Перекрестье миров

Проснувшись, Артём, Зойерин и Амалия чувствовали себя отдохнувшими, но Зой все еще оставался неестественно бледным. Мужчина, который помог им, сидел рядом. - Добрый день, - сказал он. - Вы очень долго спали. Видимо, слишком много пережили. Особенно этот светленький парень. Он и сейчас выглядит не очень - видимо, ему крепко досталось... - Человек показал на эльфа. - А разве сейчас день? - спросил Артём. - И кто вы? - На поверхности - день, - подтвердил мужчина. - Я воплощение легендарного полководца древности Чингисхана, поэтому моё имя - Хан. - А почему Хан, а не Чингиз? - полюбопытствовал Артём. - Навевает ненужные ассоциации, не говоря уже об Айтматове. Я сам ношу такую фамилию, и её упоминание напоминает мне о погибшей жене и пропавшей семнадцать лет назад дочери... Его прервал голос Амалии: - Хан? Воплощение Чингисхана? Пропавшая дочь? Папа! Теперь девушка поняла, откуда знает Хана. Она подскочила с места, села рядом с Ханом и взяла его за руки. - Папа! - лихорадочно затараторила она. - Папа, посмотри на меня! Узнаёшь меня? Папа, это я, Амалия. Посмотрев внимательно на девушку, Хан беззвучно раскрыл рот - он узнал свою дочь, семнадцать лет назад потерявшуюся на Рижской. - О, Амалия, девочка моя. - Хан прижал дочь к себе, стал целовать её щеки, нос и лоб. - Доченька моя. Моя маленькая. Моя радость. Крошка моя. Как я тосковал по тебе! Я везде тебя искал. Боялся, что ты погибла. - Как видишь, я жива. Папа, это Артём Сухой, мой сводный брат, и наш друг Зойерин. Приёмный отец Артёма дядя Саша Сухой нашёл меня на Рижской. Он пытался найти тебя, но ты, похоже, к тому времени уже ушёл со станции. Дядя Саша не смог меня бросить и стал мне приёмным отцом так же, как Артёму. А Артём стал моим братом. - Прости, Хан, я так виноват перед тобой и перед Амалией, - печально сказал Артём и рассказал об их с Амалией детской вылазке на Ботанический Сад. - Ты не виноват, - сказал Хан. - Вы были несмышлёными детьми и не знали, чем опасна подобная вылазка. И потом, всё это было неспроста, я чувствую: вам надо было научиться ценить жизнь, ибо она самое дорогое, что есть у разумного существа. Зойерин слышал все от слова до слова... Признание Амалии, наконец-то нашедшей своего отца, и Хана, наконец-то обретшего свою потерянную много лет назад дочь. Это можно было считать чудом: много лет назад раскиданные судьбой отец и дочь нашли друг друга, тем более в мире, где на каждом повороте и за каждым углом может таиться смертельная опасность. Чудо еще и потому, что, наверное, и Амалия, и Хан верили, что обязательно найдут друг друга. Эльф искренне радовался за них, радовался так, как будто он сам сквозь годы обрел отца, которого когда-то мог потерять... И при этом его сердце еще сильнее и болезннее сжало собственное отчаяние. Его дом, его родные папа и мама, его страна и народ были потеряны для него. Даже на фоне дружбы с Артемом и Амалией, он все равно оставался чужим для них... Он не станет мешать их счастью. Просто будет искренне радоваться за них, поддерживать и сражаться за их счастье по мере сил... Он это обещал еще в тот день, когда только попал сюда. Их счастье будет и его счастьем. А за это стоит сражаться, в это стоит верить, этим стоит жить! Пока Амалия и Хан общались друг с другом, Зойерин почувствовал, что озноб снова начинает его колотить... Потому он подсел поближе к костру, чтобы согреться. Он мельком увидел свое отражение в куске блестящего металла, найденного рядом. Присмотрелся пристальнее. Эльф с трудом узнал себя. Похудел очень сильно: щечки ввалились, под глазами просвечивали сильные «мешки» - от усталости, постоянного напряжения и недосыпания. Мертвенная бледность усиливала эту нездоровую картину. Некогда сияющие жемчужным сиянием белокурые волосы поблекли и спутались. Одежда местами продралась, и достаточно запачкалась - и это с учетом врожденной аккуратности эльфов. Нежные ручки были в мозолях и кровоподтеках, большие светло-серые, чуть ли не с пол-лица глазищи смотрели сквозь наворачивающиеся слезы... Это не был больше тот прелестный и очаровательный эльфийский принц, чью красоту и нежность восхваляли по всему Амрундору... Какой уж тут Амрундор... И какое стремление перед кем-то красоваться... Не перед кем. Тут жизнь совсем иная: тяжелая, жесткая, напряженная. Тут сражаются, чтобы жить, и живут, чтобы сражаться. Тут нет места тем красотам или наслаждениям, которые бывший эльфийский принц позволял себе дома. Тут надо уметь выживать. Для этого мира выживание сродни искусству... Он все меньше верил, что сможет вернуться домой. Все меньше надеялся, что найдет какой-то аномальный тоннель, который вернет его назад. И все сильнее поддавался снедающему отчаянию... Но здесь его друзья, которых он полюбил и которые любят его таким, какой он есть. Сколько они друг друга выручали, сколько сражались бок о бок. И в это тоже с трудом верилось. Зойерин и сражения? Здесь иначе было нельзя, здесь надо уметь стоять за себя. Но все равно, каждый раз при звуке выстрела или при одной мысли о том, что снова придется с кем-то драться и кого-то убивать, сердце эльфа сжималось до потемнения в глазах... А в глазах у эльфа темнело каждый раз, когда начиналось сражение, или просто была большая физическая нагрузка. Это не проходило никак. А со временем только усугублялось. Весь букет медицинских проблем, что Зой имел с рождения, в этом мире он научился купировать с помощью колоссальной силы воли и перебарывания самого себя. Но при этом чувствовал, что все эти проблемы у него внутри перерастают в хронические и не говорят о себе только лишь до времени. Но наступит когда-нибудь такой момент, когда он окончательно, без надежды, свалится где-то, и все... Обострится все копящееся, копящееся с самого первого дня, и прорвется наружу... И конец такой же, как у Амалии: в мучениях на больничной койке или среди битвы. Очередной битвы. Это была мысль отчаяния. Еще раз взглянул на себя Зойерин. Распустил из хвоста волосы. С сожалением вздохнул. «Не перед кем красоваться... Красота не для этого мира. Тут сила нужна и умение выживать... А у меня ни того, ни другого никогда не было...» Сквозь слезы эльф попросил у Артёма нож, взял его в руку и начал срезать свои давно развитые и поблекшие волосы... Срезал чуть ниже плеча, чтобы просто элементарно держались в хвосте. Связал обрезанные волосы в хвост, а обрезки собрал в узел и кинул в костёр... Приблизившись к пламени, долго еще он смотрел на мерцающие огни - и беззвучно плакал. От отчаяния, одиночества и собственного бессилия... Зой поднял на Хана свои большие серебристо-серые, с едва заметной синевой глаза: глубокие, точно морская вода в северных бездонных морях. - Я вижу в твоих глазах силу Воды... - сказал Хан. - Они как вода... - Вам это кажется странным? - неуверенно, боясь самого себя, спросил Зойерин. - Напротив... Вода - великая сила. Она может оросить землю и угасить пламя... Но ты еще не пользовался своей силой. - О какой силе может идти речь, если воин из меня никакой? - Не переживай, что дорога в воины для тебя закрыта. Ты станешь им, несмотря ни на что... Ты будешь воином духа... Но станешь им тогда, когда научишься останавливать противника одним взглядом... А у тебя есть все задатки этому научиться... - Надеюсь, он быстро научится, - сказала Амалия, кивком головы указав на эльфа. Но потом обратилась к отцу: - Папа, боюсь, мы опять разминёмся. Мы с Артёмом и Зойерином должны попасть в Полис - у нас важное дело к человеку, которого зовут Мельником. - Но ты хотя бы знаешь, где меня искать, - утешил дочку Хан. - Я часто бываю здесь, на Сухаревской. Беседу прервал разговор нескольких мужчин за соседним костром. Коренастый бородатый мужчина в кожаном жилете спросил худого мужичка в ватнике: - Долго шёл сюда, браток? - Уж дней тридцать как с Авиамоторной вышли, - ответил мужичок. - Так вот, у меня для тебя новости: на Авиамоторной чума. Ганза закрыла Таганскую и Курскую на карантин. Мои знакомые граждане Ганзы рассказали. На Таганской и Курской в перегонах дезинфекцию проводят - всех, кто на расстояние поражения подходит, жгут. Видимо, у кого-то инкубационный период длится неделю, а у кого-то больше, раз вы туда заразу пронесли. - Да вы чего, ребята? Я здоровый! Мужичок подскочил и стал спешно снимать с себя ватник и находившийся под ним грязный тельник. Бородач стал внимательно его осматривать, но не нашёл никаких симптомов чумы. - Извините, я должен с ними поговорить, - сказал Хан и направился к соседнему костру. Неизвестно, что он сказал бородачу и его товарищам, но через несколько минут мужичок, у которого подозревали чуму, оказался у костра, где сидели Артём, Амалия и Зойерин. - Спасибо, - благодарственно сказал он. - Не знаю, что они могли со мной сделать. - Вам ещё повезло, Вы хотя бы не болеете, - сказала Амалия и неожиданно закашлялась. - Вам плохо? Я врач и могу помочь. - Мужичок прикоснулся ко лбу Амалии. - Да у Вас жар! - И тело ломит, - проговорила Амалия, чувствуя, что к горлу подступает приступ тошноты. - Я больна собачьей чумой. Зойерин сразу бросился к ней на помощь и стал осторожно поглаживать ручкой сзади верхнюю часть спины девушки. - Ее надо уложить поудобнее, - прошептал эльф. - Ты прав, кроха. Сейчас мы ее уложим... - сказал мужичок. А сам обратился к Амалии: - Потерпи, милая, потерпи... Сейчас полегче станет. Зой помог Амалии лечь, устроив ее голову у себя на коленях, а мужичок дал ей какое-то питьё, оказавшееся в его рюкзаке. - А это ей не повредит? - спросил Хан. - Я сам сделал этот настой, - ответил мужичок. - Он позволяет ослабить симптомы собачьей чумы. Обычно они спадают через одну-три минуты после приёма настоя. Сейчас ей нужно отлежаться и поспать. Я оставлю рецепт. Когда девушка уснула, мужичок написал на нашедшейся у него бумажке рецепт настоя. В него входили прошедшая дезинфекцию вода и измельчённые шляпки тех светящихся грибов, что росли в тоннелях. Мужичок записал, какой должна быть температура воды и сколько ложек измельчённых шляпок нужно использовать, чтобы от настоя была польза. Артем, Хан и Зой внимательно прочли рецепт, чтобы его запомнить на всякий случай. Было решено, что бумажка будет храниться у Зойерина - Артёму подумалось, что так будет надёжнее. Зойерин, когда Амалия уснула, хотел сам спросить мужичка-врача о своем самочувствии, но не смог. Робость и нерешительность одолела его. Амалия, спящая рядом, занимала его мысли. «Ей помощь нужна намного больше, чем мне. Она с раннего детства была лишена и доли того, что доставалось мне... Я не имею права навязываться никому. Не имею права становиться ничьей обузой. Мои друзья и так слишком многое сделали для меня, чтобы я стал их обременять своими глупыми проблемами. Я обещал сам себе, что буду защищать их, особенно Амалию, и сделаю все, чтобы она была счастлива и здорова. Потому мне будет не по себе, чтобы врач, уставший и измученный за нелегкий и опасный день, тратил на меня свое драгоценное время. Это было бы бесчестно - искать внимания себе, когда в нем нуждается моя больная подруга. И я должен защищать ее. В том числе и от себя и своего никчемного и бессмысленного нытья и глупостей...» - думал эльф, вглядываясь в пламя костра. Он опять плакал. Так же бесшумно и тихо - только по вздрагиванию плечиков можно было это понять. И все стояли в голове слова Хана о силе Воды, которую надо было раскрыть в себе. Зой, прочитавший множество книг и изучивший множество разных данных, этого постичь пока не мог: как открыть в себе эту силу, о которой говорил Хан? Как научиться останавливать врага одним взглядом, когда скорее это они останавливают его и доводят до оцепенения своим страшным видом? Воин духа - это скорее состояние души, чем профессия. Он силен не мускулами и не калибром патронов в оружии, а именно мыслью, силой воли, умением одолеть в себе те вещи, которые делают его уязвимым для врагов... Это для Зойерина стало глубокой почвой для размышлений, и он, размышляя о том, не заметил, как немного успокоился от плача. Но сон так к нему и не шел. Мысли Хана, непокой и напряжение, так и не сошедшие со слезами, собственные самообвинения и стремление защитить своих друзей терзали его, свиваясь в душе придирчивым противоречием... Ему еще многое предстояло узнать, и через многое пройти. Амалия проспала до утра. Зойерин так и не сомкнул глаз, охранял ее сон и поутру был серьезен и задумчив. Темные «мешки» под глазами углубились, а левая рука в предплечье немного понывала, под сердцем слабо кололо при дыхании, но после нескольких глотков воды все прошло. Он постарался не придать тому значения - собственное самочувствие сейчас заботило его меньше всего. Мужичка-врача он решил спросить о себе, только когда будет уверен, что Амалия в безопасности и ей ничего не угрожает. К тому времени бородач и его друзья ушли со станции по своим делам в сторону Чистых Прудов. Бурбона тоже не было видно - вероятно, он закончил свои дела и тоже ушёл с Сухаревской. Мужичок, которого спас Хан, остался; видимо, он побаивался того, что произошло в тоннеле, ведущем к Чистым Прудам - ночью оттуда донеслись крики. - Ты можешь идти? - спросил Артём сестру. - Конечно, - ответила, вставая с помощью Зоя, Амалия. - Я провожу вас до Чистых Прудов, - сказал Хан. - Тоннель, ведущий туда, разветвляется на два, и оба опасны. Наши вчерашние соседи, похоже, пошли по самому опасному из них. - Я пойду с вами, - сказал мужичок. - Быть может, моя помощь ещё пригодится.