил Хедрика и покачал головой. Он считал Хедрика предателем и безумцем, а Хедрик до последнего оставался верным Императору. Скорбь и стыд овладели Лумио. Он чувствовал за собой вину. Он раскаивался. Этот грех был на нем — в числе множества других грехов. «Не время думать об этом», — сказал он себе. Сейчас он должен был понять, что происходит, и двигаться вперед. Лумио продолжил путь. Если инстинкты не обманывали его снова, чуть дальше проход вел на нижние палубы. Он знал, как выглядит царство Хаоса в действительности. Демонический мир Иффрас неприкрытыми являл взгляду всю свою гнусность и извращение. Порок там цвел пышным цветом. И разве крейсер одного из Избранных Хаоса не должен был выглядеть так же? Гниющие трупы, следы гнусных оргий, орды мутантов и бормочущих безумцев, наконец, знаки Губительных Сил... Ничего подобного Лумио не видел. Он не знал, куда направляется корабль, и навряд ли сейчас он был ближе к Империуму, чем неделю назад, заключенный в темнице на демоническом мире, но стоило оглядеться по сторонам — и впору было решить, что он на имперском судне. Возможно, даже на боевой барже лояльного Ордена. «Колдовство? — предположил он. — Очередная иллюзия? Тогда она рассеется. Скоро я увижу подлинную реальность». Мысль об этом оказалась болезненной. Корабль был прекрасен. За ним ухаживали, его любили... Как давно он попал в руки еретиков? Что, если его попросту не успели изуродовать? Лумио не хотел бы увидеть, как безупречный «Амор Имморталис» преображается в подобие чудовищных Садов Плоти... «Я просто не хочу видеть это снова, — подумал он. — Я не пытаюсь избежать истины». И понимание коснулось его подобно лучу света: истина должна стать его первой целью. Он еще не мог преодолеть ложное чувство безопасности, но искажения памяти уже поддавались его воле. Вот его долг: вспомнить, что он видел очарованным взглядом, и понять заново, не щадя себя. Это поможет ему изучить противника. Исполнить задуманное оказалось трудней, чем он полагал. Трудней? Это была сущая пытка. Каждое чувство Лумио становилось ее орудием. Он напоминал себе, что его отравляло темное колдовство, что он был над собой не властен — но стыд и унижение становились оттого лишь болезненней. Лумио стискивал зубы в бессильной ярости. Наведенное спокойствие истаивало, казалось, лишь затем, чтобы он острее прочувствовал отвращение к себе. Лумио пытался думать о том, что он видел важного: гололитическая схема крейсера, показатели на экранах над командным троном, космодесантники Марцеллина... сколько их было? Он должен был вспомнить этих проклятых отродий, оценить их взглядом воина и непримиримого врага, понять, на что способен каждый из них, насколько опасен. Но мысленному взору снова и снова представали иные картины — яркие до болезненности, как наркотические видения или сны. Часы, проведенные наедине. Марцеллин, смеющийся, рассказывающий о чем-то. Марцеллин, перебирающий драгоценности. Обнаженный Марцеллин под струями теплого фонтана, ласкающий плечи Лумио, склоняющийся к нему для поцелуя... Лумио снова передернуло. Мерзость. Оскорбление. Марцеллин забавлялся с ним, как с игрушкой. То он обращался к Лумио как к другу и брату, с участием и уважением. То принимался ласкать его, будто породистое животное: кормил его с рук, обвешивал украшениями, укладывал в постель рядом с собой. Опутанный чарами, все перемены Лумио принимал со смирением и благодарностью. Он мог даже задремать в объятиях Марцеллина, как пригретый хозяином пес. Что было источником темного колдовства? Откуда исходило это отвратительное могущество? Теперь Лумио понимал, что Марцеллин пристально следил за его состоянием. Как только марево колдовского дурмана немного редело, он останавливался, вынуждал Лумио откинуть голову и начинал целовать его. ...Лумио замер на полушаге, скованный приступом леденящего стыда. Сами собой сжались кулаки. Он сплюнул в ожесточении и вытер губы тыльной стороной ладони. Этот жалкий жест ничего не мог изменить. Пусть околдованный и беспомощный, но он пытался отвечать Марцеллину. Ему нравились эти извращенные объятия. Хотя он не понимал, в чем смысл соприкосновения движущихся ртов, но губы Марцеллина были сладкими, Лумио ластился к нему и просил еще... Как это могло случиться?! Почему он стал такой легкой жертвой? Проклятая музыка Иффраса долгое время разъедала его волю. Лумио помнил, что осознанно взял в руки демоническую розу, хотя Хедрик предупреждал его об опасности. Но в тот час он нуждался в оружии. Он рассчитывал на скорую гибель в бою... Хедрик. Лумио опустил голову. Хедрик был прав. Лишь теперь Лумио мог сполна оценить его мудрость и твердость его воли. Хедрик сумел не поддаться тьме и сохранил свою душу... Но он все равно не должен был обращать оружие против брата-космодесантника! Хедрику хватило нескольких мгновений, чтобы заклеймить Лумио предателем. Что это было, если не безумие? Лумио не мог считать себя предателем. Он не был предателем! Он никого не предал! ...Камилус опускается на роскошное ложе и манит его к себе. Камилус улыбается, его синие глаза переполнены светом. «Все получится, — говорит он, продолжая какие-то долгие, ускользнувшие из памяти утешения. — Не сразу. Потом». Послушный как дитя, Лумио обнимает его и кладет голову ему на плечо, смежая веки. Камилус не торопит его, позволяет притерпеться к непривычной физической близости. И вот оно, маленькое искушение, которому непременно нужно поддаться: зарыться лицом в его волосы, уткнуться в шею, открыть рот и активировать нейроглоттис, чтобы долго, долго перебирать тончайшие оттенки запаха, словно цветные пряди: сандал, шафран, мускус, синтетический аналог масла голубого лотоса и еще что-то, похожее на запах окаменелого меда... Лумио выдохнул, отгоняя гнусное видение. Оно было мучительно достоверным. Он физически почувствовал отвратительные касания. На миг он потерял ощущение реальности. Лумио сжал голову руками. Виски пылали. Что это? Как с этим бороться? Если такие... приступы будут возвращаться, это станет опасным. Ясность разума — его единственная броня... — Это флейта. Лумио отшатнулся к стене, рефлекторно пригнувшись. Второе сердце заколотилось в боевом ритме. Мускулы вздулись и закаменели. Быстрым взглядом обшаривая коридор, он искал того, кто... — Это флейта, — повторил Хедрик и усмехнулся. Он стоял в конце коридора, безоружный, но закованный в силовую броню — ободранную и опаленную, испещренную потеками то ли прометия, то ли засохшей крови. Неисправные сочленения загудели и щелкнули, когда он сделал шаг вперед. — Снова колдовство? — процедил Лумио. — Тебя здесь нет. Ты мертв. Я видел твой труп. Сердца колотились в горле и не желали успокаиваться. — А я разве утверждал обратное? — Хедрик снова усмехнулся, с той же безмятежностью, с какой смеялся в темнице Иффраса и на арене дома Кайреммо. — Меня здесь нет. Я призрак из твоих воспоминаний. Можешь считать меня голосом твоей чести. Того, что от нее осталось. Лумио скривился. — Почему не сразу воли Бога-Императора? Хедрик улыбнулся. — Ты все еще способен показывать зубы, Кровавый Ангел. Это хорошо. — О какой флейте ты говоришь? — потребовал Лумио, пропустив насмешку мимо ушей. — Так ведь Марцеллин тебе рассказал, — Хедрик развел руками. — Я знаю ровнехонько то, что известно тебе самому. Но ты успел узнать очень многое. Попробуй вспомнить что-нибудь полезное... а не то, как сладко вы обжимались. — Заткнись. — Флейта его колдуна, — сказал Хедрик. — Ты не слышишь ее, потому что не слушаешь. Попробуй осознать ее звук. Лумио раздраженно оскалился. Но... Он действительно помнил. Эл-Зуирэ из проклятого Легиона Тысячи Сынов, колдун Марцеллина, вел «Амор Имморталис» сквозь варп. Лумио помнил даже лицо этого падшего еретика. Вместе с остальными тот встречал Марцеллина на мостике. Смуглый, с ярко-синими глазами и перьями в волосах, он держал свою неизменную флейту — многоствольную, собранную из человеческих костей. Позже Марцеллин рассказал Лумио историю, которую считал чрезвычайно занимательной: о том, как варбанда собирала кости для флейты колдуна. Все они принадлежали разным людям: от безымянного раба и смирного клерка до чемпиона Хаоса и имперской святой... «Это был небольшой крестовый поход», — хихикал Марцеллин. Его флот штурмом взял церковный мир, чтобы добыть кость святой из бережно хранимых мощей. Вопли душ, заключенных в чудовищной флейте, приманивали демонов варпа. Эл-Зуирэ знал мелодии, от которых хищники Имматериума лишались остатков разума и повиновались колдуну, как марионетки. Сейчас, обезумевшие и покорные, демоны согласно пели, в то время как «Амор Имморталис» шествовал по полям Эмпиреев. Хедрик был прав: сосредоточившись, Лумио мог ощутить эхо напевов флейты за гранью реальности. Для Эл-Зуирэ варп не был опасным и бурным морем, готовым поглотить зазевавшихся странников — то был оркестр, что охотно подчинялся велениям дирижера. «Амор Имморталис» легкой тенью скользил по волнам дивной музыки... Хедрик не знал, забыл или просто побрезговал сказать о другом: Лумио осознавал и то, о чем поет флейта. ...Камилус. Камилус. Камилус. Самый прекрасный. Самый жестокий. Невыносимо желанный. Колдун изнывал от неразделенной любви. Флейта кричала об этом, и демоны наслаждались ее стонами, как самой изысканной пищей. — Я не забыл. Вздрогнув, Лумио выпрямился. Огненный Орел смотрел на него и ухмылялся — довольно гнусно. — Это флейта навевает тебе видения об извращенной любви с Марцеллином, — пояснил он. — Осознай и отвергни. Тогда их больше не будет. Если ты этого хочешь, конечно. Лумио сжал зубы. Волевые усилия наконец достигли цели: он совладал с собственным пульсом и ритмом дыхания и почти восстановил достойное Астартес спокойствие. — Я бы хотел знать, — сказал он, — почему ты так часто упоминаешь мерзости. Если ты и впрямь — голос моей чести. — Именно поэтому, — ответил Хедрик с новой отталкивающей ухмылкой. — И еще, разумеется, потому, что часть тебя по-прежнему отравлена темным колдовством. Призрак, который ты видишь, может вдруг заговорить по-иному. Выбор останется за тобой. Он снова шагнул вперед — тяжело и неловко. Привычным взглядом Лумио оценил повреждения его брони: искусственные мышцы рассечены, сервоприводы заклинивало, по нагруднику змеились трещины. Огненный Орел сражался отчаянно, и врагу стоило немалого труда взять его живым... Откуда в воспоминаниях Лумио возник этот образ? Он никогда не видел Хедрика одоспешенным. Стоило ему подумать об этом, призрак исчез. Какой-то неуловимый миг на месте его колыхалось желтоватое облако. Потом рассеялось и оно. Прикрыв глаза, Лумио перевел дух. Разговаривать с призраками — противоестественно. Лумио был Кровавым Ангелом и хорошо знал об изъяне собственного геносемени. Он не хотел потерять власть над собой сейчас. Возможно, Черная Ярость позволила бы ему погибнуть достойно... а возможно, и нет. Тогда, на Иффрасе, живой Хедрик предупреждал его о том, что может ждать его при таком повороте событий. Поколебавшись, Лумио вновь направился к нижним палубам. Что бы ни породило призрак, его явление было благом. Теперь Лумио слышал флейту Эл-Зуирэ и не был так уязвим перед проклятыми видениями. Почти против воли он сравнивал эти звуки с музыкой, что терзала его на Иффрасе. Рыдания флейты были и похожи, и непохожи на нее. Они казались... Лумио долго не мог подобрать слово. Чище? Возможно ли было говорить о чистоте здесь, среди падших и проклятых? Искренней? Гармоничней?.. Осознав, что еще немного — и он вновь окажется на опасной грани, Лумио отбросил мысли о музыке и постарался сосредоточиться на анализе и принятии решений. Вне сомнений, Марцеллин не собирался оставлять его в одиночестве так скоро. Его план совращения Лумио не завершился, толком даже не начался — ведь Лумио смог, пусть не сразу и ценой больших усилий, освободиться от чар. Марцеллин был вынужден. Он даже не успел распорядиться о том, чтобы Лумио заперли или что-то вроде того... Подумав об этом, Лумио усмехнулся. Похоже, в отсутствие повелителя никто из его воинов не решался или не мог взять на себя командование. Это было их слабой стороной. Серьезная тактическая ошибка. Свора десантников Хаоса — не подобие Ордена имперских Астартес, пусть сколь угодно извращенное... И тем не менее, врага нельзя было недооценивать. Марцеллин — не безумец во главе скопища безумцев. Судя по тому, что Лумио успел понять и запомнить, Камилус Марцеллин властвовал сотнями тысяч душ, полудюжиной кораблей и двумя или тремя звездными системами. Конечно, он был умен, коварен и при необходимости мог рассуждать здраво. Как вышло, что он допустил подобное? Почему не предусмотрел? Лумио вспомнил, как это было. Хотя сейчас он полностью владел собой, воспоминание вновь оказалось ярче обычного и едва не захватило его. Морозец подрал по коже. ...Марцеллин вел его куда-то, непринужденно болтая. Идти было неудобно, потому что они обнимали друг друга. Но Лумио не желал отстраняться. Близость Камилуса была подарком. Потом явился берсерк. Угрюмый, он стоял в стороне и смотрел на них пристально, как зверь. Изрубленное шрамами лицо выражало не то отвращение, не то злобу. Странным образом без брони Рангхар казался еще огромней. На нем были штаны из грубой материи и распахнутая на груди рубаха. Даже рабов на «Амор Имморталис» одевали богаче. Шрамы, обратившие кожу берсерка в изрытую, бугристую шкуру, покрывали грудь и живот и спускались ниже. Он выглядел отталкивающе. Марцеллин остановился. Лумио прижимался к нему и ощутил, что Камилус сдержанно вздохнул. Его рука соскользнула с талии Лумио, Камилус начал мягко отодвигать его в сторону, но не закончил движения. Берсерк сорвался с места. Он двигался стремительно, словно в бою. В мгновение ока он оказался рядом. Оторвав Лумио от Камилуса, он грубо, с яростной силой отшвырнул его и сгреб Марцеллина в охапку, разворачивая к себе спиной. Лумио врезался в стену. В тот час магия Хаоса владела им всецело, но перед лицом могучей угрозы рефлексы Астартес перебороли даже темное колдовство. Лумио напрягся, готовясь вернуть удар. Отчаянным усилием воли он преодолел головокружение и расслабленную медлительность. Камилус был в опасности. Он должен был освободить Камилуса из хватки этого отвратительного урода... Марцеллин поймал его взгляд. «Назад, — велел он одними губами, — назад». Растерянный и негодующий, Лумио все же подчинился приказу. Тогда Камилус закрыл глаза, а Рангхар взял его зубами за шею. По безупречной коже Марцеллина потекла густая, окрашенная кровью слюна. Одно движение — и Рангхар просто перегрыз бы ему горло своими заточенными клыками. Но Рангхар застыл в неподвижности. Он стоял так, подобно изваянию какого-то хищника, с разинутой пастью, сжимая Камилуса в железных объятиях, очень долго. Острия его зубов надрезали кожу на покорно подставленной шее. Выступили алые капли. Кровь свернулась. Пасть не смыкалась. Марцеллин дрожал в руках своего берсерка — не то от страха, не то от удовольствия. Ошеломленный Лумио замечал, что Камилус медленно, очень медленно откидывается на грудь Рангхару, и мучительное напряжение уходит из его мышц. Потом, точно насытившись, кхорнат отпустил его. Рангхар развернул его к себе лицом, взял за волосы и впился в рот поцелуем. Руки Камилуса взлетели ему на плечи. Рангхар удовлетворенно взрыкнул. Во время поцелуя Марцеллин оцарапал губы и язык о его заточенные клыки. Когда Рангхар оторвался от него, он пьяно улыбнулся окровавленным ртом. Он выглядел одурманенным, взгляд его расфокусировался. Немного полюбовавшись на его лицо, Рангхар перекинул его через плечо и понес куда-то. ...Что происходило в первые часы после вынужденного расставания, Лумио почти не помнил. Откуда он знал, что их... уединение продлится ровно двое суток? Марцеллин сказал ему? Нет, то был кто-то из смертных рабов. Подробностей память не сохранила. Терзаясь тоской, жалкий и потерянный, Лумио брел куда-то по бесконечным коридорам, которые видел неотчетливо. Возможно, слезы наворачивались на глаза? Подумав об этом, он брезгливо дернул плечом. Следовало радоваться тому, что это случилось и случилось вовремя. Он сумел освободиться. К нему вернулись самообладание и достоинство. У него появился выбор. Конечно, его озадачивало то, как безропотно Марцеллин подчинился желанию берсерка. На арене Иффраса Рангхар выглядел его рабом — грозным, но послушным. Об этом Лумио позволял себе размышлять, потому что здесь должно было скрываться еще одно слабое место лорда Хаоса. Чувства противоречили рассудку. Чувствовал Лумио разочарование и ревность. ...его не должны были покидать так скоро, так внезапно, не должны были так явно предпочитать его близости близость какого-то грубого животного... Но то были следствия порчи, голос проклятой флейты, отрава темного колдовства. Теперь Лумио мог сознавать это отстраненно, с должным спокойствием. «Я не должен считать, что свободен от чар, — подумал он. — Самонадеянность — мой враг. На Иффрасе я узнал цену самонадеянности». Эта мысль успокоила его. В ней звучало смирение, подобающее воину Бога-Императора. «Страх ничтожен, ибо вера моя сильна, — беззвучно прочел ободренный Лумио. — Бессмертный Император, Пастырь Человечества, дай мне силы выполнить мой долг». Его губ коснулась улыбка. Он выпрямился и расправил плечи. Молитва помогла. Он вновь стал самим собой. Он должен был помнить о затаенной порче. Опасность крылась в самой его душе. Но он был свободен телом, а теперь освободился и его разум. Лумио задумался о том, как добыть оружие. Разумеется, его усовершенствованное тело было оружием само по себе: космический десантник, благословленный геносеменем примарха и священными имплантами, он не оставался беззащитным, лишенный своего болтера и силовой брони. Но он был один в недрах Ока Ужаса, и он не ориентировался на палубах крейсера так же хорошо, как рабы и воины Марцеллина. Чтобы забрать хотя бы лазпистолет у смертного офицера, нужно было подстеречь этого офицера и позаботиться о том, чтобы его исчезновение оставалось незамеченным достаточно долго. Обыкновенно отродья Хаоса не считали рабов и не придавали значения их смертям, но на борту «Амор Имморталис» царил идеальный порядок... «Это помеха», — думал Лумио. Во время гипнообучения в разум Кровавого Ангела поместили доктрину скрытой войны, но у Лумио не было опыта подобного рода. И Орден его славился иными подвигами. Хедрик из потомков Коракса на его месте знал бы, что предпринять... На границе сознания вновь зазвучал голос Огненного Орла. Призрак больше не являлся воочию, но Лумио без труда узнал его. Хедрик действительно знал, что делать. Как и в речи живого Хедрика, насмешливое спокойствие противоречило жестокой истине его слов. «Ты хотел погибнуть достойно, Лумио, — говорил он. — Ты хотел умереть с честью. Сейчас это легко. Тебе не потребуется оружие. Эти предатели считают тебя своим. Любой из них подпустит тебя достаточно близко. Напади. Плюнь кислотой в глаза, сверни шею. Ты погибнешь и заберешь с собой одного из десантников Хаоса. Кто назовет эту смерть недостойной?» Но все существо Лумио воспротивилось мысли о близкой смерти. Он не для того вырвался живым с демонического мира, чтобы гибнуть так просто. Призрачный Хедрик не умолк. Теперь в его речи было меньше спокойствия и больше — насмешки. «Хочешь подвигов? — сказал он. — Объявишь личный крестовый поход? Решение, достойное героя. Тогда уходи с этих роскошных палуб. Спускайся вниз, в трюмы. Начни охоту на тварей. Убивай смертных культистов. В свое время доберешься и до настоящих противников. Стань свирепым убийцей, угрозой, скрытой в тенях, неотвратимым возмездием Императора. Сражайся. Истинный Кровавый Ангел, непоколебимо верный и чистый душой, поступил бы именно так». Хедрик был прав. Хедрик говорил правду. Но Лумио не разобрал последних слов. Их заглушил крик колдовской флейты. Весь крейсер при этом звуке затрепетал и напрягся, словно колоссальное живое существо, любящее своего всадника и сострадающее его горю. ...Камилус. Вернись. Люби меня. Используй меня. Я принадлежу тебе телом и душой. Я жажду служить тебе и услаждать тебя. Нет кары страшнее, чем разлука с тобой; за что ты меня наказываешь? Лумио пытался не слушать флейту. У него почти получилось. Но сокрушительное эхо, от которого содрогнулось нутро «Амор Имморталис», имело силу неотвратимую. Сам машинный дух крейсера, извращенный Хаосом в согласии с волей Князя Наслаждений, испытывал чувства, непредусмотренные и невозможные для машины. Их мощь превосходила человеческую волю, и даже волю сверхчеловека. Лумио стиснул зубы. Сквозь него прошло нечто вроде волны, от которой заныли все кости в теле. Он пошатнулся и оперся о стену. Кровь шумела в ушах. Дышать стало трудно. Эхо медленно умолкало. Лумио проморгался. — Проклятый колдун, — услышал он, — это нестерпимо, — и вначале принял сказанное за собственные мысли, потом — за слова Хедрика. Но нет: из бокового коридора показался один из воинов Марцеллина. Лумио закусил губу. Он должен был различить чужие шаги намного раньше. Демоническая флейта оглушила его и на минуту сделала совершенно беспомощным... И, похоже, на «Амор Имморталис» она имела власть надо всеми. В десятке шагов от Лумио предатель и враг потряс головой и с гримасой боли потер виски. Враг. «Лумио, очнись! — рявкнул где-то в отдалении Хедрик. — Он безоружен! Ты убьешь его! Лумио!..» Тело Лумио повиновалось помимо сознания: он пригнулся и сменил положение ног, готовясь к броску, железы Белчера набухли от яда, и он почувствовал во рту его вкус. Враг заметил его и дружелюбно улыбнулся. — А! — сказал он. — Лумио, наш ангелочек. Этот скулеж раздражает тебя так же, как меня? В памяти всплыло имя. Раймон. Ярко-зеленые глаза Раймона сузились, он окинул Лумио испытующим взглядом и снова улыбнулся. Лумио выпрямился и сглотнул кислоту. Момент в любом случае был потерян... — Эл-Зуирэ? — уронил Лумио. — Могло быть хуже, — доверительно сказал Раймон. — Он мог бы жаловаться не в пустоту, а кому-нибудь из нас. Пойдем? — Куда? — Я полагал, мы идем в одном направлении, — улыбка Раймона стала шире. — От этого проклятого колдовства мозги греются. А ничто не прочищает ум так, как хорошая драка. — О чем ты? Раймон засмеялся и закинул руки за голову. Этот подчеркнуто миролюбивый жест делал его уязвимым. У Лумио появился шанс нанести удар, и Хедрик потребовал бить немедленно, не размышляя, но в этот раз Лумио не стал слушать совета. — Туговато соображаешь? — сказал Раймон. — Признаться, я тоже. Стало быть, ноги сами несут тебя на тренировочную палубу. А знаешь, мне любопытно, действительно ли ты настолько хорош. Или Камилус перехвалил тебя, как это с ним бывает. ...Хвалил? Он хвалил его? Марцеллин лестно отозвался о нем? Почему-то мысль об этом оказалась до постыдного приятной. Смущенный Лумио пожал плечами с деланным равнодушием. «Тренировочная палуба, — подумал он. — Наверняка там можно добыть оружие. К тому же... это лучший способ изучить противника». «Лумио, ты обезумел, — тяжело сказал Хедрик. — Это темное колдовство. Ты сам это знаешь! Оно не рассеялось. Оно действует исподволь. Не поддавайся!» Почему он не послушал Хедрика в тот час? Он надеялся вооружиться, он хотел изучить противника — рассудок подсказывал отговорки, но Лумио сам понимал, насколько они неубедительны. Ближе к истине было, пожалуй, то, что происходящее казалось... нормальным. Правильным. Лумио не раз сталкивался в бою с десантниками Хаоса. Раймон не был похож на одного из них. Облаченный в простую одежду, красивый и благородный, он выглядел так, как подобало выглядеть имперскому воину. Вид его внушал доверие. Он располагал к себе — куда больше, чем Хедрик. И Лумио последовал за Раймоном. — А! — хмыкнул Раймон. — Эта парочка. Он ускорил шаг, направившись к фехтовальным клеткам. Решетчатые полусферы одной из них со скрежетом опускались, отгораживая поединщиков. Почти все космодесантники Марцеллина собрались на тренировочной палубе в этот час. Двадцать шесть воинов, несходных обликом и манерами — и все же нечто объединяло их... «Как это возможно? — в недоумении подумал Лумио. — Это иллюзия? Я вижу не то, что есть?» Никто из этих Астартес не был затронут варпом. Ни один не имел признаков порчи, явных или косвенных. Странная, почти святотатственная мысль посетила Лумио: а были ли они действительно еретиками, приверженцами Губительных Сил? Могла ли варбанда Хаоса выглядеть так?.. Раймона и Лумио небрежно поприветствовали и более не обращали на них внимания. Судя по жестам и обрывкам реплик, ожидалось отменное зрелище. Один за другим воины отрывались от своих занятий и подходили к клетке. Лумио быстро оглядел помещение. Высокий зал простирался на сотни метров. Здесь мог разместиться целый полк — и это, несомненно, была лишь небольшая часть тренировочной палубы. Напротив фехтовальных клеток выстроились сервиторы, закованные в броню, четырехрукие и шестирукие. Их конечности заканчивались клинками. Из вентиляционных решеток струился прохладный ветерок, и шпалеры на стенах слегка покачивались. Лумио присмотрелся к изображениям. Он почти надеялся увидеть иконы Хаоса и восхваления Темных богов — но снова ошибся. Шпалеры изображали Астартес, сражающихся и победоносных или же погруженных в размышления. Ни демонов, ни мутаций. Разве что на некоторых полотнах герои были нагими. Лумио обернулся к клетке. Воины в ней стояли друг против друга, опустив мечи. — Минута, — сказал один из зрителей. — Полторы, — откликнулся другой. — Сорок секунд и ни секундой больше. Похоже, исход поединка был ясен всем, и спор шел лишь о времени... Заняв место позади всех, в отдалении, Лумио окидывал врагов испытующим взглядом. Почти всех он помнил по именам. И почти все здесь были отступниками — изгнанными из лояльных Орденов или покинувшими их самовольно. Лишь немногие в отряде Марцеллина принадлежали к легионам Хаоса: колдун Эл-Зуирэ, Азроф из Повелителей Ночи и Кай... «Лумио, — перебил Хедрик. — Здесь полно оружия. Эти идиоты стоят к тебе спинами, они верят, что ты один из них, они даже не обернутся. Ты успеешь прикончить нескольких. Лумио, ты слышишь меня?..» Кай. Вот как звали одного из поединщиков. Он даже не подвязал свою серебристо-белую гриву, волосы падали ниже плеч. Излишне сухопарый для Астартес, малорослый — едва ли выше двух метров — на первый взгляд он слишком явно уступал своему противнику. Тот был огромен ростом и невероятно широк в плечах, на теле бугрились чудовищные мышцы. Лумио напряг память: Ругер, бывший Имперский Кулак. Ему должно было хватить одного хорошего удара, чтобы поединок закончился. Об этом ли шел спор? Кай сорвался с места. Ругер поднял меч. Вместо одного удара ему пришлось парировать три, и под конец этой серии Кай оказался у него за спиной. Кто-то издал азартный клич. Ругер ударил назад, но ему удалось лишь коснуться противника. Кай вильнул в сторону. Он метался по клетке как белая молния. Даже наметанный взгляд Лумио не мог различить всех его движений. Мечи звенели, соприкасаясь. Поединок действительно был неравный, но точно наоборот. Стало ясно, что Кай несравненно искусней. Удивляло теперь то, насколько спокойно и уверенно держался Ругер. Он казался медлительным, но в действительности просто экономил движения. Его огромный вес был его врагом. Пока ему удавалось отражать удары, хотя это стоило немалых усилий. Лумио догадался, что развевающиеся волосы Кая были чем-то вроде форы, насмешливой уступки. Несколько раз Ругер пытался ухватиться за них, но не преуспел. — Я же сказал — полторы минуты! — крикнул Азроф. В этот миг Ругер тяжело шагнул вперед. Он бил почти без замаха, но Кай отлетел в сторону и врезался спиной в решетку. Он соскользнул на пол — бессильным движением, точно Ругер вышиб из него дух. Но он не остановился. Словно змея, не поднимаясь на ноги, он кинулся вперед, подставив подножку. Ругер потерял равновесие, Кай птицей взмыл вверх, сверкнуло лезвие — и замерло возле горла Ругера. — Минута и десять секунд, — сказал Киприан из Железных Змей. — Напомни, мы успели поспорить на что-нибудь? Азроф беззлобно выругался. Лумио не удержался от улыбки. ...Это было таким привычным, таким правильным — смотреть на бойцов в фехтовальной клетке, оценивать их, пытаться предсказать исход поединка, восхищаться воинским мастерством. Это успокаивало. После Иффраса с его чудовищными биохимерами, после всех извращений и уродств демонического мира, после омерзительных тварей на тронах вокруг арены Кайреммо — Лумио не мог убедить себя, что Астартес перед ним ничем не отличаются от Аркейона или Энлиля. На какой-то миг он ощутил себя... не то что бы дома, но в месте совершенно нормальном. Ругер засмеялся, и Кай ответил улыбкой. Перекинув мечи в левые руки, они пожали друг другу предплечья. Потом Ругер притянул Кая к груди, и они слились в поцелуе. Лумио отвел глаза и наткнулся взглядом на Раймона. Тот ухмылялся. — Предварительные ласки, — пояснил он. — Эти двое не могут потрахаться, если прежде не подерутся. Да, кстати, как насчет боя? Готов спорить на что угодно, ты не стоишь тех восторгов, на которые Камилус был так щедр. Лумио хмыкнул. — Надеюсь, после боя мне не придется тебя целовать? Ухмылка Раймона стала шире. — Нет. Не придется. Не размышляя больше, Лумио направился к клетке. Он собирался испытать противника — что в этом могло быть неправильного? Решетки уже поднялись. Воины расступились перед ним, их взгляды были полны любопытства, но вполне дружелюбного. — Ты уверен? — сказал Киприан, и Лумио вспомнил, что тот исполнял обязанности апотекария. — Ты сможешь драться в полную силу? Раймон не станет тебя щадить. — Посмотрим, кому и кого придется щадить. В руку Лумио легла рукоять меча, и он почувствовал себя окрыленным. Он слишком давно не брался за оружие. Не считая демонической розы, несколько месяцев. Но он был уверен в себе. В конце концов, Камилус тоже был в нем уверен... Лумио сбросил белый камзол — одежда с плеча Марцеллина на нем все еще пахла его благовониями. Раймон атаковал, не дожидаясь, пока опустится решетка. Вначале Лумио только отступал под его яростным напором. Отражая удары, он кружил по клетке. Он не спешил нападать и изучал приемы противника. Раймон был хорош. Не настолько хорош, как Кай, и определенно не настолько, как Хедрик. Но он был достойным соперником. Вскоре мышцы Лумио заявили, что он не в лучшей форме. Но напряжение схватки было желанным, а опасность радовала. Он наконец-то оказался на своем месте. Движения его становились быстрее с каждым мгновением, тело вспоминало уроки бесчисленных тренировок и суровых боев. Лумио увернулся от нового выпада и ударил Раймона плечом. Оба крутнулись, пытаясь достать друг друга клинками. Мечи столкнулись. Раймон отскочил и вновь бросился на Лумио. Суженные глаза его бешено сверкали. Лумио удивился. В чем причина такого неистовства? Его ответный удар был не менее мощным. Ноги Раймона скользнули по полу клетки. Воспользовавшись преимуществом, Лумио снова атаковал. Раймон пропустил удар локтем в корпус... На лезвии меча сверкнул белый блик. Лумио едва успел парировать. Затупленное лезвие оставило царапину на его скуле. Все говорило о том, что Раймон целил в глаз. Лумио пришлось уйти в оборону. Его удивление росло. Раймон вел себя странно. Он пропускал удачные возможности, пропускал удары, но снова и снова Лумио приходилось блокировать атаки, направленные в лицо и глаза. Бой затягивался. Лумио уже понял, что они с Раймоном равны в мастерстве, но знал, что он выдохнется раньше. Слишком много времени проведено в темнице Иффраса. «Пора с этим заканчивать», — подумал он и рванулся вперед. Раймон уклонился. Рукоять его клинка врезалась Лумио в зубы. Рот Лумио наполнился кровью. Раймон отпрянул и оскалился, тяжело дыша. — Райм свихнулся, — с насмешкой сказал Азроф. — Когда ты был на его месте, то выглядел не лучше, — процедил в ответ Киприан и поднял голос: — Поднимите решетку! Да растащите же их, болваны! Камилус надерет нам задницы за то, что мы это допустили. — Нет! — прорычал Раймон. — Не мешайте! Пусть Камилус увидит, чего стоит этот... красавчик. — Поднимайте решетку! — настаивал Киприан. Лумио сплюнул. Кислота во рту смешивалась с кровью и жгла десны. Пол клетки зашипел, плевок оставил в нем маленькую каверну. Ярость поднималась в груди Лумио, второе сердце билось в боевом ритме. Уступить? Позволить себя... спасти? Молча он бросился в атаку. Несколько секунд Раймон уклонялся, потом ответил стремительным ударом. Несомненно, он собирался срезать Лумио ухо, но промахнулся и ранил его в плечо. — Лумио, он хочет тебя изуродовать, — донесся ясный и спокойный голос. — Отвечай тем же. У самой решетки стоял Кай. Рядом с ним высился Ругер, безмолвный и громадный, как гора. Лумио оскалился в ответ Раймону. Они принялись кружить по клетке, медленнее, чем прежде. Острия мечей покачивались друг против друга. «Один удар», — подумал Лумио. Один удар. Он провел обманный прием. Хотя Раймон слышал предупреждение Кая, он все же поверил, что Лумио нанесет новый сокрушительный удар в корпус. Он почти не ошибся. Лумио ощутил, как хрустнул под его кулаком реберный щит. Но меч его был направлен в лицо Раймону. Удар затупленного лезвия не срезал кожу, а содрал ее — часть кожи со лба и бровь почти целиком. Раймон взвыл и пошатнулся. Его меч со звоном упал на пол. Лумио отступил. Бой был окончен. Решетка поднялась, и Раймон со всех ног кинулся куда-то в сторону. Лумио пренебрежительно фыркнул, поняв, куда он так торопится — к зеркалу. Киприан удрученно покачал головой. — Ты за это заплатишь! — стенал Раймон, ощупывая лицо. — И ты, маленькая сучка! Змеиное отродье! Кровь уже свернулась. Ничтожная царапина не заслуживала внимания. Но прекрасное лицо было попорчено. Лумио стало смешно. — Кай, ты, грязная шлюха! — взревел Раймон. — Ты пожалеешь! Мрачный Киприан взял Раймона за плечо. Тот сбросил его руку. — Райм, реши уже, — ухмыльнулся Азроф, — ты впадаешь в буйство и рубишь головы или идешь пришивать лицо на место. Лумио вышел из клетки и вернул меч на стойку. Мышцы приятно ныли. Он чувствовал себя освеженным. Неуместно бурная реакция Раймона забавляла его. Он усмехнулся. Раймон обернулся к нему. — Смеешься? — он оскалился. — Думаешь, тебя ждет другая судьба? Нет! И я еще посмеюсь... — он замолк на полуслове и быстрым шагом направился к выходу из зала. Лумио проводил его взглядом. Он не мог понять причин поведения Раймона. С одной стороны, желание испытать новичка было естественным. Так поступали все. Но при чем здесь внешность?.. — Этот дурак сам все испортил, — заметил Азроф. — Теперь ему туго придется. — Ты так говоришь, как будто не пытался меня убить, — сказал Киприан, отправившись вслед за Раймоном. — Но я же извинился! — воскликнул Азроф, вызвав смешки. Вероятно, все знали подробности этой истории. И все понимали Раймона. Кто-то посмеивался, иные лица выражали сочувствие. Мало-помалу все вернулись к привычным занятиям. Заскрипели решетки еще двух клеток, пробудились тренировочные сервиторы. Кто-то отправился к тактическому симулятору. К двум боевым братьям подошли смертные оружейники, ожидавшие приказа или совета. Смертные выглядели здоровыми и полными достоинства. Эти люди тоже совершенно не походили на изможденных и извращенных рабов Хаоса... Все, что открывалось взгляду Лумио, лишь поддерживало в нем ощущение безопасности, которое он упорно продолжал считать плодом порчи. Он не знал, что и думать. Иллюзии. Обман чувств. Смутные подозрения то уходили, то возвращались снова. В какой-то момент Лумио почти вспомнил: совсем недавно он видел что-то неправильное, что-то противоестественное. Поединок Кая с Ругером завершился чем-то странным. Тем, чем никак, ни при каких обстоятельствах не мог завершиться поединок боевых братьев в пределах Империума. Но чем?.. Что бы это могло быть? Едва нащупанная догадка тотчас же ускользнула. В новой попытке насторожиться Лумио вернулся к мыслям о Раймоне. — Что это с Раймоном? — проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Это пройдет, — сказал Кай. — Когда Камилус вернется. Лумио обернулся. — Почему ты помог мне? — Мне нечего терять, — Кай пожал плечами. — Он никогда меня не любил. — Раймон? Кай поднял взгляд. Он был ниже Лумио почти на голову. Его глаза оказались необычного лилового цвета. — Лумио, ты шутишь или и впрямь настолько наивен? Раймон был любимчиком Камилуса, пока не появился ты. Он сходит с ума от ревности. — Разве я оспариваю его положение? Каким бы оно ни было. Кай негромко засмеялся. В его голосе не было ни малейшего веселья. — Ты действительно не понимаешь? А, так Камилус еще не объездил тебя... — Что?! — Какой свирепый взгляд, — Кай улыбнулся. — Поверь, это не было оскорблением. Сейчас ты — его избранник, Лумио. Пользуйся выгодами своего положения. Это не навсегда. Так или иначе, все здесь чувствуют то же, что и Раймон. Просто его боль еще остра, и он не может совладать с ней. — Все? — переспросил Лумио. Он не испытывал большого желания разбираться в странных взаимоотношениях внутри варбанды, но все же начинал догадываться о чем-то. — Пусть тебя не удивляет всеобщая доброжелательность, — сказал Кай. И прибавил спокойно: — Я бы сожрал твое лицо, если бы это могло подарить мне его любовь. Служители, не задавая вопросов, препроводили Лумио в отведенные ему покои. Здесь было тихо. Чарующее спокойствие ощущалось сильнее, чем где-либо еще. Роскошь не бросалась в глаза. В крепости-монастыре Лумио доводилось видеть покои заслуженных воинов, немногим менее роскошные. Изящные сервиторы стояли у стен, их корпуса покрывали инкрустации. Проходя мимо высокого зеркала, Лумио бросил в него мимолетный взгляд — и пожалел об этом. Из темной глуби стекла на него смотрел Хедрик. Время словно шло назад для Огненного Орла. Сочленения его изрубленной, разбитой брони еще искрились. Из ран текла кровь. Густой черный дым за его спиной заволакивал поле боя. В мрачных клубах угадывались очертания подорванного бронетранспортера. Но на губах Хедрика была все та же безмятежная улыбка. — Лумио, — сказал он. Голос его звучал почти ласково. — Предатель. Почему ты еще жив? Его не было здесь. Его не могло здесь быть. Хедрик был мертв. Ручной берсерк Марцеллина разрубил его надвое. Лумио сжал ладонями виски, пытаясь избавиться от наваждения. Он не хотел видеть Хедрика. Он хотел бы никогда больше его не видеть. — Почему ты еще жив, Лумио? — Почему я должен умирать? — огрызнулся он. — Я не совершил никакого преступления. Зеркала зазвенели, отражая тихий смех мертвеца. — Что сказал бы об этом твой капеллан, Лумио? А сам магистр Данте? Увидев, как ты милуешься с отродьями Хаоса? Им бы сделалось дурно от позора, а, Лумио? Твоя воля слаба. Твоя решимость не стоит ломаного гроша. Единственное, в чем ты и впрямь хорош — это в самообмане. — Заткнись. — Твой трусливый разум создал меня, чтобы горькую правду говорил тебе тот, кто тебе не нравится. — Заткнись, — выдохнул Лумио. — Ты мертв и забыт. Ты сдох на гладиаторской арене. Бессмысленно, бесполезно сдох. Я не желаю следовать твоему примеру. Его слова не смутили Хедрика. — Как ты вообще стал Астартес, Лумио? Как ты выдержал испытания? Ах да. Ты шел по следам других и учитывал их ошибки. Это тебе тоже неплохо удается, — Хедрик засмеялся. — Ты дошел до конца. Но Кровавые Ангелы, твои отвергнутые братья, никогда не должны были узнать, почему ты оказался таким стойким. Да, Лумио? Тебя вела не отвага, не гордость, не вера. Только повиновение и неспособность решать. Чтобы отступить, нужно было взглянуть правде в глаза и принять решение. Остановиться, подумать и признать, что ты недостоин. Это было выше твоих сил. Смерти во время испытаний ты боялся меньше, чем необходимости решать. — Ложь. Я был достоин. Я достоин! Лумио стиснул зубы. Если бы он оказался недостойным, Камилус оставил бы его труп на арене Кайреммо — разве нет? Камилус высоко оценил его. Камилус хорошо о нем отзывался. Камилус... ...Камилус, услышь мою флейту. Я приношу ее голос как жертву на твой алтарь. Я молюсь тебе. Я повинуюсь тебе. Ты подобен богу. Я изнемогаю вдали от тебя, вернись!.. — Меня испытывали множество раз, — сказал Лумио. — Да. На Ваале те, кто принимал решение, сочли, что твоя склонность к послушанию будет твоей сильной стороной, раз она укрепляет тебя. Но они ошиблись. Какое-то время ты был дисциплинированным воином, достойным геносемени примарха. А теперь ровно так же стремишься подчиниться лорду Хаоса. Дыхание Лумио стало неровным. Он почувствовал во рту вкус кислоты. — Замолчи. Тебя не существует. — Да. Ты разговариваешь сам с собой, — Хедрик вздохнул. — Лумио, когда Марцеллин вернется, у тебя не останется ни единого шанса вырваться. Но ты ведь этого и не хочешь, верно? — Чего ты добиваешься? — Чтобы ты вспомнил о достоинстве? Чтобы перестал позорить Орден? — Хедрик заломил бровь. — Я бы пристрелил тебя, если бы мог. Но мне остается только впустую тратить слова. Сейчас ты должен убивать культистов на нижних палубах. А вместо того сидишь смирно и ждешь господина. В сладком томлении. Как хороший раб для удовольствий. Лумио нанес удар прежде, чем осознал его. Осколки зеркала со звоном осыпались на пол. Призрак исчез. Лумио стоял, сжимая и разжимая кулаки, часто дыша. В самом крупном осколке он видел свое отражение: расширенные безумные глаза, белый камзол Марцеллина, сапфиры в ушах. Нервными движениями Лумио вытащил из ушей серьги, едва не разодрав собственные мочки, и отшвырнул проклятый хлам куда-то за границу зрения. — Нет, — прошептал он. — Я жду... я жду его не для этого! Я... убью его. Не жалких культистов, а лорда Хаоса! Но это было такой откровенной и глупой ложью, что сам Лумио содрогнулся, закрывая лицо руками. Убить Камилуса! Даже мысль об этом причиняла боль. Это было похоже на святотатство. Камилус — сердце и душа «Амор Имморталис», любимый, боготворимый всеми. Он всему придает смысл. Все пути прошлого вели к нему, неуклонно, как ночные часы ведут к рассвету. Лумио медленно опустился на пол, сел, подогнув ноги. Голова его склонилась. Хедрик был прав, снова — прав. Лумио не хотел искать на «Амор Имморталис» врагов и сражаться с ними. Сейчас он хотел только одного — чтобы Камилус вернулся. *** Марцеллин явился в трапезную, все еще пошатываясь. Морщась, он рухнул на скамью и съел столько, что хватило бы насытиться четверым. Служители метались вокруг него, их лица сияли обожанием и восторгом. Казалось, даже лоботомированные сервиторы приободрились и стали резвее. Радостная весть распространилась по кораблю мгновенно. Ее на разные лады повторила флейта Эл-Зуирэ. Колдовская песнь искрящейся волной окатила «Амор Имморталис», и корабль будто ожил, наполняясь предчувствием праздника. Смертные собирались, как по тревоге. Иные из них спешили отчитаться о вверенной им работе, другие просто имели право быть это время не на посту. Главная надзирательница леди Клеменция нейрокопьем и плетью разгоняла толпившихся рабов, освобождая путь старшим офицерам команды и мастерам-ремесленникам. Те выстроились у стены и пожирали Марцеллина глазами — так, будто сама возможность видеть его утоляла некий мучивший их особый голод. Надзирательница трудилась неистово, вынужденная жертвовать минутами созерцания господина, но все же не успела восстановить порядок. Астартес прошли сквозь толпу, как нож сквозь масло, ломая ребра и дробя конечности. Улыбаясь, Марцеллин поднял голову. Волосы его были в беспорядке, он осунулся, но глаза его задорно блестели. — А-а, возлюбленные братья, — сказал он. — Надеюсь, вы не слишком скучали? — и засмеялся. Поднявшись, он обошел воинов по кругу, каждому уделяя улыбку, несколько слов или прикосновение. Приветствие напоминало обряд. К руке Марцеллина тянулись, словно за благословением, но и сам он, казалось, с каждой минутой обретал новые силы. И даже более того: ему будто бы открывалось то, чему он не мог быть свидетелем. Бледный как смерть Раймон поник под его укоризненным взглядом. Азроф напрягся, с его лица исчезла вечная кривая ухмылка, и стало видно, насколько Повелитель Ночи красив — экзотической, изысканной красотой. Марцеллин одобрил это, легко тронув пальцем его подбородок. Словно животное, Азроф двинулся следом за его рукой, пытаясь продлить касание, но Камилус уже отвернулся и словно забыл о нем. Встретившись взглядом с повелителем, Ликиний вздрогнул, будто от электрического разряда. В мучительном желании приблизиться Джервин почти толкнул Камилуса и сам отступил, заливаясь краской. Элко просиял, ему досталось рукопожатие... Кай удостоился лишь мимолетного равнодушного взгляда. Надежда в его глазах потухла. Счастье, которое испытал Лумио, когда Камилус обернулся наконец к нему, было ни с чем не сравнимо. Несколько мгновений он вспоминал, как дышать. Камилус привлек его к себе и нежно коснулся щекой щеки. — Что же! — сказал он, держа Лумио за талию. — К делу! Марцеллин пронесся по крейсеру от трюмов до мостика. Он не назначил ни единого наказания, лишь поощрения и награды за самый усердный труд и самый изящный внешний вид. Ужаснейшей из кар было его невнимание. Напротив, даже последний раб мог надеяться на доброе слово, если трудился прилежно и соблюдал себя в чистоте... Чистота, казалось, была навязчивой идеей смертного экипажа «Амор Имморталис». Хотя корабль не испытывал недостатка в припасах, а системы рециркуляции работали исправно, все же тратить воду нельзя было безоглядно — и это становилось для людей мукой. Рабам давалось послабление — они носили одежду темных цветов. Но все привилегированные смертные на борту крейсера были облачены в белое. Команда на мостике «Амор Имморталис» выглядела так, как не всякая имперская команда выглядит на смотру. И здесь же болезненное напряжение достигало предела. Белоснежные мундиры и свежие рубашки офицеров были орудием пытки. Любая пылинка причиняла им боль. Сознание, что их одежда недостаточно чиста, что их вид может оскорбить взор боготворимого повелителя, мучило их так, как не могли бы мучить крючья и кнуты палачей. Смертные не боялись гнева Марцеллина — они боялись оказаться небезупречными в его глазах. Впрочем, отличники службы могли рассчитывать на бесценные награды. Взбежав на возвышение к командному трону, Марцеллин несколько мгновений оглядывал офицеров. Потом лицо его осветилось. — Превосходно, друзья мои, — сказал он. — Приятно взглянуть. Никто не произнес ни слова — лишь поднялись головы и заблестели глаза. Но сам «Амор Имморталис» зазвенел, как струна под умелой рукой, откликаясь незримому всплеску общего счастья. Покончив с осмотром и отдав распоряжения, Камилус поманил Лумио за собой. Лишь когда этот миг настал, Лумио понял, насколько сильно в действительности ждал его. Камилус был подобен источнику света. То, чему он уделял внимание, обретало значимость, становилось как будто более реальным, ярким, весомым. Частью сознания Лумио понимал, что это чувство в чем-то сродни наркотику. Но даже зависимость от него не казалась противоестественной, как не может быть противоестественным желание проснуться и бодрствовать. Он лишь задумался о том, чего это стоит самому Камилусу. Не истощает ли его это горение? И если да, то чем оно подпитывается? Оказавшись в покоях Марцеллина, он огляделся, смущенный собственным любопытством. Слуги знали свое дело. Что бы ни происходило здесь в минувшие двое суток, следов уже не осталось... Камилус наполнил вином две чаши и подал одну Лумио. Взор его был ласковым. — Прежде всего я должен просить прощения, — сказал он. Лумио изумился. Меньше всего он ждал подобного. — За что? Марцеллин отпил вина. — Мне пришлось покинуть тебя в самый неподходящий момент, — глядя в сторону, сокрушенно сказал он. — И прежде того... тебе могло показаться, что я подавлял твою волю. Но я только присматривал за тобой, чтобы ты не повредил себе. Сады Иффраса — негостеприимное место. — Я хотел бы забыть их. Но вряд ли сумею. Марцеллин кивнул. Его взгляд, обратившись к Лумио, стал пристальным и испытующим. — Судя по тому, что я вижу, — сказал он, — ты... вернулся к себе. Лумио коротко усмехнулся. Он отнюдь не был в этом уверен. Но он не стал возражать. — Раз так, — продолжал Камилус, — самое время прояснить кое-что. Он прошел к высокому креслу и опустился в него — величественный, как подобало владыке, и вместе с тем непринужденный. — Лумио, — сказал он, — хочешь ли ты покинуть меня? — Что? — Ты хочешь вернуться? — Куда? — В Империум. Лумио не верил ушам. Ошеломленный, он уставился на Марцеллина. Тот улыбался, наслаждаясь произведенным эффектом, и поигрывал вином в чаше. — Но... разве это возможно? — Нет ничего невозможного. — Но... разве... ты... — Лумио безуспешно пытался найти слова. — Я никого не удерживаю силой, тем более — угрозами. Если ты пожелаешь уйти, поверь, мое самолюбие перенесет этот удар, — Марцеллин засмеялся. — Я не только отпущу тебя, но и расскажу, каким образом ты сможешь добраться до своих. Сумеешь ли ты по дороге не попасть в лапы рабов Иффраса и подобных ему, и как тебя встретят — уже не мое дело. — Почему? — только и смог сказать Лумио. Камилус пожал плечами. — Потому что я равно уважаю желание и нежелание. Потому что мне доставляет удовольствие знать, что мою сторону приняли не из страха и не от безысходности. Потому что я вождь и полководец, и предпочитаю, чтобы соратники не держали на меня зла. Разве это странно? Ах да, — он сощурился и вновь засмеялся. — Ты ожидал другого. Если верить имперским проповедникам, я должен все свободное время посвящать пыткам. Лумио невольно опустил глаза. Он почувствовал, что краснеет. — Меня пугают эти проповедники, — доверительно сказал Камилус. — Они явно считают пытки чем-то интересным и увлекательным. Но вернемся к главному. Я не тороплю с ответом. Если хочешь, я дам тебе время подумать. Но это должно быть строго определенное время. Назови срок. Лумио? Лумио молчал. Он смотрел в сторону. Невидящий взгляд его бродил по великолепным картинам и гобеленам, скользил по строгим изгибам драгоценного оружия, но острым боковым зрением он по-прежнему видел Камилуса, спокойного и прекрасного, ожидающего ответа. Вернуться? Вернуться? Отчего-то он понимал, что Камилус не лжет. Он действительно не станет его удерживать. Что, если Лумио и впрямь удастся достичь пределов Империума? Лумио не питал иллюзий по этому поводу. Вероятней всего, его просто убьют — быстро и без разговоров. Если нет, то подвергнут суровому допросу. Его память изучат библиарии; возможно, привлекут Инквизицию. После этого его казнят — пустив болт в голову или назначив епитимию настолько суровую, что ее не в состоянии выдержать даже космодесантник. Его геносемя будет уничтожено, как оскверненное Хаосом. Шанс на оправдание так мал, что не стоит принимать его в расчет. Но даже в этом почти невероятном случае его ожидает вечное покаяние и вечный стыд — участь всеми презираемого изгоя. Кара за несовершенные преступления... И он никогда больше не увидит Камилуса. Он должен будет дать обет не вспоминать о нем. Никогда. — Лумио? — Камилус поднялся, оставив чашу, и подошел ближе. Не глядя на него, Лумио выговорил, тихо и тяжело: — Я не могу вернуться. Камилус вздохнул. — Это больно. Я понимаю. Лумио глянул на него исподлобья. Чуть раньше он бы не поверил, что кто-то вроде Марцеллина может сказать подобное. Но Марцеллин был не «кто-то». Он мог. И сказанное было правдой. — Больно понимать, что в глазах братьев ты мертв, — сказал тот задумчиво. — Или хуже, чем мертв. Я помню, каково это... Тогда подумай о другом: хочешь ли ты остаться. Отдели желания от голоса долга. Прислушайся к ним. Желания важны. Чувствуешь ли ты желание жить? — голос Камилуса опустился до шепота. — Здесь. Со мной. Лумио закусил губу. Его снова бросило в краску. Он догадывался, о чем речь, и именно потому не смог сразу ответить согласием. Смущение и стыд заставили его одеревенеть. Некоторое время Камилус рассматривал его с легкой улыбкой, потом напомнил: — Я жду. — Я... — выдавил Лумио, отводя глаза, — я хочу остаться с тобой... Если ты позволишь. — Не кокетничай, ты не девица. Лумио опустил голову. Хотелось провалиться сквозь пол. — Я хочу остаться, — через силу повторил он. Марцеллин кивнул. — Иди ко мне. Дрожь сотрясла Лумио. Он задохнулся. Тягостный допрос окончился, наконец, и можно было... Камилус раскрыл ему объятия, и Лумио кинулся в них с отчаянной поспешностью, словно боялся, что тот передумает. Прижавшись к Камилусу, Лумио обвил его шею руками и уткнулся лицом в плечо, жадно вдыхая знакомый упоительный аромат: мед, мускус, шафран, сандал... Нежные пальцы погрузились в его волосы. Лаская затылок Лумио, Камилус шептал: — Не надо торопиться, мой ангел. Мы все успеем. У нас много времени. Столько, сколько захотим... Лумио вцепился в него крепче. Могучая грудь Камилуса ровно вздымалась, ритм его дыхания убаюкивал, от тепла его тела по коже бежали мурашки... Казалось, если Камилус перестанет придерживать его, он сползет на пол к его ногам. Лумио поднял голову и неуклюже ткнулся полураскрытым ртом в губы Камилусу. Тот остановил его: — Тише, тише, — он улыбался. — Не спеши. Потянув Лумио за собой, он вернулся в кресло. Лумио опустился перед ним на колени. Камилус склонился к нему, обнимая его шею ладонями. Поцелуй был и похож, и не похож на тот, первый, когда Марцеллин на Иффрасе заявил на Лумио свои права. Теперь Лумио не подчинялся безвольно, нет: замирая от собственной дерзости, он требовал и получал желаемое. Камилус целовал его медленно, вынуждая наклонять голову и изгибаться. Невозможно было насытиться этими касаниями, исполненными сладости... Когда Камилус оторвался от него, Лумио потянулся следом. — Достаточно, — сказал тот, посмеиваясь. — Не все сразу. И отпусти меня! Лумио с некоторым удивлением обнаружил, что мертвой хваткой держит его запястья. Смущенный, он разжал пальцы. — Это будет довольно долго, — непонятно сказал Камилус, — и нелегко. Но тем интересней. — О чем ты? — Поймешь чуть позже. А сейчас давай поговорим. — Поговорим? — Лумио не скрыл удивления. — Да. Обо всем, — Камилус улыбнулся. — Разговоры — это тоже удовольствие. Ну же, разве ты ни о чем не хочешь спросить? Лумио сел на пол. Пальцы Камилуса перебирали его волосы, мешая размышлять. Лумио опустил голову ему на колени. Камилус не торопил его. Глаза Лумио закрылись, он едва не задремал в этой позе, но одна мысль не давала ему покоя. Вначале неоформленная, она едва брезжила на границе сознания, постепенно обретая четкость. Наконец Лумио поднял взгляд. — Ты сказал, что знаешь, каково это — быть покинутым, — сказал он. — Каково знать, что братья оставили тебя. — Да. — К какому Ордену ты принадлежал? Глаза Марцеллина потускнели, улыбка сошла с лица. Он откинулся на спинку кресла. — Я не помню, Лумио, — сказал он. — Я не помню. Это... очень печально. Лумио не осмелился расспрашивать дальше. Приятно было наблюдать за тем, как работают сервы Марцеллина. Больше, чем свое ремесло, каждый из них любил только своего повелителя. Многие мастера были подлинными художниками. Лумио не удивился, узнав, что немалую часть оружия и предметов искусства из драгоценных коллекций Камилуса создали в его владениях. Камилус распорядился о том, чтобы для Лумио изготовили доспехи, и Лумио много раз приходил в кузни понаблюдать за работой. Оружейники трудились не покладая рук, но все же работа затягивалась — из-за того, как тщательно и богато украшали броню. Однажды Лумио спросил, не стоит ли обойтись менее сложной отделкой. Тогда старший мастер, благородный седовласый старик, ответил с поклоном: — Один мудрец на Древней Терре сказал, что в воине все должно быть прекрасно: и душа, и тело, и броня, и оружие. Наш повелитель предстает перед нами как образец воина. Он будет рад увидеть, что господин Лумио уподобляется ему. Лумио не мог не улыбнуться этим словам. Отрадно было и то, что сервы не испытывали робости. Они держались почтительно, но с достоинством. Они гордились своим положением. Будь Марцеллин недостойным властителем, разве возможно было бы подобное положение вещей?.. Острый слух Лумио улавливал шепотки. За работой люди рассказывали друг другу истории. Почти все они повествовали об одном и были исполнены одинакового восторга. Говорили, что командир корабля не раз слышал от Марцеллина: «Вы были великолепны» — после победоносных боев, и даже тогда, когда был с головы до ног покрыт кровью, ихором сервиторов и машинным маслом. Рассказывали, что одна молодая оружейница так отличилась в работе и была так мила, что сумела выпросить у Марцеллина поцелуй. Награда погубила бедняжку — с тех пор ее преследовали приступы блаженного забытья, во время одного из них она упала в работающий станок и была безнадежно искалечена. Опечаленный господин велел сделать из нее красивого сервитора. Шептали, наконец, что леди Клеменция несколько дней была его любовницей, но в это мало кто верил. Никакая смертная, даже бывшая Сороритас, не выжила бы, испытав подобное наслаждение. Призрак Огненного Орла больше не являлся Лумио. Порой на границе сознания возникали мысли, в которых Лумио узнавал его голос. Но с каждым разом их было все легче отгонять. Назойливый Хедрик умолкал. Уходил в прошлое, где ему и следовало оставаться. Во время одного из визитов в оружейный цех Лумио встретил Кая. Его белокурая голова точно светилась в полумраке. Это было красиво. Лумио задумался о том, какой проступок должен был совершить Кай, чтобы впасть в немилость к повелителю. Смертоносный боец, куда искусней Раймона, возможно, он действительно кого-то убил или искалечил? Кай почувствовал его взгляд и обернулся. — Не знаю, чего мне хочется больше, — приветливо сказал Лумио, — увидеть тебя в настоящем бою или взять у тебя пару уроков. Губы Кая тронула слабая улыбка. Взгляд его фиолетовых глаз скользнул по фигуре Лумио. — Увидишь, — сказал он. — «Амор Имморталис» движется к одному из миров Камилуса. Планету атаковали. Сообщение дошло с лакунами, поэтому мы не знаем, с кем столкнемся. Как сказал бы Камилус: тем интересней. Лумио хмыкнул. — Надеюсь, мои доспехи закончат вовремя. Не хотел бы я пропустить драку из-за того, что на них будет недоставать золота. Кай помедлил. — Я хочу спросить кое о чем, если позволишь. Он указал в сторону ворот цеха. Лумио кивнул. Неподалеку работала автоматическая линия производства снарядов, пол дрожал от ее сдержанного грохота. К тому же по цеху сновали сервы и техножрецы. — Скорее всего, нам перешла дорогу другая варбанда, — сказал Кай, когда ворота цеха закрылись за ними. — Если это так, ты без колебаний станешь сражаться на нашей стороне. — Да, — признал Лумио. — Что, если перед нами встанут имперские войска? Лумио прикусил губу. — Но их не может здесь быть, — ответил он. — Спустя какое-то время мы окажемся в другом месте, — сказал Кай с бесцветной усмешкой. — Камилус строит свою... и нашу жизнь из увлекательных сюжетов. Они бывают разными. Что, если на той стороне окажутся армии Бога-Трупа? «Не хватало мне найти здесь второго Хедрика», — подумал Лумио с досадой. — Я не смогу выстрелить первым, — сказал он. — Но меня не встретят дружеским приветом. Я буду обороняться. — Вот как... — уронил Кай. — Вопрос за вопрос, — сказал Лумио несколько жестче, чем собирался. — За что Камилус невзлюбил тебя? — Невзлюбил? — Кай усмехнулся углом рта. — Скорей, он меня просто терпит. — Почему? — Ты действительно хочешь это знать? Потому что ему не пришлось меня завоевывать. — И он добавил, глянув на Лумио с печалью: — Он ценит невинность. Нетронутость. Каждый в свое время преподнес ему этот дар. Кроме меня. — Но ты — не единственный здесь, кто изначально... принадлежал Хаосу. Улыбка Кая стала оскалом. — Из всех, кого я здесь видел, — сказал он, — ты самый наивный. Тебе повезло. Тебя ему хватит надолго. Но... я, пожалуй, немного подпорчу ему удовольствие. Я тоже умею ревновать. Лумио смотрел на него с недоумением. — Я из Детей Императора, Лумио, — сказал Кай. — Я родился в загоне для рабов на планете, посвященной Темному Принцу. Меня растлили прежде, чем я начал говорить. Я мог подарить ему только любовь и верность, но не чистоту. Я ему противен. И знаешь, что? Даже это лучше, чем ничего. Он резко отвернулся и торопливо зашагал к лестницам. Напоминания и поучения призрака не тревожили Лумио наяву. Но упрямый Хедрик не желал сдаваться. Чувствуя, что его позиции слабеют, Огненный Орел сменил тактику. Он явился в сновидении. Точно удар меча рассек приятные грезы, в которых Лумио то предавался с Камилусом наслаждению разговора, то прикрывал его спину в бою. Время для Хедрика и впрямь двигалось в обратную сторону. Теперь Огненный Орел выглядел горделивым, несокрушимым бойцом. Блестела свежевыкрашенная броня, боезапас был полон, и небо над головой Хедрика еще не затянул дым. — Что дальше? — сказал он. — Опять ты? Хедрик ухмыльнулся. Эта его вечная гримаса уже утомила Лумио. Лумио поморщился. Они стояли друг против друга посреди неведомой зеленой равнины. Вдалеке туман лежал между пологих холмов, и там Лумио различал боевые порядки. Обоих облекала силовая броня, на Хедрике — желтая, на Лумио — привычного красного цвета. Лумио нащупал рукоять болтера. — Как низко надо было опуститься, — сказал Хедрик, — чтобы о чести тебе напоминала развращенная тварь из Детей Императора. — Выглядишь ты куда лучше, чем прежде, — ответил Лумио равнодушно. — Но тебе остается только язвить. Надеюсь, это скоро закончится. Усмешка Огненного Орла стала шире. — А, вот как оно обернулось, — он кивнул. — Глупо спрашивать о чести там, где о ней забыли с таким непринужденным изяществом. Остается воззвать к рассудку, если он еще не покинул тебя. Лумио хмыкнул. — Поторопись. — Тебе здесь даже не лгут, Лумио, — сказал Хедрик. — В расчете на то, что твои чувства настолько сильнее разума? Мне этого не постичь. Но ты уже понял, почему вокруг нет безумцев, наркозависимых и одержимых. Марцеллин допускает в своих рабах только одну страсть — к нему самому. Возможно, ты больше не боишься бесчестия. Но ты знаешь, что не всегда будешь его любимцем. Он приручит тебя и развратит, а потом остынет. И что тогда? — Знаешь, что мне действительно интересно, Хедрик? Когда ты сгинешь, останется ли со мной твое умение хорошо говорить? Хедрик помрачнел. — Да, — сказал он. — Понятно. Марцеллин выбрал тебя не только за смазливое личико. Как жаль, что я не успел прикончить тебя, пока мог. Надеюсь, твоя смерть... — Достаточно, — раздался новый голос, болезненно знакомый. По телу Лумио прошла сладкая дрожь. Хедрик поднял подбородок. Взгляд его устремлялся поверх головы Лумио. Лумио обернулся. За его спиной возвышался Камилус. Озаренный светом, во всем блеске величия и благородства, он был точно светило, сошедшее на землю. Искрилось золото инкрустаций на алой броне, белый плащ ниспадал с плеч. На пергаментах, прикрепленных к доспехам, были начертаны не обеты и не памятные слова, а изысканные стихи, говорившие о любви и смерти. Его красота ослепляла, но Лумио не мог отвести глаз. — Достаточно, — повторил Камилус. Он приложил ладонь в латной перчатке к наплечнику Лумио, но ощущалось это, словно прикосновение кожей к коже. — Этот спор завершился. И тогда мертвый Хедрик сделал то, чего никогда не сделал бы живой. Не проронив больше ни слова, он повернулся и зашагал прочь. Туман потянулся к нему и скоро скрыл его фигуру. Лумио не смотрел ему вслед. Он пытался поймать взгляд Камилуса. Тот улыбнулся и сказал: — Идем. *** Проклятье!.. Лумио отшатнулся, едва не потеряв равновесие. Камилус пронесся мимо и оказался у него за спиной. В отчаянной попытке увернуться от его удара Лумио вжался в решетку фехтовальной камеры. Это было ошибкой, он знал, что это ошибка, но все равно ее допустил. Быстрыми движениями меча Камилус указал его уязвимые места, потом слегка ударил лезвием плашмя по груди. — Плохо! — рявкнул он. Пристыженный Лумио вернулся на исходную позицию. Он никогда прежде не сталкивался с подобной техникой. В стремительных движениях Камилуса была избыточность, уместная для танца, а не для боевых приемов. Лумио видел ее, понимал, что она должна создавать слабые места в обороне, но никак не мог ими воспользоваться. Если здесь крылась какая-то хитрость, то у него не получалось ее разгадать. Камилус смерил его неодобрительным взглядом и отбросил меч. — Нападай, — велел он. В этот раз вышло еще позорней. Лумио даже не отследил, как оказался в захвате. Меч вылетел из его руки, пол ушел из-под ног. Голова запрокинулась. — Прекрасное решение, — сказал Камилус, — если хочешь остаться со свернутой шеей. Секунду спустя его захват стал объятиями. Еще через пару секунд он отпустил Лумио. Щеки Лумио горели. Оказаться недостаточно искусным, чтобы сражаться рядом с Камилусом! Он и помыслить не мог о таком. Прежде чем войти в фехтовальную клетку, Камилус долго наблюдал за тем, как Лумио сражался с двумя шестирукими сервиторами. Двенадцать клинков свистели в воздухе. В движении они казались смертоносным соцветием из множества серебряных дуг. Но конечности сервиторов отлетали одна за другой, и наконец полумеханические бойцы рухнули, рассыпая искры и истекая ихором. Камилус улыбался. Лумио надеялся произвести на него впечатление... — Я не понимаю, — выдавил он сквозь зубы. — Подбери меч. На этот раз я буду медленнее. Лумио ударил. Движение, которым Камилус ушел от удара, было откровенно танцевальным. Лумио пытался достать его снова и снова. Каждый раз не хватало сущей малости, и с каждым разом Камилус оказывался все ближе. Он уже касался Лумио. Он был очень близко, и он не спешил, но Лумио не мог до него добраться. В какой-то неуловимый миг Лумио показалось, что он нащупал возможность... Закончилось вывернутым запястьем. — Ты дергаешься, — сказал Камилус. — Ты не чувствуешь ритм. Ты не получаешь удовольствия. Это никуда не годится. — Я не могу сражаться с тобой! — взмолился Лумио. Он чувствовал, что дальше будет только хуже: он не мог совладать с волнением, и у него сбивалось дыхание. Улыбнувшись, Камилус дотронулся до его подбородка. — Мы не сражаемся, — сказал он. — Мы трахаемся. — Что? Марцеллин закатил глаза. — Вариант для целомудренных ангелов: мы танцуем. Он отошел в сторону и нажал рычаг, поднимавший решетки. Дожидаясь, пока разойдутся полусферы, он сцепил руки за спиной и потянулся. — Я не буду дольше терзать тебя этой загадкой, — сказал он мягко. — Все просто. Тебе нравится, как я двигаюсь. Ты на меня смотришь. И засматриваешься. Не беда, если бы этим даром обладал я один... Я должен научить тебя обходить защиту подобного рода. Слышать это был так приятно, что Лумио потупился. Камилус шагнул к нему и порывисто обнял. — Это тоже несложно, — сказал он полушепотом. — Нужно не смотреть, а... участвовать. Принять ритм. Как во время секса. Лумио сглотнул. — Но я... — Я знаю. — Я стараюсь. — Плохо стараешься, — Камилус фыркнул. — Никакого прогресса. — Камилус... — неловко начал Лумио. От стыда темнело в глазах. — Может быть... может, я должен... мне лучше принять... ты дашь мне... — Нет, Лумио, я не дам тебе афродизиаков, — сощурившись, Марцеллин беззвучно смеялся. — Сам. Только сам. Он не позволил ему даже принять душ. Едва двери покоев Камилуса закрылись за ними, Камилус потащил его к постели. Покорный Лумио опрокинулся под него. Это был не первый и даже не десятый раз, и с каждой новой попыткой он все больше смущался и все меньше верил в успех. Близость Камилуса была упоительна. В его руках Лумио впадал в дремотное блаженство, будто заласканное животное. Но он не чувствовал эротического желания и не знал, как вызвать его в себе. Он давно забыл, что это такое. Однажды, впав в отчаяние, он осмелился предложить Камилусу воспользоваться его послушанием и не добиваться ответной страсти. Он сознавал, что это глупость, но не догадывался, что это еще и оскорбление. Рассерженный Камилус дал ему пощечину, обозвал безмозглым и запретил даже думать о таком. Теперь Камилус целовал его, неторопливо избавляя от одежды. Лумио отвечал ему так нежно, как умел, и старался не представлять заранее, что будет дальше. Новые бесплодные усилия, новый стыд и сознание своей безнадежности... Еще труднее было не думать о том, что случится, когда терпение Камилуса наконец иссякнет. А это неизбежно должно было произойти. Камилус и так проявлял поразительное терпение для человека, который не привык в чем-либо себя ограничивать. — Обними меня, — велел тот. — Ногами тоже. Лумио с готовностью развел колени. Камилус хихикнул: — Такой исполнительный... Он приподнялся над Лумио, опираясь на кулаки. Синие глаза его светились нежностью. Встрепанная грива золотых волос рассыпалась по плечам. Когда Камилус склонился, его волосы смешались с волосами Лумио, такими же золотыми. На миг Лумио почудилось, что он целуется со своим отражением. Ему стало любопытно: что, если Камилус видит то же самое?.. Камилус соскользнул ниже. Его горячее дыхание коснулось шеи Лумио, он осторожно прихватил кожу зубами и отпустил, потом принялся целовать за ухом. Лумио откинул голову, смыкая веки. Он расслабился, упиваясь нежностями Камилуса, и едва не забыл, что должен отвечать ему. Очнувшись, он поспешно обнял его и стал гладить по спине и плечам. Могучие дельтоиды перекатывались под ладонями. Даже металл разъемов был теплым. Камилус склонил голову к груди Лумио. — Ты снова дергаешься, — шептал он. — Не надо, я не сержусь. Все получится. Позже. Закрой глаза. Дай мне облизать тебя. Просто облизать. Его рука опустилась на бедро Лумио, вынуждая того закинуть ногу ему на талию. Все это было приятно, действительно приятно. Но тело Лумио распознавало происходящее как чрезмерную заботу, как странноватый изощренный массаж — и не более. Его тело было создано для войны. Ни для чего другого. Он не хотел разочаровать Камилуса. Нет, нет, только не это. Скоро Камилусу надоест эта вялая покорность. Лумио мог быть его вассалом, его воином, его рабом — но не его любовником. Тяжело дыша, кусая губы, он выгнулся под Камилусом, пытаясь хотя бы изобразить то, чего не чувствовал. Он, конечно, не мог его обмануть. Но что, если он притворится хотя бы сам перед собой, вдруг это поможет?.. Тревога росла. Теперь Лумио не испытывал даже прежнего, спокойного удовольствия. Его сковывали напряжение и стыд. Камилус выпутался из его объятий и лег рядом, подперев голову рукой. Пальцы другой скользнули по груди и животу Лумио, опустились ниже. — Не получается? — сочувственно сказал он. Лумио отвел взгляд. Если бы он только знал, что с этим делать!.. — Что же... — услышал он. — Если не получается, тогда... Камилус взял его за подбородок и заставил смотреть на себя. Лумио облизнул пересохшие губы. — Раз не получается... — медленно проговорил Камилус. — Жаль, конечно... это не так интересно... Лумио похолодел. Живот подвело. Он перестал дышать. Он разочаровал Камилуса. Он оказался недостойным. Камилус не будет его любить. В отчаянии Лумио кинулся к нему, прильнул тесно, вцепился в него руками и ногами. — У меня получится, — моляще зашептал он. — Потом... получится... обязательно! Я постараюсь. Сердце замирало в груди. Даже второе пробудилось, отозвавшись на его мучительное волнение. Лумио осыпал поцелуями лицо и руки Камилуса, облизал его губы, стараясь делать это жадно и горячо, так, как должно было бы получаться, если бы... Камилус отстранил его. — Не спорь со мной. Лицо его стало задумчивым и холодным. Лумио беззвучно хватанул ртом воздух. «Пожалуйста, — шевельнулись его губы, — пожалуйста!» Камилус заставил его лечь на живот и опустить голову на подушки. Пальцы его прошлись по закаменевшей спине Лумио, слегка царапая кожу возле разъемов. — Сделаем так, — рассеянно сказал он. Лумио вздрогнул, чувствуя, что его верхний позвоночный разъем раскрылся, словно перед подключением к доспеху. Что это? Он беспокойно повел плечами. Он не понимал, что делает с ним Камилус, но приготовился повиноваться. Если он не смог предложить Камилусу то, что тот хотел, пусть Камилус берет что угодно... Некий предмет — или, быть может, орган — проникал внутрь, медленно и неуклонно. И это был не штекер и не игла. Что-то мягкое и теплое, нет — горячее, источающее жар... Волны жара расходились по вживленному под кожу панцирю, все дальше, все горячей. Лумио охватила дрожь странной двойной природы, одновременно внешняя и внутренняя. Мурашки бежали по телу. Волосы приподнялись. Лумио задышал чаще. Непроизвольно он выгнул спину. Пальцы поджались. Он судорожно вцепился в покрывала. Инстинкты бунтовали: они требовали сопротивляться, освободиться, выбросить из тела то, что входило в него, противоестественное и чужое. Лумио вжался лицом в подушки. Дыхание его стало хриплым, он почти всхлипывал при каждом вдохе. Камилус. Он доверяет Камилусу. Камилус берет его. Обладает им, пусть не тем образом, каким желал. Если Лумио может предложить ему только это, то пусть... Потом он закричал. Крик оборвался — перехватило горло. Слезы брызнули из глаз. Жестокие спазмы проходили по телу, выкручивая, выгибая его. Вторжение достигло цели. Бесчисленные нервные окончания, проросшие из «черного панциря» и предназначенные для подключения к силовой броне, теперь получали иной импульс. Оба сердца забились в боевом ритме. Лумио задыхался. Он утратил способность к самоконтролю, корчась в судорогах, он терял сознание, инстинкт взял верх — и он, ничего уже не понимая, попытался вырваться, избавиться от этих мук... Камилус схватил его за руки, придавил своим весом к постели. Лумио бился так, что едва не сбросил его с себя. Это было нестерпимо, невыносимо... Подступившее беспамятство показалось спасением. Когда он пришел в себя, Камилус обнимал его сзади, щекотно целуя в шею. Лумио все еще дрожал. Кожу его покрывала испарина. — Теперь все хорошо, — нашептывал Камилус. — Очень хорошо... — Что это было? — выдохнул Лумио. Камилус только засмеялся и развернул его к себе лицом. Он насмешливо щурился и рассматривал Лумио так, будто искал в нем нечто новое. Его пальцы скользнули по губам Лумио, коснулись щек, провели вдоль бровей. Каждое касание заставляло Лумио вздрагивать. Повелительная слабость вжимала его в постель, словно в ложемент кресла при перегрузке. Но когда Камилус встал, он попытался потянуться следом. — Вода, — кратко пояснил Камилус. — Ты хочешь пить, не правда ли? Лумио не ответил. Камилус наклонил над его лицом узкогорлый кувшин, заставив ловить губами тонкую струйку, потом вылил остатки на лоб и глаза. Лумио улыбнулся, жмурясь. — Думаешь, это все? — промурлыкал Камилус, садясь рядом. — Это только начало. Он провел ладонью по груди Лумио. Тот глубоко вздохнул. Камилус медленно ласкал его. На его лице возникала и пропадала загадочная усмешка. Обессиленный Лумио принимал его ласки, как раньше, но теперь к удовольствию от прикосновений Камилуса добавилась странноватая щекотка. Возникая под его пальцами, она сбегала вниз по животу Лумио, соединяясь в жар, тяжесть и беспокойство. Беспокойство копилось. Против обыкновения, оно было окрашено острой сладостью... Лумио смежил веки, перекатывая голову на подушках. Он догадывался, что сделал с ним Камилус. Его кожа стала чувствительной, местами — до болезненности. Он дернулся, когда Камилус сжал его сосок. Рука Лумио будто сама собой потянулась в сторону, легла Камилусу на колено, прошла вверх. — Какие прекрасные побуждения, — хихикнул тот. Лумио открыл глаза. Камилус по-прежнему сидел рядом, склоняясь к нему. Он был обнажен. Он был прекрасен. Его красота и великолепие и прежде ошеломляли, но сейчас Лумио видел его по-иному. Не как образец воина и повелителя, живое произведение искусства, хотя и так — тоже... Безупречно сложенный, с ровной, будто светящейся кожей, могучий и ласковый, Камилус будил желания. Между его бедер в золотистой шерсти лежал темно-розовый набухший орган. И он тоже был прекрасен. Лумио облизнул губы. — Отрадно, — сказал Камилус и поцеловал его в рот, крепко и глубоко. Лумио обнял его и потянул к себе. Смущение пропало. Стыд более не имел значения. Чувства, которые он испытывал, были непривычными и удивительными, но он с уверенностью распознал их как эротическое вожделение и страсть — и приветствовал их. Наконец он мог предложить себя Камилусу по-настоящему. Камилус не торопился. Когда-то это успокаивало Лумио, теперь — тяготило и почти раздражало. Камилус так долго ждал, почему же сейчас, когда Лумио готов, он медлит? С каждым поцелуем напряжение нарастало. Лумио извивался в его руках. Он гадал, есть ли какие-нибудь правила для подобных случаев. Он должен что-то сделать, чтобы побудить Камилуса действовать решительней? Но может ли он указывать ему и требовать чего-то? Или его обязанности — только подчиняться, отдавать себя в его власть и стараться доставить удовольствие?.. Камилус забрался на постель с ногами. Он гладил Лумио и слегка пощипывал кожу возле разъемов. Лумио тихо вскрикивал. Там, где плоть соприкасалась с металлом, она была чувствительнее всего. Камилус склонил голову к груди Лумио, прикусывая, облизывая, целуя. Каким же медлительным он был! Это уже походило на истязание. Конечно, Лумио готов был подвергнуться и истязанию, если Камилус того желал, но... — Скорее же! — не выдержав, взмолился он. — Зачем? — удивился Камилус. — У нас много времени. — Я... я хочу тебя, — неловко выговорил Лумио. — Это прекрасно. Лумио выдохнул со стоном и провел ладонями по лицу. Он должен был что-то сделать? Он все больше укреплялся в этой догадке. Слова не годились, он должен был как-то иначе выразить, насколько сильно желает продолжения, изнемогает от жажды... Половые органы ныли, напряженные и отяжелевшие. Как попросить Камилуса? Предложить ему утвердить свою власть над Лумио, испробовать его ласки и испытать послушание?.. Он готов был кинуться на Камилуса, как голодный на пищу, но... Камилус смеялся. — Ты стал гораздо красивее, — сказал он. — Что? — растерянно сказал Лумио. — Ты светишься. Камилус выпрямился и сел на подогнутые ноги. Ладонь его опустилась на бедро Лумио. — Завораживающее зрелище, правда? — сказал он с улыбкой. Лумио недоуменно моргнул — и вскрикнул, когда Камилус прикоснулся к его члену. Налившийся кровью орган стал темным и настолько твердым, словно внутри появилась кость. Прежде бесполезный и незначимый, теперь этот орган требовательно заявлял о себе. «Это похоже на какую-то мутацию», — подумал Лумио. Камилус покатился со смеху. Лумио покраснел, поняв, что подумал вслух. — Конечно, мутация! — сказал Камилус. — Самая угодная господу нашему. Он редко упоминал богов Хаоса. И Лумио неосознанно напрягся, но рука Камилуса вновь сжала его член. Лумио изогнулся, хватая ртом воздух, и издал сдавленный стон. Камилус опустил голову к низу его живота. Розовые губы сомкнулись на члене Лумио. Чувство было такое, будто он облизывал обнаженный нервный ствол — не боль, но еще мучительней боли. Лумио потерял голос и встал дугой. Глаза его были открыты, но он ничего не видел. Он утратил ощущение времени. Любовная пытка казалась бесконечной. Если бы сейчас Камилус позволил ему излить семя, он бы снова лишился чувств. Отпустив его, Камилус приподнялся, улыбаясь. — Такие минуты я люблю больше всего, — сказал он. Тяжело дыша, Лумио смотрел на него сквозь ресницы. Он даже не знал, хотел ли повторения этой ласки. Обостренные до предела чувства подводили наслаждение к порогу боли. Но он готов был подчиняться Камилусу во всем и исполнять его желания. В этом не могло быть сомнений. Он отдастся Камилусу всецело и примет его с благодарностью... Камилус подтащил его к краю постели и развернул к себе. Сам он соскользнул на пол. Лумио обхватил его ногами. Камилус опустил руку, нащупывая отверстие для своего члена, и Лумио изогнулся с тихим стоном. — Все хорошо, — повторил Камилус с нежностью. — Теперь все очень хорошо. Лумио глубоко вдохнул и задержал дыхание. Его тело упруго приняло тело Камилуса. Плоть запульсировала, туго охватывая его член. Они соединились, как хорошо обточенные детали. Медленно, будто прислушиваясь к чему-то, Камилус двинулся несколько раз и остановился. Удерживая Лумио, он потянулся к его губам. Лумио приподнялся на локтях. Поцелуй, словно печать, подтвердил свершившееся. — Ритм, — напомнил Камилус. — Не торопись. Почувствуй его. Откликнись... Лумио попытался что-то ответить и не смог: язык ему не повиновался. Неуверенно улыбаясь, он откинулся на спину. Вначале это оказалось не настолько приятно, как прикосновения рта к члену. Но так было даже лучше. Лумио не хотел потерять разум и лежать под Камилусом безвольно... во всяком случае, не сразу. Он хотел чувствовать, что происходит, угадать, как доставить Камилусу наибольшее удовольствие. И он понял, о каком ритме говорил Камилус, принял его и отозвался. В теле пробуждались иные инстинкты — почти уничтоженные во время трансформации много десятилетий назад, они возвращались к естественному господству. Вновь пришло наслаждение: не столь острое, но более глубокое, повелительное, всепоглощающее. Все мысли растворились в нем. Не думая больше ни о чем, Лумио повиновался желаниям Камилуса и своим собственным. Он нашарил руки Камилуса. Их пальцы сплелись. Лумио начал стонать. Стало жарко... Пламя разноцветных свечей металось, меняя оттенки. Мерцая, ритмично покачивались золотые шнуры балдахина. Смутный, укутанный тенями потолок вращался перед глазами Лумио. Камилус опустил голову, его волосы рассыпались по груди Лумио, дыхание его стало тяжелым и хриплым. Ритм подчинял себе и его. Удары четырех сердец сливались в единый пульс, и пульс ускорялся. — Да... — прерывисто шептал Камилус, — да... мой ангел... Он двигался все тяжелее и резче, и наконец с криком откинулся назад. Словно ударная волна взрыва, исходившая от него, накрыла Лумио. Жар ослепил и оглушил. Каждый нерв в теле зазвенел от мучительного напряжения. Давление и трепет достигли предела и породили оргастический спазм, пугающе сильный и длительный. В глазах у Лумио померкло. ...Задыхающийся Камилус вполз на постель и вытянулся рядом с Лумио, ткнувшись лбом в его плечо. Поток прохладного воздуха из-за вентиляционной решетки остужал их разгоряченные любовной схваткой тела. Лумио медленно улыбнулся. Размаянный, слабый от блаженства, он даже головы поднять не мог — так что желание заключить Камилуса в объятия и осыпать поцелуями нельзя было исполнить без промедления... Камилус глухо хихикнул и чуть отстранился. — Понравилось? — осведомился он. — Да-а... — Повторим? Лумио поперхнулся. — Не сейчас, — смущенно попросил он. Камилус рассмеялся и перекатился на спину, раскидывая руки. Пальцы его вплелись в спутанные волосы Лумио, огладили висок и щеку, легли на грудь. — Не сейчас, — лукаво согласился Камилус. — Не сейчас. В последующие дни Лумио сполна прочувствовал, что значит быть фаворитом Марцеллина. На тренировочной палубе они проводили больше времени, чем где бы то ни было. Камилус гонял Лумио так, что даже ветеран-сержант скаутов Ордена остался бы впечатлен. Камилус не знал пощады — и, казалось, вовсе не знал усталости. После жесточайших тренировок он хотел секса. Лумио огорчало то, что он не мог отвечать ему со всей страстью. Сказать по чести, он временами боялся просто заснуть под ним. Но вместе с тем бескомпромиссная требовательность Камилуса радовала его. Его навыки совершенствовались. Он начал постигать боевой стиль Камилуса, и хотя по-прежнему не мог одолеть его, все же упорно двигался к цели. Его поединки с другими Астартес часто заканчивались чистой победой. Чувствовать себя лучшим в глазах Камилуса было прекрасно. Все это осознавалось как нечто правильное, восхитительно правильное... Наставляя Лумио в путях войны, Камилус проявлял заботу о нем — подлинную и благородную заботу командира о своем бойце. Призрак Хедрика больше не беспокоил Лумио. У Лумио оставалось мало времени для размышлений. Но порой он ловил себя на том, что некой частью сознания все-таки ждал явления истины. Ему было слишком хорошо. Инстинктивно он ждал обмана — и раскрытия обмана. Быть может, перейдя какой-то рубеж, он увидит правду, которая будет ужасной и омерзительной, подобной Садам Плоти Иффраса... Этого не случилось. Время шло, все оставалось на своих местах. Разумеется, Лумио успел постичь много такого, что могло бы потрясти его и вызвать отвращение — когда-то прежде, но не теперь. «Амор Имморталис», в согласии с именем, пылал к господину беспредельной любовью. Каждая живая душа на борту была исполнена любви, и даже сам машинный дух знал нежные страсти. Господин отвечал подвластным взаимностью. Его Астартес связывал с ним не только долг. Верность зиждилась на глубоком чувстве, которое воплощалось и физически; подобные традиции, как утверждал Марцеллин, существовали на Древней Терре. Время от времени ностальгия приводила Камилуса в покои его воинов. Этих часов ждал каждый из них — так же, как команда «Амор Имморталис» ждала благосклонного взгляда и слов одобрения... Все это казалось естественным. Здесь не могло быть дурного. О том, что по-прежнему оставалось для него загадками, Лумио долго не отваживался спросить. Сначала он думал, что Камилус сам расскажет обо всем, когда пожелает. Но после понял, что просто остерегается разговоров на подобные темы — более по привычке, чем по какой-либо иной причине. Однажды поздно вечером, полулежа у Камилуса на коленях, он сказал наконец: — Могу я задать вопрос? Камилус фыркнул. — Разумеется. И все-таки Лумио пришлось долго подбирать слова. — Почему... — выговорил он с усилием, — я не вижу вокруг знаков... Хаоса? Камилус поразмыслил. — По многим равнозначным причинам, — сказал он. — Во-первых, это удобно. — Что? — Лумио изменил позу, чтобы поймать его взгляд. — Странно... слышать. — Мне нравится мое умение формулировать, — с достоинством сообщил Камилус и засмеялся. — Глупый маскарад может быть по вкусу обитателям Имматериума. Но отказ от него рождает многие выгоды. Моим капитанам легко выдавать себя за Вольных Торговцев. И даже «Амор Имморталис» может зайти почти в любой порт. — А... как же... — Лумио напрягся. — Но ты упоминал богов... служишь им... — Одному богу, — сказал Камилус. — Которого почитаю и которому многим обязан. Но я ему не служу. Я выражаю ему благодарность. — Что это значит? Камилус откинул голову на спинку дивана. Задумчивый взгляд его устремился куда-то вдаль. — Для начала... Мой флагман не всегда носил это имя. Прежде он назывался «Собачий клык» и принадлежал воинству Кхорна. Новое имя, «Амор Имморталис», символизирует победу — победу красоты и совершенства над тупоумным разрушением. Это знак, и подобного знака достаточно. Мои подношения на алтарь Князя Наслаждений — вкус победы и торжества, умаление могучих врагов. Немногие способны принести ему такой дар. Куда чаще ему пытаются служить, умножая страдания безвестных и малых... Известно, что однообразие приедается, а редкости ценны. Помедлив, Камилус улыбнулся. — А кроме того, — сказал он, — я любой момент могу изменить Князю с Архитектором. Поэтому Князь со мной очень нежен. Он не забывает ласкать меня и щедро одаривает. И закрывает глаза на мои маленькие проступки... К обоюдной выгоде. Это прекрасно. Впрочем, оставим. Я слышал, сегодня ты одолел Кая в поединке? Жаль, что я этого не видел. — Одолел? Кая? — Лумио изумленно распахнул глаза. Он почувствовал облегчение. Камилус вовремя сменил тему. Несмотря ни на что, Лумио было неприятно слушать рассуждения о Хаосе. — Нет, — сказал Лумио. — Я продержался почти четыре минуты и пару раз... а, что за дело. Я проиграл. — Такой честный, — сказал Камилус и погладил Лумио по голове. — Мой ангел. — Почему ты так его не любишь? — Кого? Кая? — Ты плохо с ним обращаешься, — проговорил Лумио, торопясь высказать то, что давно было у него на уме. — А ведь он — твой чемпион... или кто-то вроде. И он любит тебя. И... он красивый. Камилус вскинул брови. — Ты сказал — красивый? Он тебе нравится? Хочешь его? Ловлю на слове. Когда придет время, мы позовем его третьим. Думаю, он будет счастлив. Лумио подавился вдохом и покраснел. ...Еще он хотел бы спросить, почему берсерк Рангхар единственный из всех вправе навязывать Камилусу свое общество, даже не спрашивая согласия. Но в тот раз не решился. Эта тайна открылась ему в тот час, когда он меньше всего ожидал, и таким путем, о котором он не мог и подумать. День Камилуса был посвящен учениям на борту крейсера, и вечером он предпочел уроки любви упражнениям в фехтовании и стрельбе. Глядя на него, Лумио ощущал странную и сладкую неловкость. Камилус выглядел необычно. Он любил драгоценности, но редко носил их сам, предпочитая наряжать в них возлюбленных. Сейчас, накинув многослойное одеяние из белого шелка, он возлежал на подушках. Алмазы горели в его ушах, а на груди переливалось искрами ожерелье изысканно-тонкой работы, его подвески спускались до вызолоченных грудных разъемов. Левую щиколотку охватывала золотая цепочка. И воистину непривычным было то, что в этот раз он не приходил к Лумио как господин, ждущий повиновения, а, напротив, рассчитывал, что Лумио будет действовать сам. Лумио успел приобрести некоторый опыт и знания, но от такого он вновь растерялся. Он одеревенел от смущения и не решался приступить даже к наиболее очевидным вещам. Камилус полюбовался на него и рассмеялся, прикрыв рот ладонью. — Мне покомандовать? — спросил он, развязывая пояс. — Да, — сказал Лумио. Это прозвучало так уверенно, что Камилус снова фыркнул. — Ты пленителен, мой ангел, — сказал он. — Само очарование. Иди ко мне. Лумио с готовностью подался ближе. Склонившись над Камилусом, он припал к его губам. Пальцы будто сами собой вплелись в надушенные локоны, нащупали твердость серег. Камилус обнял Лумио за талию и притянул к себе. На миг Лумио понадеялся, что сейчас его опрокинут на постель, обласкают и возьмут, как прежде, и тотчас устыдился собственной робости. Пытаясь повторять то, что Камилус делал с ним, он провел языком по его шее. Рука Камилуса опустилась ему на плечо и побудила спуститься ниже. Лумио облизал плоть вокруг грудных разъемов. Так же, как и он сам, Камилус вздрагивал от этих касаний. Лумио радовался, сознавая, что он на верном пути. Его рука двинулась по животу Камилуса, пальцы охватили твердую плоть мужского органа. Тот был горячим, и от него как будто исходило напряжение. — Поцелуй его, — сказал Камилус. Лумио опустил голову и послушно поцеловал член несколько раз. Потом лизнул, обвел языком головку. Дыхание Камилуса говорило о том, что Лумио все делает правильно. Ободренный Лумио удвоил старания. Обняв мускулистые бедра Камилуса, он тщательно облизал член и глубоко втянул в рот. Камилус ответил негромким стоном. Запах его тела, сладкий, дурманящий, почти наркотический, щекотал ноздри Лумио. Губами и языком он чувствовал растущее напряжение, стремительный бег крови под тонкой кожей. Его собственный орган напрягся, и он непроизвольно двинулся, вжимаясь в постель. Ладонь Камилуса опустилась ему на затылок и надавила. Стало трудно дышать. Кислотные железы во рту Лумио пробудились помимо воли, реагируя на это подобие насилия. Опасаясь причинить Камилусу боль, он сразу же отдернул голову. Камилус приподнялся, глядя на него с удивлением. Отведя лицо, Лумио торопливо сглатывал кислоту. — Я не хотел, — пробормотал он, — это нечаянно... я сейчас... — Извини. Я больше не буду так. Лумио поднял взгляд. Камилус улыбался. Когда теплая струйка горьковатой жидкости ударила Лумио в небо, он снова растерялся, не зная, что положено делать в таких случаях. Он постарался проглотить все, но не успел. Резким движением Камилус сел, ловя его голову в ладони. — Покажи, — жадно потребовал он. Лумио послушно открыл рот. Несколько секунд Камилус пристально рассматривал свое семя на его губах, а потом притянул Лумио к себе и принялся целовать, тщательно вылизывая его рот. Лумио так и не понял, было это проявлением чувств или попыткой избежать известных последствий. Навряд ли последним. Если бы Камилус не желал открывать Лумио сокровенное, он бы просто не допустил такой рискованной ласки. ...В плоти заключены память и опыт. Омофагия, один из священных имплантов космодесантника, предназначена для познания тайн через поглощение плоти. Лумио знал, что может, испив крови врага или вкусив его мозг, узнать его секреты. Но он не догадывался, что семя — субстанция не менее содержательная. Омофагия восприняла и открыла перед Лумио историю чужой жизни, блистательной и ужасной. В центре событий, как обгорелая башня, возвышалась фигура берсерка — Рангхара Клыкастого, Избранного Чемпиона Кхорна. Потоки ржавой крови бежали с нее, сливаясь в моря. Его корабль, «Собачий клык», бороздил Галактику, принося разрушение и страх. Черепа возлагались к Трону Черепов. Целые армии бежали в панике, едва прослышав о приближении Рангхара. Марцеллин действительно не помнил своего происхождения. Облик его говорил о геносемени примарха Сангвиния — но и только. Марцеллин сражался с Рангхаром на какой-то забытой планете и потерпел поражение. Он, верно, изрядно досадил берсерку, потому что Рангхар не обезглавил его тотчас, а взял в плен и сделал своим рабом. Переполненный ненавистью, он держал его в цепях, время от времени избивая. Даже сверхчеловеческий организм Астартес не выдержал истязаний. Искалеченный, Марцеллин потерял память. Он умирал — медленно, как того желал берсерк. Но и сам Избранный Кхорна успел изрядно досадить одной из могущественнейших сил Хаоса. Темный Принц никогда не мог одолеть Бога Крови в открытом бою, и он охотно прибегал к коварству. Во время долгой агонии Марцеллин услышал голос. Искушающий голос, который предлагал ему утонченную месть, всю полноту власти и самые великолепные наслаждения мира. Он согласился. На следующий раз избиение закончилось изнасилованием. Глупый кхорнат даже не понял, в чем разница. Он не ощутил угрозы. Напротив, терзавшее его бешенство наконец оказалось утоленным. Он остался доволен. Ему понравилось. Он пожелал повторить. Вскоре он вовсе забыл о побоях. К чему терзать существо, которое и так ползает у твоих ног, подставляясь тебе по первому кивку? Потом ему надоело далеко ходить и показалось неудобным употреблять Марцеллина в зловонной темнице. Недолго думая, Рангхар приказал посадить его на цепь в своих покоях. Спустя еще пару дней цепь куда-то исчезла, и о ней больше не вспоминали. Тогда Камилус еще не обладал той сокрушительной чарующей силой, что ныне. Ему приходилось трудиться до изнеможения, лезть вон из кожи, чтобы угодить господину. Но усилия вознаграждались. Зависимость была проста: чем больше мерзостей перед лицом Бога Крови творил Рангхар, тем могущественнее становился Камилус. И Марцеллин всегда был послушным. Он не сопротивлялся. Он не пытался ускользнуть и не просил о пощаде. Он безропотно принимал жестокого гостя. И с каждым разом Рангхар становился все осторожнее. Он был искренне удивлен, когда обнаружил, что может не причинять боли — и удивился еще больше, поняв, что это ему по вкусу. Но Рангхар по-прежнему не чувствовал угрозы своему положению. Он захватил раба и использовал его по своей прихоти. Кому какое могло быть до того дело? Даже кхорнаты берегли искушенных ремесленников и надежных слуг... И наконец Рангхар начал проявлять заботу. Правый глаз Марцеллина апотекарии так и не смогли восстановить полностью. Он наотрез отказался от аугметики, потому что слишком дорожил своей красотой, но зрение его на правую сторону было не резче обычного человеческого. (Здесь Лумио удивился: он мог поклясться, что увечье никак не отразилось на боевых навыках Камилуса. О нем невозможно было догадаться). ...В то время Рангхар любил сжать его голову ладонями и заставить смотреть в глаза. Измученный, полуслепой, Камилус дрожал в руках господина, неглубоко дыша и часто смаргивая. Чувство умиротворения проникало в душу берсерка, отравляя ее, уводя Рангхара все дальше от путей его бога. Ему не дано было понять истинного смысла происходящего. Он привык видеть опасность в иных обличьях. Но это, конечно, не могло продолжаться долго. К Рангхару явились его воины. Рангхар в это время валялся в койке, лениво почесывая Камилуса между лопаток. Удовлетворенная похоть сделала его почти добродушным. Когда мощный удар сорвал дверь с петель, он только повернул голову и, хмыкнув, сел. В дверном проеме, загораживая его полностью, стоял Крадалл в гудящей броне. В руках его был силовой молот. Над его наплечником, обтянутым человеческой кожей, возвышался шипастый венец Матага. В сумраке коридора чернели силуэты других. Марцеллин беспокойно приподнялся. Тяжелая ладонь Рангхара опустилась ему на спину, вынудив снова лечь. — Ты не вовремя, брат, — протянул Рангхар, ухмыляясь. Голый и безоружный, он сидел в расслабленной позе, бесстыже развернув колени. Крадалл оскалил железные зубы. Его щеку сотрясал тик, и из угла губ текла густая слюна. Покрытое шрамами лицо скривилось. Брезгливость, которую внушило ему увиденное, пересиливала даже гнев. — Ты сгнил, Клыкастый, — сказал он. — Сдохни. Крадалл стоял в невыгодном для себя месте: точно в дверях, не позволяя вмешаться остальным. Но он был в доспехах и заносил молот над безоружным — да и не привык рассчитывать и размышлять, убивая. Мгновение схватки осталось в памяти Марцеллина расплывчатым. Движения Рангхара были слишком быстрыми. Молот Крадалла каким-то образом оказался в его руках, и голыми руками Рангхар управлялся с чудовищно тяжелым оружием так же ловко, как в силовой броне. Ему хватило трех ударов: в живот, по ноге, в бедренное сочленение. Когда Крадалл рухнул, Рангхар вскочил ему на грудь и снес голову. Он отпрыгнул, хохоча. Вперед шагнул Матаг. В руках Камилуса возникла цепь — та самая, на которую его сажали всего пару недель назад. Цепь свистнула в воздухе, и скверно подогнанный аугметический глаз Матага разлетелся вдребезги. Голубоватые молнии электрических разрядов охватили его голову. Он испустил хриплый крик. Рангхар прикончил его без промедления. Прочие отступили. Их было больше, они были вооружены, но отступили. Победы Рангхара, одержанные им из безнадежного, казалось бы, положения, доказывали, что, несмотря на его преступления, Бог Крови еще не покинул его. — Неплохо, — процедил Рангхар. Он вернулся к трупам и присел на корточки. Вынув зазубренный кинжал из магнитного захвата на предплечье Крадалла, он отрезал ему голову и поднял ее, оценивая. Из груди его вырвался недовольный рык. Череп оказался наполовину разбит ударом молота и никуда не годился. Швырнув голову Крадалла об стену, Рангхар перешел к Матагу. Его череп остался цел. Держа его голову за нижнюю челюсть, Рангхар вернулся в келью. Марцеллин, застывший в неподвижности, следил за ним настороженным взглядом. Рангхар бросил голову в угол и подошел к нему. Несколько секунд он разглядывал своего пленника, потом протянул руки — и одним движением разогнул на нем тяжелый ошейник. Заклепка упала с гулким звуком. Марцеллин вздрогнул. Глухо ворча, берсерк отбросил гнутый кусок железа. Его руки, перемазанные в темной крови и размозженном мозге, сомкнулись на открытой шее Камилуса. Глубоко вздохнув, Рангхар погрузил лицо в его волосы. Высунул язык — уродливый, бесформенный кусок плоти, изрезанный о заточенные зубы — и принялся слизывать с кожи Марцеллина кровь и мозг убитых. Ласка продлилась недолго. Вскоре Рангхар бросил его на койку и навалился сверху. Когда он овладел им, то делал это грубо и болезненно, почти как в первый раз. Но, лежа под ним, Марцеллин улыбался. К этому моменту он уже знал точно: довольный его службой, восхищенный оскорблением, нанесенным ненавистному Богу Крови, Темный Принц удостоил его самого изящного и изысканного из даров. Его близость имела теперь свойства наркотика. Тот, кто поработил его, сам стал его рабом. Спустя еще какое-то время Марцеллин, уже облаченный в доспехи, появился на мостике корабля, по правую руку от командного трона. Воинам Рангхара пришлось выбирать. Часть из них не удостаивалась даров Бога Крови: они сражались за Рангхара и пошли за ним и на другую сторону. Другие пытались оспорить его главенство или просто убить его за его отвратительный грех. Но вести в бой берсерков может лишь тот, кто способен с ними разделаться. В последней попытке избавиться от крепнущей власти Марцеллина кхорнаты спустили с цепей одержимых — бормочущих безумцев, раздувшихся от жутких мутаций. Их головы венчали рога и гребни, а челюсти разрослись в бивни и смертоносные жвала. Этих отродий держали в клетках в корабельном трюме и освобождали лишь перед боем. Бывшие некогда гордыми космическими десантниками, они лишились разума и утратили способность различать своих и чужих. Час, когда чудовища ворвались на мостик, стал часом окончательной смены власти. Марцеллин перестал сдерживать свою силу. Корабль задрожал: «Собачий клык» преображался в «Амор Имморталис»... Удар могущественнейшего чародейства вышвырнул демонов из облюбованных ими тел. С ужасными воплями нерожденные умчались в варп, оставив разрушенную и извращенную плоть своих носителей. Один из одержимых выжил. Разум к нему не возвратился. Несколько недель он бродил за Марцеллином, жалобно скуля и целуя его следы, пока, наконец, не издох у дверей в его покои. ...Ныне от тех дней осталось только право Рангхара на двое суток. Двое суток в году Камилус принадлежал ему безраздельно, как прежде. Знаком того, что берсерк пришел требовать своего священного времени, было подобие обряда, когда он брал Камилуса зубами за шею. Насытившись иллюзией власти над его жизнью и смертью, Рангхар смягчался, и из памяти кхорната стирались многочисленные причиненные ему обиды. — Это наиболее древняя форма благословения, — задумчиво говорил Камилус. — Она в некотором роде старше самого Слаанеш — она существовала в те эпохи, когда наш божественный возлюбленный еще дремал... На древней Терре ее называли «глаамор». «Амор» — значит, любовь, «гла» — сияние или свечение... Он дотронулся до подбородка Лумио. Лумио закрыл рот и ошеломленно хлопнул глазами. Картины, представшие перед его внутренним взором, медленно таяли. Золотисто-сиреневый полумрак покоев Камилуса поглощал их ржавые и багровые оттенки и воцарялся над ними... Камилус подтянул Лумио к себе и лег. Лумио привычным движением опустил голову ему на плечо. Камилус обнял его и накинул одеяло. Он беззвучно смеялся. — Думаю, — сказал он, — на сегодня достаточно. *** Утром варбанда собиралась на мостике корабля. Вскоре «Амор Имморталис» должен был выйти из варпа. Мундиры смертных офицеров точно светились, их пуговицы, погоны и канты сверкали золотом. Пол был надраен до блеска. Лумио, закованный в роскошные доспехи, стоял рядом с Камилусом. С плеч повелителя ниспадал белоснежный плащ. Камилус милостиво улыбался. Его воины стояли перед ним полукругом, непохожие друг на друга, но одинаково великолепные. Даже Рангхар выглядел по меньшей мере внушительно. Он остановился поодаль с угрюмым видом и смотрел на Камилуса — пристально и напряженно, словно хотел пустить в него болт, но никак не мог выцелить. Азроф отчаянно пытался не строить гримасы; Лумио отметил это и скрыл смешок. Потом он увидел Кая. Тот оцепенел в стороне. Пурпурно-золотая броня подчеркивала белизну его волос и бледность кожи. Лицо Кая выражало застарелую безнадежную тоску. Он, казалось, хотел укрыться за массивной фигурой Ругера, но все-таки пожирал Марцеллина взглядом. Наконец Марцеллин подал знак Эл-Зуирэ. Наслаждаясь его вниманием, синеглазый колдун поднял флейту. Было нечто волнительное в том, как чувственные губы Эл-Зуирэ прикасались к костям, почерневшим от времени. Разве только сервиторы могли остаться равнодушными к этому зрелищу. Чарующая песнь зазвучала и поднялась приливной волной. Она взлетала и ниспадала, устремлялась и возвращалась — неслышимая, но внятная. Она обращалась не к чувству слуха, но напрямую к душам живых — и к бестелесным сущностям, окружавшим корабль. Свет померк. По углам замерцали призрачные огоньки. Вовне, за стенами могучей брони «Амор Имморталис», запели миллионные нелюдские хоры. Старший помощник поднял дрожащую руку, распоряжаясь деактивировать часть систем. По выбеленным стенам и выключенным экранам понеслись тени — причудливый хоровод странных существ, прекрасных и эфемерных. Погрузившись в созерцание их танца, Лумио все же отметил, что на мостике много сервиторов, не имеющих отношения к управлению кораблем. Он догадался, зачем привели лоботомированных слуг — чтобы те позаботились о смертных, которые не выдержат экстатического напряжения чувств и лишатся сознания. Песнь Эл-Зуирэ стала громче и повелительней. Высокие чистые ноты, подобные сигналам горна, прорезали ее. Словно яркие лучи, они уносились во все стороны. Ни броня «Амор Имморталис», ни поле Геллера не были им преградой. Несколько смертных осели на пол. В их стонах звучало сладострастие. И наконец Океан Душ выплеснул крейсер на берег материальности — так же легко, как лазоревая волна выносит жемчужную раковину на белый песок. Загорелся свет, включились экраны. Эл-Зуирэ опустил флейту. Колдун выглядел утомленным. Камилус тихо окликнул его и кивнул ему; они с Эл-Зуирэ обменялись взглядами, полными нежности, восхищения и понимания. Лумио почувствовал легкий укол ревности, но даже он сейчас показался ему приятным. Над обморочными смертными склонились товарищи и сервиторы. В воздухе повис неслышный разочарованный вздох — музыка варп-заклятий терзала души запредельным восторгом, но когда она смолкла, опустошенность показалась болезненней. Капитан вытер лоб батистовым платком. Он руководил проверкой систем корабля, в то время как Марцеллин созерцал россыпь звезд на экранах. Наконец один из мониторов отобразил схематичное изображение населенной планеты. — Лидисфарк Секундус, братья, — сказал Марцеллин с улыбкой. — Нас ждет здесь крайне занимательное приключение.