А он полюбит меня, как её?

***

      Это осеннее утро в Элморе выдалось особенно солнечным и ярким, будто сама природа решила подарить последний щедрый подарок тепла перед наступлением холодов. В одних местах уже кипела работа, и люди спешили по делам, озабоченные и сосредоточенные, а в других — горожане неторопливо отдыхали и наслаждались остатками летнего тепла, которое. А в стороне от всей этой городской суеты только что проснулась семья Уотторсонов.

***

      Позабыв о шторах прошлым вечером, я спокойно ушёл спать, не подозревая, что совершаю роковую ошибку. Как итог, моё утро началось с того, что слепящие, настойчивые солнечные лучи пробивались сквозь окно и светили мне прямо в лицо, словно назойливый будильник, от которого не спрятаться. Попытавшись открыть глаза, я тут же пожалел об этом. Жмурясь от неприятного, резкого ощущения, я быстрым, почти механическим движением накрыл веки ладонями, приподнимаясь с кровати на локте. Необходимо было поскорее проснуться.       Просидев так минут десять, от силы, я наконец-то поднялся окончательно, ощущая тяжесть в каждой конечности. Сонливость всё ещё окутывала меня и взгляд, затуманенный и неясный, лениво скользнул по знакомой комнате, цепляясь за разбросанные вещи, и остановился на ярком пятне — календаре, висящем около компьютерного стола. Календарь, с его глупым улыбающимся котёнком на текущем листе, услужливо и почти злорадно подсказал, что сегодня мой самый нелюбимый день в году — Первое сентября.       Тихо, сдавленно вздохнув, я спустился вниз с кровати и подошёл к зеркалу, висевшему на стене. Растрёпанные после сна волосы торчали во все стороны, словно гнездо, и, если быть честным, укладывать их не хотелось. Какой вообще смысл в красиво уложенной причёске, если мешки под глазами никуда не уходили даже после долгих летних каникул, а на лице застыло равнодушное, отстранённое выражение. Я выглядел так, как будто не спал несколько дней подряд, несмотря на то, что только что поднялся с постели.       «И когда я успел довести себя до этого?» — Раздражающая мысль, поселившаяся в моей голове не так давно и возникающая каждый раз, когда я смотрелся в зеркало, заставила отвести взгляд и поспешить к шкафу.       Я выбрал белую рубашку, которая выглядела относительно свежей, и чёрные брюки. Они были слегка помяты, но это не имело ровным счётом никакого значения. Какого-то общепринятого дресс-кода в школе не было, даже на «день знаний», но каждый год в этот день я одевался одинаково строго. Друзья называли это «бзиком», я же более предпочитал слово «стиль».       Раскидав по карманам телефон, наушники и пачку сигарет, я спустился вниз по скрипучей лестнице. На кухне царила привычная утренняя картина: все уже проснулись и расположились за столом. Мама энергично готовила завтрак, её руки ловко и привычно перемешивали что-то в кастрюле, пока отец, поедал, по всей видимости очередной, внушительных размеров бутерброд. Но мои глаза первым делом заметили именно Гамбола. Он нелепо раскачивался на задних ножках стула, сидя за столом, и с глупой, блаженной улыбкой зависал в телефоне, полностью отрешённый от всего окружающего мира.       «И снова он разговаривает со своей Пенни,» — Не без презрения, подумал я, — «а ведь ещё и семи утра нет. И когда же тебе, Гамбол, какая-то глупая девчонка стала важнее семьи?»       Горько усмехнувшись своим язвительным мыслям и тому, что Гамбол даже не пошевелил ухом, заметив моё появление, я проследовал к столу и тяжело опустился на стул рядом с Анаис. Она, как всегда, казалась лучшим образцом организованности и спокойствия. Её короткие розовые волосы были аккуратно заплетены в тугой, идеальный хвостик, а на лице играла лёгкая, доброжелательная улыбка. Она всегда умела выглядеть безупречно и собранно, даже в такой ранний, сонный час, вызывая своим видом смесь восхищения и легкого раздражения.       Даже, спустя минут пятнадцать, когда мама уже несколько раз объявила, что завтрак готов, Гамбол всё так же продолжал переписываться с Пенни, полностью погружённый в свой гаджет. Его взгляд был прикован к экрану, а пальцы продолжали бегать по клавиатуре. Я почувствовал, как раздражение внутри меня нарастает, поднимаясь от живота к горлу комом.       — Ты ведь в порядке? — Мой, замутнённый тоской, взгляд, не укрылся от сестры. Её тихий голос вывел меня из оцепенения. Я отвернулся от лицезрения брата, обращая внимание на Анаис, и попытался растянуть губы в подобие улыбки, как можно более непринуждённой и беззаботной, кивнув в ответ на её вопрос. Она тут же нахмурила свои аккуратные бровки, уловив фальшь. — Врёшь же. Ты же всё ещё не бросил, да? — Последнюю фразу она сказала тихо, чтобы услышал лишь я, указав своим тоненьким пальчиком под столом на один из карманов.       Это был наш, своего рода, секрет.       Тогда на улице шёл летний, прохладный дождик, но в воздухе всё ещё висело остаточное, упрямое тепло, пропитанное запахом мокрой земли, асфальта и зелени. Капли гармонично и умиротворённо постукивали по крышам домов, по подоконникам и по листьям деревьев, отбивая свой никому не ведомый мотив. Дети в ярких дождевиках радостно бегали и с громким хохотом прыгали по блестящим лужам, разбрызгивая фонтаны брызг и создавая своим неугомонным поведением беззаботный хаос. Взрослые же, прячась под зонтами, спешили на работу, но многие из них не могли сдержать лёгкой, ностальгической улыбки, провожая детей добрым взглядом. Этот день и дальше отличался бы лишь этой уютной, дождливой погодой от миллиона таких же ничем не примечательных дней, если бы не одно происшествие.       Я курил, забившись в угол какой-то старой, полузаброшенной беседки, которая стояла в самой глубокой тени городского парка. До этого дня я, кажется, никогда её не замечал, она просто сливалась с фоном, и самое странное в ней было то, как она вообще ещё держалась и стояла. Её бок чуть накренился влево, создавая впечатление, будто она застыла в неуклюжем поклоне, а крыша, местами, имела проплешины и дыры, как будто кто-то намеренно своровал несколько досок. Краска давно облупилась, обнажив влажную древесину. Но в тот момент мне было как-то всё равно на её убожество, главное, что она всё ещё могла кое-как укрыть от назойливого дождя и, что важнее, скрыть меня от постороннего внимания.       «А ведь эти люди нашли себе тех, с кем они счастливы, Дарвин.» — Я мысленно обращался к себе, провожая взглядом прохожих, что не замечали меня. Я выдохнул дым, что быстро скрылся вдалеке, смешавшись с воздухом. — «Они сильные, радостные и могут жить по-настоящему, а ты нет. И почему? Потому что влюбился в собственного брата. Идиот.»       И снова эта мысль. Интересно, ну почему именно он? Чем он так вцепился в душу, чем так в себя влюбил?       Своей бесхитростной, солнечной добротой, что лилась из него через край? Да, конечно.       Своей наивной простотой и искренностью? Однозначно да.       Просто самим фактом своего существования, своей улыбкой, своим глупым смехом, своим нелепым, но таким живым присутствием в моей жизни? Да, да и ещё тысячу раз да. Это было необъяснимо и от этого ещё невыносимее.       Каждый раз, когда я невольно ловил его в поле зрения, моё сердце начинало биться с бешеной скоростью, глухо стуча под рёбрами. Это физическое ощущение было отвратительно. Ужасно. Каждый украдкой брошенный в сторону Гамбола взгляд приводил к приступу удушающей, подкатывающей к горлу тошноты, от одной лишь мысли, что он когда-либо, случайно или нет, узнает, что на самом деле творится в моей голове. Воображение подкидывало множество жутких сценариев того, как бы мог пройти наш диалог, что бы я сказал, что бы он ответил, и что было бы дальше, после этой роковой секунды откровения. И ни один, абсолютно ни один из этих мысленных вариантов не заканчивался чем-то счастливым или светлым. Я просто не мог, да и сейчас не могу, представить себе хоть один хороший, безболезненный конец для этой нелепой и печальной истории.       Поэтому я просто сбегал. Сбегал с уроков, выскальзывал из общей комнаты, прятал лицо в книгу, лишь бы не думать и, главное, не видеть его. Так же, как сбежал и сейчас, в эту сырую, тёмную, пахнущую гнилью беседку на самой окраине парка, в тщетной попытке забыться, укрыться от собственных преследующих мыслей, раствориться в едком, но таком привычном сигаретном дыму.       Я снова закурил, прикуривая новую сигарету от старой, и глубоко, до головокружения, вдохнул горький, обжигающий дым. Он опалил горло и лёгкие знакомым едким жаром, но это было приятно. Это был мой способ убежать от того вселенского, неконтролируемого хаоса, который бушевал у меня внутри, разрывая всё на части.       — Дарвин! — Окрикнул меня чей-то, до боли знакомый, девичий голос, совсем рядом.       Я вздрогнул, словно пойманный на месте преступления, и медленно поднял голову, отрывая взгляд от тлеющего конца сигареты. Моя сестра, Анаис, стояла прямо перед входом в беседку, за её сломанной, покосившейся аркой. Она держала в одной руке прозрачный зонтик, а другой рукой крепко приобнимала себя за плечи, как бы укрываясь от несильного, но неприятного ветра. На её лице читалась смесь беспокойства, облегчения и назревающего гнева.       — Где ты пропадал?! Тебя не было дома целый день! — В тот день я и вправду совершенно не следил за временем, утонув в себе, но только я открыл рот, чтобы начать бормотать извинения и несвязные оправдания, Анаис успела заметить ту самую сигарету, зажатую у меня между пальцев. Её лицо, обычно такое спокойное и собранное, мгновенно исказилось от глубокого разочарования и обиды. — Ты куришь? Дарвин, мы тебя обыскались, а ты просто просиживаешь тут, в тёмном углу, в одиночестве и куришь? Ты вообще понимаешь, что с тобой будет, если мама узнает?       Её слова вонзились в меня, как иглы, и я, охваченный внезапной паникой, порождённой страхом разоблачения, резко выпалил:       — Не говори маме. Никому. Никто не должен узнать, что я вообще сюда хожу. Что угодно, но ты молчишь! — Зря я сказал эти слова тогда, но было уже поздно.       Анаис на мгновение замерла, изучая моё искажённое тревогой лицо. Затем её взгляд смягчился, сменившись странной, взрослой усталостью.       — Хорошо. — Тихо сказала она, делая шаг под крышу беседки. — Я промолчу. Но ты тогда расскажешь мне всё. Всё, что произошло.       Это было странное, абсолютно невыгодное для самой сестры условие, обрекавшее её на роль молчаливой сообщницы, но что есть, то есть. Анаис была единственным человеком на свете, кто знал о моей проблемной, мучительной влюблённости, и единственной, кто помогал хотя бы тем, что мог просто выслушать, утешить и всегда понять. Она была действительно умна не по годам, её проницательность иногда пугала, и в тот момент я снова, как и много раз до этого, чувствовал глухую, невысказанную благодарность судьбе за то, что в моей жизни был, по крайней мере, один человек, кто принял бы меня любым.       Вздох и быстрый, почти незаметный, но наполненный грустью, взгляд на Гамбола, который даже и не думал отлипать от телефона. Анаис, явно заметившая мою реакцию, проследила за направлением моего взора и тихо сказала:       — Значит нет. Дарвин, — Она положила руку мне на плечо, в попытках утешить. — Поговори с ним. Попробуй хотя бы образумить его, что у него есть семья, а не только его девушка. Меня это уже саму начинает бесить, честное слово.       Конечно, сестра была права. Но вряд ли Гамбол сможет услышать, а тем более послушаться, кого-либо сейчас.       И, вместо ответа, я просто кивнул сестре, решив побыстрее закончить с завтраком.

***

      Мы подъезжали к школе на автобусе, и я сидел рядом с Анаис, как всегда. Гамбол же, не задумываясь ни на секунду, устроился с Пенни на соседнем сиденье, и их пара выглядела со стороны настолько гармонично и неразрывно, что даже воздух вокруг них, казалось, становился теплее и светлее. Когда мы вышли, они сразу же направились к школьному входу, держась за руки, и Гамбол, казалось, весь светился счастьем, словно лучик самого яркого солнца.       А что же Пенни? Её улыбка казалась слегка натянутой, а её легкий смех в ответ на его слова звучал каким-то неестественным. Она то и дело отводила взгляд, стараясь не смотреть на Гамбола прямо, и её обычно грациозные движения были какими-то неловкими, скованными, словно она играла сложную роль и всем существом пыталась скрыть что-то. Я, наблюдая за ними украдкой, знал или, скорее, чувствовал, что Пенни не любит Гамбола — по крайней мере, не так, как он её. Её сердце уже давно принадлежало другому, и об этом молчаливо знал, кажется, весь Элмор, кроме самого Гамбола, слепого в своем обожании. И как бы сильно я ни желал, чтобы мой брат, наконец-то, снова, обратил на меня своё внимание, я бы не хотел видеть, как он страдает от разочарования или предательства. Он был таким искренним, открытым и беззащитным в своих чувствах, что одна лишь мысль о его возможной боли разбивала мне сердце на мелкие осколки. Мне оставалось лишь надеется, что Пенни будет хотя бы достаточно добра и осторожна, чтобы не причинять ему ещё больше боли.       Я медленно, почти волоча ноги, брёл по длинным, уже заполняющимся шумными учениками школьным коридорам до своего класса. Нас довезли до школы чуть раньше, чем нужно было, поэтому в запасе оставалось несколько свободных минут, которые я сразу же потратил на то, чтобы забрать свои вещи из личного шкафчика. Тетрадки и учебники, аккуратно сложенные, неприятно тяготили и оттягивали на спине старый рюкзак. Почти дойдя до нужного класса, уже слыша доносящийся оттуда гул голосов, я краем глаза заметил нечто, что заставило меня замедлить шаг.       В самом конце коридора, а точнее — в небольшой нише за поворотом, у окна, стояла Пенни. Она явно кого-то высматривала, беспокойно поглядывая по сторонам. Её обычно ясный и уверенный взгляд был сегодня рассеянным, а тонкие пальцы нервно теребили и перебирали лямку её розового рюкзака. Когда её взгляд случайно скользнул по коридору и наткнулся на меня, её лицо внезапно озарилось неожиданной, почти облегчённой улыбкой. Она быстро, решительными шагами подбежала ко мне и, не говоря ни слова, схватила меня за руку выше запястья.       Мы свернули в ближайший открытый проём и вошли в полузаброшенный класс, который, видимо, использовался для хранения старых парт и наглядных пособий. Внутри было прохладно и пыльно. Свет сюда почти не проникал, лишь тусклые лучи пробивались сквозь запылённое окно, освещая миллионы мелких пылинок, танцующих в воздухе. Запах стоял затхлый, с примесью старой бумаги и мела.       — Дарвин, прости, что пришлось так резко тебя перехватывать, но у меня есть к тебе разговор насчёт Гамбола. — Голос Пенни звучал мягко, почти шёпотом, но в нём отчётливо ощущалась внутренняя напряжённость, словно натянутая струна. Она сделала паузу, переводя дух, и на пару мгновений замолчала, дожидаясь моего молчаливого кивка. Убедившись, что я слушаю, она продолжила, глядя куда-то в пол мимо меня. — Скажи честно, у него раньше были девушки или его раньше отшивали?       Я почувствовал, как внутри меня всё резко и болезненно сжалось.       — Нет, не было. — Выдавил я наконец, и мои собственные слова прозвучали глухо в пыльном воздухе заброшенного класса. — Но ты ведь не собираешься его бросать? — Обеспокоенно, почти умоляюще спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Как бы сложно ни было моё собственное положение, я должен был думать о Гамболе. Я понимал, как ему будет невыносимо больно, а этого я не хотел допустить даже в мыслях.       — Я не знаю… Возможно. — Пенни выдохнула, и её плечи слегка опустились под тяжестью невысказанного. — У меня же есть другой, да и вообще… — Она запнулась, и стало ясно, что ей невероятно неловко. Она старалась не поднимать взгляда на меня, уставившись в потёртый линолеум, и держала руки скрещёнными перед собой, будто пытаясь создать хоть какую-то защиту от неудобного разговора.       — Он же с ума сойдёт без тебя, Пенни! Он тебя очень сильно любит, и ты это знаешь.       — Но я не люблю его! — Чуть прикрикнула девушка, по всей видимости, от нахлынувших нервов и отчаяния, и впервые за весь разговор резко посмотрела прямо на меня, почти в упор. Её большие, обычно сияющие глаза были уже красными по краям, влажными, как будто она из последних сил сдерживалась, чтобы не заплакать. — Но я и не хочу причинять ему вреда! Он же мне действительно дорог как друг, понимаешь?       Долго сдерживать напор эмоций она не могла. Её нижняя губа предательски подрагивала. Пенни закрыла лицо тонкими ладонями и тихо, сдавленно разрыдалась, пошатнувшись и оседая на пыльную поверхность старой парты, стоявшей позади неё. Её плечи вздрагивали от беззвучного плача, а по щекам, из-под прикрывающих их рук, текли быстрые, горячие слёзы.       Я почувствовал, как внутри меня всё снова сжалось, но на этот раз не только от тревоги за брата, но и от острой, щемящей жалости к девочке. Несмотря на то, что я испытывал к ней, мягко говоря, не самые тёплые чувства из-за всей этой ситуации, я не мог просто холодно оставить её в таком беспомощном и подавленном состоянии.       «Да уж, похоже, на первый урок я опоздаю.» — Мельком, с лёгкой досадой, бросил взгляд на большие круглые часы, висевшие на дальней стене класса. Стрелки неумолимо и равнодушно утекали вперёд, а я стоял, застигнутый врасплох этой бурей чувств, и не знал, как поступить правильно. Тихо вздохнув, я заставил себя сделать шаг вперёд, подошёл к Пенни и присел рядом с ней на соседнюю парту, затем мягко, почти невесомо, приобнял её за вздрагивающие плечи. Она не сопротивлялась, не отстранялась, но её тело под моей рукой было жёстким и напряжённым, как пружина.       — Прости, я не хотел тебя обидеть или давить. — Тихо начал я, подбирая слова. — Просто я и сам сильно переживаю за Гамбола, ты же знаешь, какой он… уязвимый в этом плане.       Она кивнула, чуть шмыгнув носом, не отнимая рук от лица.       — Я не знаю, как ты это сделаешь, когда и как скажешь об этом, — Продолжал я, глядя в пыльное окно, — но, думаю, так будет честнее и в конечном итоге лучше для всех. Он, в конце концов, оправится и найдёт себе другую, а ты будешь с тем, кого по-настоящему любишь, и все будут… хотя бы будут иметь шанс стать счастливее. Он же сильный, в глубине души. Уверен, он сможет справиться, просто нужно время.       Пенни медленно отняла мокрые от слёз руки от лица, достала из кармана маленький платок и начала аккуратно, с дрожащими пальцами, вытирать слёзы со своих щёк.       — Мы, с Анаис, тоже будем рядом, поможем ему, как семья. Всё как-нибудь уладится, всё будет хорошо. — Пробормотал я, больше пытаясь убедить себя. — А пока, давай прекращай плакать, а то глаза опухнут, и мы оба ещё больше опоздаем.       Я взглянул на неё, осторожно убирая руку с её плеча, выпуская из своих неуклюжих объятий. Слёзы уже давно не лились рекой, оставив после себя лишь липкую влагу на лице, которую девушка старательно убирала платком, да покрасневшие, опухшие веки. Мой взгляд снова машинально упал на часы. Время утекало, как песок сквозь пальцы.       — Сходи до туалета, умойся холодной водой, приведи себя в порядок. — Предложил я, пытаясь придать своему голосу практичную, ободряющую нотку и натянуто улыбнувшись. — А я пойду прямиком в класс. Надеюсь, ты скоро тоже придёшь.       — Хорошо, Дарвин. — Тихо, но уже гораздо спокойнее ответила она и слабо улыбнулась мне в ответ. Чуть подумав, она продолжила, глядя прямо на меня своими ещё блестящими от слёз глазами. — И спасибо тебе большое. За всё.       — Обращайся, — коротко бросил я, чувствуя себя неловко и напряжённо после всей этой эмоциональной встряски. Я встал, поправил сползший рюкзак на плече и поспешно направился к двери, оставив Пенни в полумраке заброшенного класса наедине с её тяжёлыми мыслями и сложным решением.       — Извините за опоздание, можно войти?       Я вошёл в класс, стараясь двигаться как можно тише и незаметнее, но старая, непослушная дверь, вырвавшись из моей руки, всё же громко и резко хлопнула, нарушив тишину. Я инстинктивно зажмурился, внутренне съёжившись и готовясь к привычной, оглушительной порции криков и гневных нравоучений, но, к моему удивлению, ничего подобного не последовало. Обычно мисс Симиан, с её острым взглядом и вечно нахмуренными бровями, восседала за своим учительским столом, словно грозная обезьяна, готовая в любой момент сорваться с места и атаковать нарушителя дисциплины. Но сегодня она выглядела совершенно иначе: на её обычно напряжённом лице играла странная, почти нежная, задумчивая улыбка, а в маленьких глазах светилось что-то непривычно мягкое, даже мечтательное, будто она только что увидела нечто невероятно прекрасное. Её обычно неопрятные, торчащие в разные стороны волосы сегодня были как-то по-особенному аккуратно уложены, а на столе, вместо привычной стопки исписанных красной пастой листов и журналов, горделиво красовался пышный, яркий букет полевых цветов, от которого веяло свежестью и летом.       — Ой, да-да, входи, входи, не стой в дверях. — Как бы очнувшись, проговорила она, и её голос, обычно резкий и пронзительный, звучал на удивление мягко и почти по-человечески доброжелательно.       Тем временем в самом классе, пользуясь непривычной отрешенностью учительницы, царил самый настоящий балаган. Все ученики, словно с цепи сорвавшись, громко переговаривались, смеялись, кидались бумажками, будто мисс Симиан здесь вообще не было. Хотя, глядя на её блаженно-отсутствующее выражение лица, такое поведение было вполне логично и ожидаемо. Я, стараясь не привлекать лишнего внимания, прокрался на своё место за партой на втором ряду у окна и, в отличие от всех, погружённых в хаотичное веселье, сразу же достал телефон. Я вставил наушники, включил свою любимую музыку, которая тут же оградила меня от внешнего гама, и стал сосредоточенно читать учебный материал, необходимый для следующего урока. Глухой гул голосов за стенами наушников теперь не мешал мне, а лишь отдалённо гудел, пока я наслаждался своим любимым делом — уходом от реальности.       Прошло около десяти минут, когда дверь снова скрипнула, и в класс, чуть ссутулившись и стараясь быть незаметной, зашла Пенни. Однако на её появление почти никто из буйствующих одноклассников не отреагировал, продолжив свои занятия. Исключением стали лишь Гамбол, я и, как я заметил краем глаза, Тобиас, сидевший у задней стенки. Зная теперь всю подоплёку ситуации, мне начинает казаться всё более очевидным, что этот самый «любимый» Пенни и есть Тобиас. Я невольно наблюдал со стороны, как мой брат, едва завидев её, тут же весь расплылся в своей глупой, беззаветной и сияющей улыбке, будто они с Пенни не виделись целую вечность, а не полчаса назад.       Затем я медленно перевёл взгляд на Тобиаса. Тот реагировал куда спокойнее, почти отстранённо, но я уловил, как его пальцы слегка сжали карандаш. Он умело скрывал свои настоящие эмоции под маской обычной школьной скуки, что было особенно удивительно для парня с таким взрывным и импульсивным характером. Он украдкой, но пристально следил за девушкой взглядом, полным скрытой тоски, и тяжело, почти неслышно вздохнул, когда та, сделав над собой усилие, направилась к Гамболу и что-то ему сказала с натянутой улыбкой. И я его прекрасно понимал. Это чувство было мне до боли знакомо — ощущение горечи, когда твой любимый человек физически находится совсем рядом, в нескольких шагах, но одновременно бесконечно далеко.       Я снял наушники, прислушиваясь к диалогу.       — Пенничка, ты пришла! — И снова этот влюблённый, полный безграничной радости, но такой уже привычный, голос Гамбола. В нём не было ни капли сомнения или тревоги, только чистое, неомрачённое счастье.       — Да, Гамби, прости, немного задержалась. — Ответила Пенни, и её лицо озарила широкая, но неестественная, фальшивая улыбка, которая не дотягивалась до её глаз, остававшихся грустными и встревоженными. Жаль, что Гамбол, ослеплённый своими чувствами, её не замечает и не видит этого надлома. — Как тебе идея прогуляться сегодня в парке после уроков? Поговорить… наедине.       — К-конечно, д-да, давай! — Запинаясь от переполнявших его эмоций, воскликнул Гамбол. Он уже мысленно рисовал в голове картину их идеального свидания.       В этот момент Пенни, будто случайно обернувшись, мельком, но очень сознательно подмигнула именно мне, и ледяная волна понимания накрыла меня с головой. Она собирается сделать это сегодня. Бросить его. Значит, зря Гамбол сейчас так беззаботно радуется и строит воздушные замки — через несколько часов его мир рухнет.       Тобиас, сидевший через проход от меня, заметно напрягся всем телом, уловив этот мимолётный взгляд в мою сторону. Он медленно, как хищник, перевёл взгляд сначала на Пенни, которая уже отвернулась, делая вид, что слушает восторженный лепет Гамбола, а затем на меня. Его глаза сузились, в них вспыхнули холодные, подозрительные искры, смешанные с немым вопросом и зарождающейся агрессией.       «Похоже, после урока меня задержат с вопросами. Супер.» — С горечью подумал я и едва заметно, криво усмехнулся самому себе, надевая наушники обратно на уши. Было ясно, что ловить тут больше нечего — сцена была сыграна, решение принято, а последствия, в виде разъярённого Тобиаса, уже маячили на горизонте. Музыка в наушниках заглушила внешний шум, но не смогла заглушить тяжёлое предчувствие внутри.

***

      Как и ожидалось, Тобиас остановил меня сразу после уроков, стоило мне только переступить порог класса и выйти в уже потихоньку пустеющий коридор. Он выглядел глубоко раздражённым и взвинченным: его взгляд лихорадочно метался по коридору, скользя по редким проходящим ученикам, словно он искал кого-то конкретного, но не находил, и это лишь подливали масла в огонь его дурного настроения. Его обычно высокомерное, самодовольное лицо сейчас было угрюмым, почти злым, с плотно сжатыми губами и напряжённой челюстью.       На спортивной площадке за школой, куда он меня настойчиво позвал, царила тишина и безлюдье. Уроки давно кончились, и даже самые заядлые любители футбола уже разошлись по домам. Мы присели с самого края холодных бетонных трибун, где свет едва пробивался сквозь густую, потемневшую листву окружающих деревьев. Воздух был прохладным, по-осеннему свежим, и пахло влажной землёй, опавшей листвой и скошенной травой. Казалось, что, кроме нас двоих, на всей этой огромной площадке никого не осталось, и здесь можно было поговорить откровенно, не боясь посторонних ушей и косых взглядов.       — Итак, я хочу знать. — Начал он без предисловий, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, будто он в любую секунду был готов перейти к драке. Его голос глухо дрожал от сдерживаемого гнева. — Почему моя дама подмигивала тебе? Сегодня, в классе. Я всё видел.       Я тяжело вздохнул, чувствуя, как нарастает усталость от всей этой ситуации, и пытаясь сдержать собственное раздражение. Тобиас всегда был таким: взрывным, непредсказуемым, живущим по принципу «сначала кулаки, потом вопросы». Но сейчас, понимая всю хрупкость положения, я не мог позволить себе сорваться и всё испортить.       — Тобиас, успокойся и не злись с порога. — Начал я, стараясь говорить максимально нейтрально. — Мы просто… обсудили кое-что. Задумали небольшой план, который в итоге поможет и тебе, и ей.       — И как, интересно мне знать, в этом твоём «плане» задействован именно ты?! — Он фыркнул, и было видно, что мои слова нисколько его не успокоили, а даже наоборот. Он явно не хотел остывать. Его лицо покраснело от прилива крови, а на лбу, под чёлкой, выступили мелкие капли пота. — Ты что, возомнил себя героем и решил украсть мою девушку прямо из-под носа? Да я тебя…       Я невольно закатил глаза к небу, чувствуя, как внутри закипает ответная злость от этой нелепой подозрительности. Почему он всегда всё должен усложнять?       — Да при чём тут я вообще? — Сквозь зубы процедил я, теряя терпение. — Пенни сама обратилась ко мне за помощью, потому что сегодня она хочет, наконец, честно расстаться с Гамболом. Она лишь задала мне, как его брату, парочку вопросов о нём, чтобы понять, как лучше это сделать, чтобы не раздавить его в хлам. — Я изо всех сил старался говорить как можно ровнее и спокойнее, но мой собственный голос предательски дрожал от накопленного раздражения и нервного напряжения. — Вам же это только на руку, вы же этого хотели! Вы сможете, наконец, встречаться открыто, не скрываясь. А мне… мне нужно возвращение моего брата, который со своей слепой влюблённостью совсем забыл, что у него есть семья. Все мы в выигрыше, если подумать.       Тобиас замер на секунду, переваривая мои слова. Его напряжённая поза слегка расслабилась, а угрюмое выражение лица сменилось. Губы растянулись в широкой, самоуверенной ухмылке, и в глазах загорелся знакомый огонёк азарта. Я прекрасно знал, о чём он сейчас думает: о новом, сочном слухе, который он сможет запустить по школе, о том, как будет злорадствовать. Но я должен был остановить его, пока эта идея не оформилась в план.       — И главное, — Я сделал выпад вперёд, чтобы придать своим словам больше веса. — никому ни слова, понял?       — Ладно, ладно, сэр Зануда. — Он усмехнулся, играя в снисходительность, но за кривляньем и употреблением, объективно детского, прозвища, скрывалась серьёзность. — Но запомни: к моей девушке — ни на шаг. Только по делу, и только если она сама позовёт. Усёк?       — Не переживай, она меня и не привлекает. В общем, ты никому не говоришь и тебе же польза, всё ясно? — Повторил я, для надёжности.       — Да-да. Конечно. — Пробормотал парень, махнув рукой. Он успокоился с той же стремительной скоростью, с какой и взорвался, поняв, что больше никакой полезной информации или повода для драки с меня не вытянуть. Он неловко поднялся с трибуны, отряхнул штаны и, даже не попрощавшись нормально, просто отвернулся и зашагал прочь, к выходу со спортивного поля, бросив на ходу через плечо. — Бывай.       Я остался сидеть на холодном краю бетонной трибуны, не двигаясь, и молча смотрел ему вслед, пока его фигура не исчезла за поворотом у школьного забора. Ветер, почувствовав свободу, заметно усилился, завывая в ушах, и сухие листья на окружающих деревьях начали шелестеть ещё громче, будто перешёптываясь о надвигающихся переменах. Я почувствовал, как глубокая, всепоглощающая усталость — не столько физическая, сколько душевная — начинает наваливаться на плечи, и решил, что пора, наконец, собраться и возвращаться домой.       Анаис уже ждала меня на привычной остановке, прислонившись к фонарному столбу. В почти пустом автобусе мы сидели рядом молча, не проронив ни слова, но это молчание не было неловким — я отчётливо чувствовал, как её тихое, уверенное присутствие рядом придаёт мне немного сил и шаткой уверенности.       Когда мы вышли из автобуса на нашей улице, мой взгляд сразу же, против воли, выхватил вдали две знакомые фигуры. Пенни и Гамбол уже шли по направлению к парку, опередив нас. Они шли неспешно, всё ещё держась за руки, и со стороны выглядели как идеальная пара, полная счастья и ожидания приятного вечера. Сестра, идя рядом, тоже заметила их и вопросительно взглянула на меня, поэтому я, сделав глубокий вдох, поспешил тихо рассказать ей обо всём, что случилось сегодня: о разговоре с Пенни в заброшенном классе, о её решении и о встрече с Тобиасом.       — …И вот так вот, Анаис, меня теперь просто гложет чувство вины, — Признался я, понизив голос, пока мы шли по тротуару. — Будто это всё неправильно. Скажи честно, думаешь, я правильно поступаю, что не препятствую Пенни? — Сказать, что я волновался — значит не сказать ничего. Внутри бушевала целая буря сомнений и страха.       — Думаю, ты поступаешь правильно. — Мягко, но уверенно ответила Анаис. — Вот увидишь, он справится, всё уляжется, и он снова станет обычным, нашим Гамболом. Возможно, — Она слегка подмигнула, не совсем тонко, но с добродушной улыбкой намекнула. — и у вас с ним что-нибудь… произойдёт. И наша семья снова станет полноценной и крепкой, как раньше.       Мы уже подходили к нашему дому, его окна светились уютным жёлтым светом в наступающих сумерках. Разговор иссяк, и я почувствовал, как каждая клеточка тела просит покоя. Мне определённо стоит отдохнуть, попытаться выкинуть из головы тяжёлые мысли и просто позволить событиям идти своим чередом, как бы страшно это ни было.

***

      Мы неспешно прогуливались по залитому солнцем парку, наслаждаясь тёплым, почти летним днём. Лёгкий, ласковый ветерок трепал верхушки деревьев, создавая вокруг нас постоянный, умиротворяющий шорох. Воздух был густо наполнен сладковатым ароматом цветущих где-то вдали кустов, смешанным с свежестью, оставшейся после недавнего, кратковременного дождя. Я крепко держал Пенни за руку, и её тонкие, изящные пальцы казались такими тёплыми, живыми и мягкими в моей ладони. Мы только что смеялись над какой-то глупой шуткой, и её звонкий, искренний смех отдавался в моей груди самым тёплым и приятным звуком на свете.       Подойдя к знакомой, ветхой беседке, скрытой в тени разлапистых клёнов, я вдруг замер. В памяти чётко всплыл тот вечер, когда, возвращаясь после одного из наших свиданий с Пенни, я увидел здесь Дарвина. Он сидел на скамейке, курил, и его отрешенный, задумчивый взгляд был прикован к тёмной, почти неподвижной воде в небольшом заросшем пруду рядом. Тогда я, полный своих радостных эмоций, не стал его тревожить, подумав про себя, что у него, наверное, просто плохое настроение, и всё само наладится. Но сейчас, спустя время, это воспоминание ударило с новой силой, и я почувствовал себя внезапно и глубоко отвратительно. Неприятные, колючие мысли о том дне нахлынули волной, вызывая почти физическую, ноющую боль где-то под ребрами.       «Странно, я никогда всерьёз и не задумывался раньше, что вот так отношусь к своему же брату.» — Поползла в голове медленная, тяжёлая мысль. — «А раньше, кажется, всё было по-другому, проще и светлее. Почему же мы так незаметно отдалились?..» — Размышляя об этом, мой взгляд сам собой упал на профиль Пенни. Она смотрела куда-то вдаль, и солнце играло в её волосах.       Когда мы только начали встречаться, я чувствовал себя невероятно окрылённым и воодушевлённым. Все прежние проблемы и ежедневные пустяки вдруг показались мне несущественными, а семья, включая Дарвина, незаметно, но уверенно отошла на второй план, стала чем-то фоновым. Я, сам того не замечая, забыл про Дарвина, который с самого детства был моим самым верным лучшим другом и братом во всём, кроме крови. Мы были неразлучны: проводили вместе всё свободное время, делились самыми сокровенными секретами и всегда, без исключения, поддерживали друг друга. Он был мне ближе всех на свете.       Но с приходом отношений его место в моей жизни, в моих мыслях и времени, заняла Пенни. Хотя, если быть до конца честным, нас с ней было сложно даже назвать парой в привычном смысле. Мы с ней никогда не целовались, даже близко не подходили к этому. Все наши свидания сводились к вот таким простым, милым прогулкам, где мы максимум держались за руки или обнимались. Мы были несомненно близки, но больше по-дружески. Мы много и легко общались на самые разные темы, смотрели фильмы, гуляли по парку и просто «зависали» друг с другом, как часто делают приятели.       И сейчас, глядя на неё и на наши сплетённые пальцы, до меня с горькой ясностью начало доходить: как будто я просто механически заменил одну дружбу на другую. Старую, проверенную, глубокую связь с Дарвином — на новую, свежую, увлекательную связь с Пенни. Ничего по сути не изменилось, кроме названия и того сладкого, но поверхностного чувства влюблённости, которое я сам себе придумал и наклеил на наши отношения как ярлык. Я назвал её «девушкой», сделал её по-особенному важной, и этого оказалось достаточно, чтобы вытеснить из сердца того, кто был важен по-настоящему.       «Да и люблю ли я её?» — Вопрос, которым я мысленно задаюсь всё чаще и чаще в последнее время. Вопрос, в ответе на который я был абсолютно не уверен, и эта неуверенность грызла меня изнутри. Конечно, она была, без сомнения, самой красивой, милой и очаровательной девчонкой в нашем классе, а возможно, и во всей школе — с её сияющими глазами и улыбкой, которая могла осветить самый хмурый день. Мне с ней всегда было весело, легко и хорошо, нам попросту никогда не бывало скучно или неловко друг с другом. Она определённо мне очень нравилась. Но… разве это была та самая, всепоглощающая любовь, о которой пишут в книгах и поют в песнях?       — Гамбол, мы должны… — Начала Пенни тихим, но твёрдым голосом, глядя куда-то мимо меня, однако я перебил её.       — Пенни, мы должны… — Сказал я одновременно с ней, чувствуя, как моё сердце начинает бешено колотиться где-то в горле, а ладони становятся влажными.       — Расстаться. — Одновременно произнесли мы.       Мы замерли и стояли, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами, не веря до конца в то, что это действительно происходит, что мы сказали это вслух. Об этой нашей странной связи, о схожести мыслей, я, в принципе, и размышлял — мы были близки по-своему, понимали друг друга без лишних слов. Видимо, даже в самых трудных и болезненных мыслях мы были очень похожи.       Наступила недолгая, но густая пауза. Затем я, по-детски наивно, но от всего сердца, протянул ей вперёд свой мизинец, как когда-то в детстве, в знак примирения. Расставания расставанием, но своё будущее я уже не представлял без её присутствия.       — Друзья? — Тихо спросил я, и в голосе прозвучала надежда.       Пенни посмотрела на мой протянутый палец, и на её лице расцвела лёгкая, но искренняя и тёплая улыбка, смывающая остатки напряжения. Её зелёные, как весенняя листва, глаза блестели на солнце, отражая его золотые лучи и что-то ещё — облегчение, может быть, или благодарность. Она медленно, почти торжественно, протянула свой тонкий мизинец, и мы сплели наши пальцы в знакомом с детства жесте, словно скрепляя новую, честную договорённость и возвращая друг другу утерянное на время доверие и дружбу.       — Друзья. — Уверенно сказала она, и это слово прозвучало как обещание.       Мы расцепили мизинцы, и странным образом груз с души будто свалился. Мы молча, но уже с другим, более спокойным чувством, продолжили прогулку по парку, который был щедро усыпан осенними листьями — золотыми, багряными, охристыми. Они весело шуршали и хрустели под нашими ногами, создавая свой особый, убаюкивающий ритм. Ветер мягко колыхал верхушки деревьев, срывая с них последние листочки, и создавал вокруг уютную, задумчивую атмосферу уходящей осени.       Я украдкой смотрел на Пенни: её светлые волосы, которые теперь казались отлитыми из жидкого золота из-за игры солнечных лучей, развевались на ветру, касаясь её щёк. Наверное, стоило ожидать после такого разговора неловкости, скованности или тягостного молчания, но ничего подобного не было. С Пенни так было всегда — спокойно, надёжно и по-настоящему, даже если вы только что решили расстаться. И это бесконечно радовало и успокаивало мою внезапно встревоженную душу.       — Знаешь, думаю, что тебе следует об этом узнать от меня первой, пока слухи не поползли по всей школе. — Тихо, почти шёпотом сказала Пенни, когда мы уже приближались к расписной арке выхода из парка. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, причудливые тени. — Я не хочу тебя расстраивать или ранить, но, если быть совершенно честной, я уже какое-то время… влюблена в другого.       Она произнесла это, глядя себе под ноги, на узор из трещин на асфальте, будто признаваясь в чём-то постыдном.       — И в кого же? — Искренне заинтересовался я, даже не думая в тот момент расстраиваться или злиться. Конечно, этот факт многое объяснял в её последнем поведении, её отстранённости, и если только самую малость, всё же ударил по моей мужской самооценке, но в целом это казалось нормальным, почти ожидаемым завершением нашей странной «пары».       — В Тобиаса. — С лёгким, счастливым придыханием произнесла подруга, сама того не замечая, как её голос стал теплее и нежнее. На её бледных от волнения щеках выступил чуть заметный, нежный румянец, подобный утренней заре. А я в ответ лишь широко, по-доброму улыбнулся и инстинктивно потянул к ней руки, раскрывая объятия — не как влюблённый, а как настоящий друг.       — Круто, я искренне рад за тебя. — Сказал я, обнимая её, и мои слова звучали правдиво, хотя в них и проскальзывала лёгкая ирония. — Хотя он, конечно, тот ещё напыщенный идиот с манией величия. Но, надеюсь, у вас всё будет по-настоящему хорошо.       Она ответила на объятие, прижавшись на мгновение, и я почувствовал, как её тело расслабляется, будто с неё свалился тяжкий груз. Видимо, она действительно боялась моей реакции.       — И, кстати, передай ему от меня, — Добавил я, уже отпуская её и глядя ей прямо в глаза с напускной серьёзностью, — что если он тебя, каким-либо образом, обидит или расстроит, то ему придётся иметь дело лично со мной. Я с ним ещё не разобрался за все его прошлые подколы.       Пенни рассмеялась — звонко, по-девичьи, и по-дружески толкнула меня в плечо.       — Гамбол! — воскликнула она, и за этим последовала новая, облегчённая волна смеха, в которой растворилось последнее напряжение между нами. — Он не такой уж и плохой, как всем кажется, вот увидишь. Просто ему нужно время, чтобы раскрыться. — Добавила она, уже смущённо теребя прядь светлых волос, выбившуюся из аккуратной причёски.       — Пока поверю на слово. — Подмигнул я, чувствуя, как на душе становится по-настоящему светло и спокойно.       На этом наша встреча подошла к концу. Мы ещё раз, уже как старые добрые друзья, попрощались кивками и улыбками, после чего разошлись в разные стороны по аллее, расходящейся у ворот. По пути домой я, к своему удивлению, был весел и лёгок, как никогда за последние месяцы, и на лице моём сама собой играла самая глупая, широкая улыбка. Я думал о том, какое же невероятное везение — не потерять такого человека, как Пенни, сохранить эту драгоценную дружбу, даже пройдя через такой странный романтический эксперимент. Оставалось, как мне наивно казалось, дело за малым — «вернуться» в семью, в свою привычную жизнь, и самое главное — вернуть доверие и близость своего самого лучшего друга и брата.       «Может, Дарвин ничего и не заметил за это время? Ничего страшного же не произошло.» — Пытался я убедить себя, весело подпрыгивая на ходу. — «Да, сто пудов, не заметил. Прошло же каких-то жалких пару месяцев. Всё будет окей.» — Успокаивал я сам себя, старательно пытаясь загнать подальше, в самый тёмный угол памяти, воспоминания о том, насколько мой брат может быть ранимым, обидчивым и глубоко эмоциональным, как долго он может носить в себе обиду. Но внутри, под этим слоем наигранного оптимизма, уже начинала бушевать беспокойная смесь тревоги и смутной надежды.       Подходя к нашему дому, я заметил, что все уже, по всей видимости, давно спят. В окнах не горело ни одного огонька, нарушающего тёмную синеву ночи. Из окна гостиной первого этажа, обычно подсвеченного мерцанием телевизора, не пробивалось привычное голубоватое сияние — значит, его выключили. Я действительно загулялся, слишком увлёкшись своими мыслями и долгой прогулкой.       Тихо, на цыпочках открыв дверь и ступив в прихожую, я замер. В гостиной, находившейся прямо справа от входа, в слабом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь тюль, меня встретила картина: Дарвин мирно спал, свернувшись калачиком на старом диване. Его рыжие волосы, обычно такие аккуратные, теперь беспорядочно разметались по тёмной подушке, а лицо, обращённое к спинке, казалось удивительно безмятежным. Наверняка он просто устал за день и не добрался до второго этажа, до своей кровати, как это частенько с ним бывало в особо загруженные дни. Хотя нагрузка первого сентября и была минимальной, всё-таки Дарвин обладал удивительным талантом находить себе занятий и перегружать себя, особенно когда дело касалось учёбы или каких-то его внутренних, никому не ведомых переживаний.       Осторожно, стараясь не издать ни звука, я подошёл к дивану, наклонился и аккуратно взял брата на руки, чтобы отнести его наверх, в нашу общую комнату. Дарвин был удивительно лёгким, почти невесомым в моих объятиях. Его тело казалось хрупким, лишённым привычной подростковой крепости.       «Даже странно как-то…» — Промелькнула у меня в голове обеспокоенная мысль, когда я уже бережно укладывал его в кровать и натягивал до подбородка одеяло. Это ощущение было ненормальным, учитывая, что мы были практически одного возраста и почти одного роста. Я отлично знал свой вес и никогда не ощущал себя таким… воздушным. — «Надо будет как-нибудь его расспросить. Может, от стресса недоедает.»       Переодевшись в пижаму, я наконец и сам с облегчением повалился на кровать. Моё тело, налитое приятной усталостью и свинцовой тяжестью после насыщенного дня, с благодарностью утонуло в матрасе. Разум же, хоть и затуманенный сном, всё ещё вяло крутил мысли вокруг брата, вокруг сегодняшнего дня, вокруг того, что всё только начинается. С лёгким, сдержанным зевком я потянулся, чувствуя, как приятное напряжение медленно покидает мышцы спины и плеч. Укутавшись с головой в тёплое, мягкое одеяло, которое пахло домом и чистотой, я закрыл глаза и, наконец, позволил уставшему сознанию погрузиться в тёплые объятия глубокого сна.

***

      Ночной Элмор за окном выглядел тихим и по-осеннему волшебным. Где-то высоко плыла тонкая, прозрачная луна, оставляя на крышах и пустых улицах призрачные серебристые блики. Деревья в парках, уже почти голые, тихо покачивали ветвями под лёгким ночным ветерком, словно убаюкивая город.       Первый день, такой долгий, насыщенный тревогами, разговорами и тихими откровениями, наконец-то окончен. Остались лишь воспоминания, да лёгкий шепот ночи за окном, обещающий, что завтра будет новый день, новая страница, на которой всё ещё можно исправить, понять и начать заново. А пока — только сон и бесчисленные звёзды.