А он полюбит меня, как её?

***

      В Элморе снова плавно наступает раннее утро. Первые лучи солнца, ещё робкие и холодные, золотят верхушки шпилей и крыш, потихоньку разгоняя ночную синеву. Весь городок постепенно пробуждается, и в его улочках уже вовсю начинает кипеть привычная жизнь: на тротуарах мелькают фигурки детей с яркими ранцами за спиной и подростков, собравшихся в кучки. Взрослые спешат на работу, поправляя галстуки или попивая кофе из дорожных кружек. Лишь немногие счастливчики, могут позволить себе лениво отлёживаться в уютных постелях, наслаждаясь тишиной и сладким отдыхом, растягивая эти драгоценные мгновения покоя. И где-то там, в одном из домов, за занавешенным окном, тихонько, почти неслышно, посапывает в своей постели Дарвин, всё ещё укрытый остатками ночных снов, пока мир за его окном уже вовсю движется вперёд.

***

      Я проснулся в неожиданно хорошем, даже радостном настроении, что было странно. Тело не ныло и не было скованным после сна, а мысли в голове были чистыми, ясными и лёгкими, как будто я заново родился. Приоткрыв глаза, я с удовольствием потянулся всем телом, чувствуя, как приятно тянутся мышцы, и начал было вставать, но, из-за ещё затуманенного с утра рассудка и остатков сна, не успел скоординировать движения. Я пошатнулся, потерял равновесие и с глухим стуком свалился со второго этажа нашей с Гамболом двухъярусной кровати прямо на прохладный пол.       «Странно, я же вчера засыпал на диване в гостиной.» — Медленно размышлял я, лёжа на спине и потирая неприятно саднящий, начавший пульсировать болью бок. Похоже, я его сильно ушиб. — «Когда я успел перебраться сюда?..»       Подумать об этом как следует мне не дали, потому что кто-то подошёл и мягко, но настойчиво попытался помочь мне подняться. Осознание того, что я всё ещё нелепо валяюсь на полу, пришло моментально, поэтому, опираясь на руку «незнакомца», я с трудом встал на ноги и попытался взглянуть на того, кто мне помог. Я всё ещё сонно моргал, отгоняя остатки дрёмы, и когда взгляд наконец-то сфокусировался, то я от неожиданности чуть не потерял равновесие и не свалился обратно. Передо мной стоял Гамбол, смотрящий на меня с беспокойством и лёгкой улыбкой.       «Я всё ещё сплю», — пронеслась самая, по моему мнению, логичная мысль.       — Прости, я совсем не подумал о том, что ты мог так неудачно повернуться и упасть, когда переносил тебя с дивана. — Сказал Гамбол, извиняюще и немного виновато улыбаясь. Он перевёл взгляд на мой бок, за который я инстинктивно продолжал держаться. — Всё в порядке? Не сильно ушибся? Больно?       — Д-да, всё нормально, ничего страшного. — Поспешно пробормотал я, чувствуя, как мои щёки предательски заливаются несильно заметным, розоватым румянцем. Я постарался перевести диалог с моего неловкого состояния на тему, которая волновала меня в тот момент куда больше. — А… почему ты не внизу? Ну, там… с Пенни поговорить или позавтракать.       — Мама завтрак ещё не приготовила, — Спокойно ответил Гамбол, и его улыбка стала немного другой — лёгкой, свободной. — а с Пенни мы вчера расстались. По-хорошему. И хотя мы всё ещё, конечно, остаёмся друзьями, не думаю, что она обидится, если я ей перестану звонить каждое утро с самого рассвета. Я… я хочу наверстать упущенное время со своим братом.       Гамбол сообщал эту новость с такой искренней, открытой улыбкой, явно не чувствуя себя опустошённым или плохо после вчерашнего, и в моей груди что-то ёкнуло, а затем разлилось тёплой, стремительной волной. В тот момент, несмотря на боль в боку и остатки утреннего смятения, я внутренне был готов просто визжать от немого, всепоглощающего счастья.       «Самое лучшее начало дня!» — ликующе пронеслось у меня в голове, и, не в силах сдержать этот порыв, я резко, почти неловко, обнял брата. На секунду в голове мелькнула тревожная мысль, что это может быть плохой идеей, слишком внезапно, но Гамбол, не колеблясь ни мгновения, тут же крепко и тепло обнял меня в ответ. Моё сердце, предательское, забилось с бешеной скоростью, стоило мне только ощутить это почти позабытое, родное тепло, а грудную клетку изнутри обожгло странным, далёким от боли, жаром. Разом нахлынувшие, слишком сильные и противоречивые эмоции испугали меня своей интенсивностью, заставив поспешно, почти резко разорвать физический контакт.       — Я буду ждать внизу. — Гамбол, казалось, ничего и не заметил. Он просто улыбнулся и вышел из комнаты. Я проводил его спину долгим взглядом, оторвавшись от двери только тогда, когда она с негромким, но окончательным щелчком захлопнулась, оставив меня наедине с бьющимся сердцем и странным ощущением в груди.       Через не до конца задернутую штору в окно пробивались редкие, косые лучи осеннего солнца, которое светило сегодня более скудно и рассеянно, чем вчера, но всё же продолжало дарить тепло. Я медленно осмотрелся по комнате, выбирая, что надеть, намеренно и упрямо избегая глазами большое зеркало на стене. Мне категорически не хотелось портить это хрупкое, хорошее настроение тем, что я мог там увидеть. Я знал, что под глазами всё ещё лежали тёмные, синюшные мешки, волосы были растрёпаны, а худощавое тело лишь дополняло эту безрадостную картину. Всё это совершенно не сочеталось с моей широкой и яркой улыбкой, которая не желала сходить с лица, и, наверное, делало мой облик до ужаса странным.       Надев свою, уже излюбленную, толстовку, поношенные синие джинсы и тёплые зелёные носки — тот самый нелепый и дорогой подарок от Гамбола, — я всё же решил попытаться справиться хотя бы с волосами, чтобы хоть как-то привести внешний вид в соответствие с внутренним состоянием. Без зеркала это было сделать крайне тяжело, и я совсем не был уверен в результате, водя руками по непослушным рыжим прядям, но всё равно поспешил спуститься вниз.       Гамбол уже сидел за столом, а через стул от него, погружённая в книгу, устроилась Анаис. Место посередине было свободно, явно приберегалось для меня, поэтому я без раздумий устроился между ними, на своём привычном месте. Брат тут же поспешил подать мне готовую тарелку с хлопьями, уже залитыми молоком, — видимо, подготовил её заранее. На такую простую, незатейливую заботу я лишь неловко улыбнулся, но почувствовал, как улыбка становится ещё шире и теплее. Анаис, подняв глаза от книги и увидев, что мы с Гамболом снова нормально общаемся, а я выгляжу по-настоящему счастливым, улыбнулась в ответ понимающей улыбкой и легонько пихнула меня плечом.       — Доброе утро, Дарвин. — Сказала она.       — Доброе! — выпалил я, и моё собственное слово прозвучало непривычно громко и звонко.       Осмотревшись по сторонам, я понял, что эта весёлая, тёплая атмосфера семейного воссоединения обхватила сегодня всех. Мама, подпевая какой-то задорной песне из телевизора, готовила на плите яичницу, двигаясь в такт музыке. Папа пародировал её движения, красуясь, и, как обычно, пытался стащить кусочек бекона прямо со сковороды, пока она не видела. Увидев эту привычную, дурашливую сцену, я не смог сдержаться и тут же, наклонившись, зашептал Гамболу на ухо, чтобы тот обязательно посмотрел. Гамбол фыркнул, затем рассмеялся, и вот уже общий, звонкий, беззаботный смех, подхваченный Анаис, обхватил весь первый этаж нашего дома. Этот смех, тёплый и общий, ясно подсказывал мне, что сегодня — точно будет хороший день.

***

      Позавтракав, я накинул полупустой рюкзак на одно плечо и вышел вместе с Анаис и Гамболом на ещё прохладную утреннюю улицу, направляясь к привычной остановке. В автобусе, который подъехал почти сразу, брат без лишних слов уверенно сел рядом со мной на сиденье у окна, как в те самые старые добрые времена, когда мы всегда держались вместе. Анаис же, понимающе кивнув, сразу же отдалилась, отсев от нас подальше, где уже собралась небольшая группа её одноклассников. Пенни я заметил почти сразу же — она сидела, ожидаемо, рядом с Тобиасом на соседнем ряду и время от времени напряжённо, украдкой поглядывала в нашу сторону, будто ожидая какого-то подвоха, вспышки гнева или обиды со стороны моего брата. Гамбол действительно иногда мог быть эмоциональным и импульсивным, но её опасения сейчас казались мне преувеличенными, даже слишком. Поэтому я, поймав её встревоженный взгляд, поспешил её успокоить — мягко улыбнулся и коротко, почти незаметно помахал ей рукой в знак мирного приветствия и того, что всё в порядке. Рассмотреть её реакцию я не успел, потому что меня в этот момент отвлекло лёгкое, но настойчивое подёргивание за рукав толстовки.       — Дарвин, — Сказал Гамбол, наклонившись ко мне, и, увидев, что я слушаю его, продолжил с хитрой искоркой в глазах, — а давай сегодня… прогуляем уроки? Сразу все, с самого утра.       Я не мог сдержать улыбку, которая стала ещё шире и беззаботнее — этот день действительно не прекращал меня удивлять.       — А что, отличная идея, — Ответил я, чувствуя, как на душе становится легко и пусто, по-хорошему. — Всё равно с Мисс Симианс, кажется, что-то стряслось, она нас и не заметит, даже если весь класс сбежит. Она вчера… улыбалась, представляешь?       — Мда уж, вот это действительно странно. — Гамбол тихо усмехнулся, покачивая головой. — А я и не заметил.       Доехав до школы, мы выскочили из автобуса одними из первых. Не заходя внутрь здания, Гамбол взял меня за запястье и мы сорвались с места, побежав прочь от школьного двора, в сторону большого городского парка. Туда, где я обычно коротал время в одиночестве, курил и бесцельно гулял, уткнувшись в мысли. По моей спине пробежал лёгкий, неприятный холодок от таких воспоминаний, но я старался не подавать вида, гнал их прочь и, наоборот, продолжал улыбаться и беззаботно смеяться вместе с Гамболом, подстраиваясь под его быстрый, весёлый бег.       Мы уже пробежали через весь центральный парк, минуя привычные аллеи и скамейки, и подходили к моей старой, обветшалой беседке, которая виднелась в глубине деревьев. Но Гамбол, резко завернув за неё, даже не замедлив шага, повёл нас ещё дальше — вглубь более дикой, редко посещаемой части леса, что вызвало у меня искреннее и живое удивление. Это место было достаточно уединённым и глухим; встретить здесь случайных людей, даже в самый, казалось бы, людный час, было практически невозможно. Воздух стал пахнуть по-другому — хвоей, влажным мхом и прелой листвой, а свет пробивался сквозь высокие сосны редкими, золотистыми столбами.       — Мы почти пришли. — Сообщил Гамбол, продолжая пробираться сквозь сосновую гущу и увлекая меня за собой в неизвестность.       Посреди однотипных, стройных сосен и елей стоял одинокий, могущественный дуб — уже не молодой, с морщинистой, испещрённой трещинами корой, но и не старый, ещё полный сил, с широко раскинувшимися, крепкими ветвями. На одной из самых толстых и надёжных ветвей, на почтительной высоте, будто вырастая из самого дерева, располагался уютный деревянный домик, похожий на домик на дереве из детских приключенческих книг. Похоже, Гамбол давно и тщательно скрывал это своё «убежище», и теперь оно стало нашим общим секретом. Чуть подпрыгивая от нетерпения и явного возбуждения, брат подталкивал меня в спину, чтобы я забрался по лесенке внутрь.       Внутри домик оказался немного обставлен, но он не выглядел жилым или обжитым — скорее, как временное, но очень душевное пристанище для уединённого времяпровождения или тайных встреч. Стены были сбиты из неотшлифованных досок, пахнущих древесиной и хвоей. В центре небольшой комнатки на полу лежал пушистый, пёстрый ковёр, уже слегка выцветший от времени, на котором стояли два мягких, поношенных пуфа, явно давно не использовавшихся и покрытых тонким слоем пыли. Один угол был занят простым деревянным столиком с двумя такими же незамысловатыми стульями, а напротив пуфов, у стены, скромно расположился небольшой, покосившийся шкафчик, на крышке которого одиноко и загадочно стояла картонная коробка. Я перевёл недоумевающий взгляд с этой коробки на сияющего Гамбола, на что он, смущённо почесав затылок, поспешил пояснить ситуацию:       — Это… мама купила это тебе ещё на твой прошлый день рождения и тайком попросила меня спрятать, чтобы сделать сюрприз. Тогда я сразу хотел тебе показать и отдать, но… — Он потупил взгляд, — из-за всей этой истории с Пенни я, похоже, очень сильно забылся. Поэтому, — Немного замявшись, но затем снова подняв на меня сияющие глаза, Гамбол широко улыбнулся и выпалил. — с днём рождения! Пусть и с огромным опозданием!       Несмотря на то, что ситуация была в духе нашего семейного легкомыслия и абсолютно не смешна по сути, я всё равно рассмеялся — глупо, искренне и по-настоящему счастливо. И я, не раздумывая, обнял брата, чувствуя, как тот ответно сжимает меня в объятиях.       — Спасибо, Гамбол! Большое спасибо! — Прошептал я ему в ухо, и голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Я, конечно, не очень рад, что ты забыл про мой день рождения, но сейчас… сейчас я безумно рад, что ты всё-таки меня сюда привёл. Ты самый лучший!       — Фух. — С облегчением выдохнул Гамбол, и я почувствовал, как он расслабляется в моих объятиях. — Я тоже страшно рад, Дарвин. Честно. Я пока шёл сюда и пока говорил, уж испугался, что ты разозлишься на меня. Ну та-а-ак, — Он, наконец, отпустил меня, и на его лице появилась по-заговорщицки хитрая улыбка. Он подошёл к шкафчику и бережно взял в руки ту самую загадочную коробку. — А теперь… может, откроешь основной подарок? Надеюсь, с ним ничего не случилось.       Я осторожно взял коробку. Она была не тяжёлой, но ощутимой. Развязав верёвочку и сняв крышку, я замер. Внутри, аккуратно уложенная в пластиковом форм-факторе и переложенная тонкой бумагой, лежала новенькая портативная игровая приставка — та, о которой я однажды вскользь упомянул в разговоре, даже не надеясь её когда-либо получить. Коробка была идеально заводская, запечатанная, и, судя по благоговейному взгляду Гамбола, даже он её ни разу не открывал. Мы с азартом, толкаясь локтями и смеясь, поспешили разобраться в инструкции, как её подключить и запустить первую игру. На мой логичный вопрос, откуда мы возьмём электричество, чтобы её зарядить, когда она сядет, брат лишь махнул рукой, сказав, что она должна быть уже заряжена с завода, а потом можно будет что-то придумать.       «Если это всё сон, то я не хочу просыпаться!» — подумал я и улыбнулся своим мыслям.       Я, удобно расположившись практически лёжа на мягком, продавленном пуфе, подпирая голову рукой, смотрел на Гамбола, который с детским азартом и серьёзной сосредоточенностью вертел новую консоль во все стороны, изучая каждую кнопку, каждый разъём, пытаясь интуитивно разобраться в том, как же всё это работает. Наблюдать за ним в такие моменты, такими увлечённым, наивным и поглощённым процессом, было для меня одновременно так легко, естественно, и в то же время невыносимо тяжело. Он был настолько захвачен магией видеоигр и этим новым гаджетом, что полностью выпадал из реальности, не обращая ни на что вокруг никакого внимания. Он будто и не подозревал, что таким безмятежным погружением сам даёт мне разрешение делать то, что делать никак нельзя. Любоваться им. Откровенно, беззастенчиво, жадно.       Впитывать каждую секунду этого дня в самую глубь своей памяти. Этот уютный, пыльный домик на дереве, наполненный сейчас сладковатым, пьянящим запахом заново расцветшей где-то неподалёку сирени, который струился в комнату через открытые настежь небольшие окошки. Эту блестящую консоль, которая с таким упрямством не поддавалась ему сразу. Этого Гамбола. Такого бесконечно милого, искреннего и по-своему заботливого в своём желании сделать мне хорошо. Непостижимо идеального в своей внезапной, глубокой серьёзности — выражении, которое так неожиданно шло ему, контрастируя с куда более привычным и знакомым всем образом озорного, непоседливого сорванца. Мне всегда, с самого детства, слишком нравилось, когда он направлял все свои силы, весь свой пыл и невероятное внимание на что-то одно, что было ему в этот момент искренне важно и интересно.       «Возможно, я слишком сильно влюблён в него?» — Моя улыбка, до этого беззаботная и широкая, постепенно таяла, сползая с лица, как маска, оставляя на своём месте гладкую, безэмоциональную маску отрешённости и внутренней борьбы. Я никак не мог, да и не хотел отводить свой пристальный взгляд, внимательно следя за плавными движениями его ловких пальцев, за тем, как он покусывает губу в раздумье, и подмечая в голове все мельчайшие, сменяющие друг друга микровыражения его лица — то лёгкую складку досады между бровей от неудачи, то внезапное озарение и ухмылку, когда что-то получалось.       Когда Гамбол, наконец-то справившись с первоначальной настройкой, повернулся ко мне, чтобы поделиться успехом, я всё ещё смотрел на него тем же заворожённым, неприкрытым взглядом.       — Всё хорошо? — Спросил он, слегка наклонив голову и плюхаясь на соседний, такой же поношенный пуфик. В его голосе прозвучала лёгкая озабоченность, будто он уловил тень чего-то не того в атмосфере.       — Всё потрясающе! Просто задумался, прости. — Мгновенно среагировал я, и моё лицо, будто по щелчку выключателя, снова засияло заранее подготовленной, яркой, безоблачной улыбкой, не оставлявшей ни малейшего шанса заподозрить что-либо глубже.       — Тогда хватит думать! Играем! — Весело, с неподдельным восторгом прокричал Гамбол, уже не сдерживая эмоций, и его палец уверенно нажал на большую виртуальную кнопку «Пуск» в меню игры. Почти сразу же его тёплое, привычное плечо доверчиво примкнуло к моему, а свободной рукой он подтолкнул консоль поближе к середине, чтобы мы могли играть вместе, плечом к плечу, как в старые времена.       «Абсолютно да.» — Додумал я прошлую мысль, ощутив в тот же миг лёгкую, предательскую дрожь в своей руке, прежде чем заставить себя погрузиться в красочный, шумный мир игры, который теперь был лишь фоном для бушующей внутри меня бури.

***

Мы играли до самого часа дня, полностью потеряв счёт времени в нашем маленьком деревянном убежище. Уроки в школе уже давно окончились, а на последний школьный автобус мы, конечно же, опоздали, но это нас сейчас мало волновало. Поэтому домой мы решили возвращаться неспешным шагом, пешком, наслаждаясь свободой и тёплым осенним днём. Мы шли, перекидываясь ничего не значащими, лёгкими фразами о том, что происходило вокруг, пытаясь растянуть эти мгновения. Как, например, тот факт, что странный, вечно суетливый мужчина, живущий на соседней улице, наконец-то снял свою шляпу, чтобы вместо неё надеть ещё более несуразный головной убор, похожий на зимнюю шапку-ушанку, хотя до зимы было ещё далеко. Но, вообще, в нашем Элморе это было далеко не самым странным из того, что могло происходить вокруг — городок жил своей причудливой, ни на что не похожей жизнью.       Однако самым непонятным и одновременно восхитительным для меня был тот простой факт, что весь неблизкий путь Гамбол не отпускал моей руки, прямо как утром, когда мы бежали к парку, и, не затыкаясь ни на секунду, без умолку разговаривал, жестикулируя свободной рукой. Возможно, это было лишь остаточным, рефлекторным явлением после его отношений с Пенни. Ведь они с ней действительно много времени проводили, гуляя именно так, держась за руки, да и в целом Гамбол всегда был тем, кто любил высказывать вслух каждую свою мысль. А возможно — и эта мысль заставляла моё сердце биться чаще — он искренне, по-настоящему соскучился по мне, по нашему общению, и теперь навёрстывал упущенное. И, честно говоря, я не был против ни одного из этих вариантов, совсем наоборот, мне это безумно, до головокружения нравилось. Просто, проведя так много времени в тени, в роли молчаливого наблюдателя, не получая и толики былого внимания от брата, такая внезапная, плотная заинтересованность в моей персоне ощущалась непривычно остро, почти болезненно сладко.       Как будто после длительных дождей, не прекращающих лить вот уже несколько месяцев, на небе наконец-то появилось солнце. А я, абсолютно позабыв за время тоскливой непогоды о том, каким оно может быть ослепительным и обжигающе опасным, по старой детской привычке поднял взгляд прямо наверх. И неожиданно для себя, ослеплённый и ошеломлённый, обжёгся. Но, несмотря на странное, щемяще-тревожное чувство, скручивающее мою грудь изнутри, я не переставал улыбаться всю дорогу, ощущая необычную возбуждённость, будто во мне открылся второй источник энергии — хоть прямо сейчас беги и покоряй весь мир, свергай горы. Лишь бы Гамбол, этот источник тепла, не уходил вновь и продолжал светить, пусть даже слепяще, только для меня одного.       Когда мы наконец добрались до нашего дома, все уже давно были внутри. Через приоткрытое окно гостиной доносился знакомый звук из телевизора. Заглянув внутрь, я сразу увидел, что Анаис сидела на диване, и смотрела очередную серию «Ослика Дейзи», её лицо было спокойным и умиротворённым. Рядом с ней, развалившись и слегка посапывая, безмятежно дремал отец. А с кухни доносился уютный, обнадёживающий шум — по звону посуды, шипению масла и соблазнительным запахам было понятно, что мама вовсю занята приготовлением обеда.       — Всем привет, мы дома! — Прокричал я, проходя внутрь. Гамбол тут же устроился на диване рядом с Анаис, которая поспешила встать, едва завидев нас, вмиг оказавшись рядом со мной.       — Дарвин, я могу с тобой поговорить? Ну… не тут. — Прошептала сестра на ухо, потянув меня за рукав в сторону второго этажа.       Я, не понимая, но чувствуя её беспокойство, лишь кивнул, и мы, извинившись, ушли наверх в нашу общую комнату. Анаис, оказавшись наверху, ещё раз осмотрелась в дверной проём, как будто боясь слежки или посторонних ушей, а затем плотно закрыла дверь. Тут же она развернулась ко мне, скрестив руки на груди. Я успел лишь тяжело опуститься на нижнюю кровать, как на меня посыпался град тихих, но чётких вопросов. — Где вы были весь день? Почему вас не было в школе? Я проверяла. Произошло что-то важное? С вами всё хорошо? С тобой — Она сделала особый акцент на последнем слове, подходя ближе, — всё в порядке? — Даже интересно, существует ли в этом мире что-то, что эта не по годам проницательная девочка не сможет заметить или вычислить.       — Мы были в парке. —Ответил я, понизив голос до почти шёпота. — Точнее, в домике на дереве. Оказывается, Гамбол давно забыл подарить мне консоль на день рождения, мама купила, а он засунул её туда и забыл. И мы весь день просто играли, вот и всё. А если говорить про прогул… то это была целиком и полностью его идея. Кроме хорошо проведённого времени, вроде ничего особенного и не случилось. — Я замолчал, нервно перебирая прядь рыжих волос, выбившуюся из условной причёски, будто боясь, что даже стены могут услышать наш разговор. — Хотя… наши руки пару раз и соприкасались, но думаю, я просто преувеличиваю и додумываю.       Конечно, про руки я откровенно преуменьшал масштаб — он не отпускал мою руку, но стоило мне только подумать об этом вслух, как грудь снова обжигало странным жаром и сдавливало невидимыми тисками, поэтому я не хотел обсуждать эту деталь даже с сестрой.       — Это ведь здорово? — Неоднозначно то ли сказала, то ли спросила она. Даже если сестра и принимала меня таким, какой я есть, это не означало, что она может это понять на все сто процентов. — Значит, ты бросишь курить? — Переведя тему с эмоционального на практическое, Анаис посмотрела на меня с внезапно вспыхнувшей надеждой в больших глазах.       Но её надежд я оправдать не мог, не смел давать пустых обещаний. Поэтому я лишь потупил взгляд и промолчал, всем видом показывая отрицательный ответ. Обманывать её всё-таки не хотелось.       — Ох, — Выдохнула она, и надежда в её глазах погасла, сменившись разочарованием. — Значит, нет? Но почему? Вы же снова общаетесь, у вас всё налаживается, значит, и повода для стресса стало меньше?       — Да, конечно, это всё очень хорошо, но… курение для меня уже переросло в привычку, в ритуал. — Тихо, с трудом подбирая слова, признался я. — Я не могу прекратить это просто так, по щелчку. Не сейчас. Услышав мой ответ, сестра видимо погрустнела, её плечи слегка опустились. Я поспешил добавить, чтобы хоть как-то смягчить удар:       — Но! Сегодня я ещё не курил. Ни разу за весь день. Так что это уже маленький рекорд, да?       «Похоже, меня ждёт сложное время, пока я буду пытаться бросить», — подумал я про себя и сник тоже. Всё-таки это не самое лучшее, что может случиться.       — Дарвин, я просто очень сильно волнуюсь за тебя, понимаешь? — Её голос дрогнул, в нём впервые за весь разговор прозвучала не просто забота, а настоящая, детская тревога. — И я думаю, если Гамбол узнает про это… то он будет волноваться ещё больше. А родители? Что, если вдруг что-то серьёзное произойдёт с твоим здоровьем? Ты ведь умный, ты ведь понимаешь, что курением просто портишь свой же организм?!       — Я знаю, Анаис. Я всё знаю. — Устало проговорил я, поднимаясь с кровати. — И я постараюсь. Честно. Но попозже, хорошо? Сейчас… сейчас не время для резких движений.       Сестра была явно расстроена и даже зла — не на меня, а на ситуацию. Это легко считывалось по её сжатым губам, нахмуренным, строгим бровям и резкому, укоризненному тону. Я мягко обнял её за плечи, притянув к себе в утешительном жесте, чтобы она успокоилась и почувствовала мою благодарность. Мне не хотелось давать ей конкретных обещаний, особенно таких сложных, поэтому я решил не обговаривать никаких сроков. Уж точно не здесь и не сейчас.       — Переставай дуться, всё будет хорошо. — Пробормотал я ей в макушку. — Пойдём вниз. Думаю, нас уже заждались, да и есть пора.       Спустившись вниз, мы увидели, что отец и Гамбол уже расположились за накрытым столом, а мама, напевая под нос, накладывала им в тарелки ароматную еду. Мы поспешили занять свои места, и стоило мне подойти к своему стулу, как Гамбол чуть наклонился ко мне, заслонившись ладонью, и тихо, чтобы слышал лишь я один, спросил:       — Всё в порядке? Ты выглядишь каким-то грустным после разговора с Анаис. — Его голос звучал мягко, но в нём отчётливо слышалась неподдельная, искренняя взволнованность. А ведь Анаис была права. Он и вправду будет волноваться, если узнает правду.       «Значит, он не узнает об этом никогда.» — мгновенно решил я про себя.       — Да, всё хорошо. — Я натянул ту фальшивую улыбку, на которую обычно велась родня, кроме Анаис. Но, похоже, на сей раз она не сработала идеально — в глазах Гамбола мелькнула тень сомнения, он будто хотел что-то просить, однако, к моему облегчению, лишь кивнул и расспрашивать дальше не стал, вернувшись к своей тарелке.       В конечном счёте весь обед прошёл для меня в странном, тягуче-напряжённом состоянии. Я механически пережёвывал еду, почти не чувствуя её вкуса, и всё ещё не мог внутренне свыкнуться с тяжёлым разговором наверху. Я не мог назвать себя глупцом или безрассудным человеком, даже если та же Анаис в пылу заботы считала меня таковым, и я отлично понимал обоснованность её беспокойства. Она, как всегда, со своей не по годам мудростью, была права: с этой отвратительной привычкой необходимо было покончить. Но разве можно было так просто, одним волевым усилием, взять и выбросить из жизни то, что так глубоко и плотно засело не только в ежедневных ритуалах, но и в самой голове, став извращённым способом справляться с тем, с чем справляться больше было нечем?       Поев ровно столько, чтобы не вызывать вопросов, я молча вышел из-за стола и, пробормотав что-то невнятное, пошёл в нашу комнату. Мне было буквально физически необходимо отвлечься, переключить мозг, уткнуться во что-то, что не имеет ко мне никакого отношения. Быстро усевшись за компьютер, пока он был свободен — Гамбол и Анаис всё ещё задерживались внизу, — я почти машинально запустил браузер и залез в интернет. Зайдя на «Элмор Плюс», местную социальную сеть, я начал бездумно, почти в трансе, листать бесконечную ленту, отчаянно пытаясь отвлечь самого себя от грызущих мыслей, и ставил лайки подряд всем постам своих одноклассников, не вчитываясь в содержание.       Один из таких постов оказался от Тобиаса. Он выложил новую, слегка постановочную фотографию с Пенни в парке, подписав её пафосными смайликами и сердцами, и в описании крупно значилось: «Наконец-то официально!». От такой демонстративной показушности я невольно хмыкнул, чувствуя привкус горечи. Заранее, почти на автомате, лайкнув пост, я залез в обсуждение под ним, от скуки и желания узнать, что же пишут остальные жители Элмора об этой новой, внезапно вспыхнувшей парочке.       «Тобиас и Пенни такие милашки, не правда ли?»       «О БОЖЕ, САМАЯ МИЛАЯ ПАРОЧКА ГОРОДА! ПОЗДРАВЛЯЮ!!!»       «Ребята, а ведь Гамбол теперь свободен, да?»       Даже не посмотрев, от кого было это сообщение, я резко, почти с отвращением, закрыл вкладку с чатом. Рука, что держала мышку, вдруг начала мелко, предательски подрагивать, заставляя курсор нервно и бестолково бегать по экрану, выписывая невидимые круги. И как я раньше об этом не подумал? Да, они с Пенни расстались, но ведь я сам же сказал ей тогда, что Гамбол обязательно оправится и найдёт другую. И ведь он найдёт. Не сегодня, так завтра. Такой милый, невероятно живой и красивый и парень, который, кажется, всегда будет рядом с тем, кого любит, и никогда не уйдёт первым. Мысль об этом вонзилась в сознание. Воздух в комнате внезапно стал спёртым и густым, и меня резко, почти физически, потянуло на улицу, к холодному воздуху, который мог бы прочистить голову.       Тревожные мысли сплошным роем заполонили мою голову, не давая сделать даже один нормальный, спокойный вдох. Я настолько глубоко и бесповоротно застрял в них, что совершенно не заметил лёгкого шума и шагов, доносящихся сзади. Из тяжёлого оцепенения меня вывело тёплое, знакомое прикосновение — рука, которая мягко, но ощутимо упала на моё плечо, и родное лицо, возникшее так внезапно и близко к моему, отчего мои щёки тут же, против воли, залились густым, смущённым румянцем, но на этот раз не от нервов. Гамбол стоял, радостно и открыто улыбаясь, а рядом с ним, чуть поодаль, стояла Анаис, наблюдающая за нами своим проницательным взглядом. Я инстинктивно поспешил спрятать под стол всё ещё мелко трясущуюся от нервной дрожи руку, сжимая её в кулак.       — Ты чего тут сидишь один? Убежал так быстро. — Весело начал брат, смотря прямо мне в глаза. Не успел я найтись с ответом, как он перевёл взгляд на экран. — О, Пенни и Тобиас выложили совместную фотку. Прикольно. Надо будет со своего аккаунта тоже лайкнуть и коммент оставить.       — Что, даже не ревнуешь? — Откашлявшись, сказал я, надеясь, что голос не дрожит и звучит нормально. Однако по быстрому, косому и понимающему взгляду Анаис, сразу же брошенному в мою сторону, было понятно, что получилось не очень убедительно.       — Глупости. — Отмахнулся Гамбол, отходя от меня и садясь на кровать. Благодаря этому я наконец смог сделать глубокий, полноценный вдох, только сейчас заметив, как всё это время почти не дышал, задержав воздух в груди. — Если она с ним счастлива, то я рад. Хотя я ему не очень-то и доверяю. — Он закатил глаза к потолку. — Вы же знаете Тобиаса, он тот ещё… ну… засранец? — Не найдясь с более точным сравнением, он вопросительно заключил, проводя рукой в воздухе. Я не смог сдержать лёгкую усмешку.       — Я его лично, конечно, не знаю, но мне кажется, он просто очень самовлюблённый. — Сказала Анаис, подойдя поближе к компьютеру и бесцеремонно беря мышку. Щёлкнув на страницу Тобиаса, она пролистнула её чуть ниже. — Серьёзно? У него каждое фото до этого — это буквально селфи в одной и той же позе. — Неожиданно для себя я рассмеялся от такого тона Анаис, затолкав свои тревожные мысли куда подальше. Пусть и ненадолго.

***

      «Они не должны будут знать, что я ушёл», — судорожно подумал я.       Остаток того дня, что начался так радостно, мы провели втроём, безвылазно зависая в нашей общей комнате. Сидели, уткнувшись в экран, листая ленту, смотря смешные, бессмысленные видео или с лёгкой иронией обсуждая нелепые посты других жителей Элмора. Всё это было настолько легко, привычно и непринуждённо, что мне на какое-то время в действительности стало спокойно, и я даже позволил себе подумать, что наконец-то расслабился, отпустил все тревоги. Но стоило только вечернему свету окончательно погаснуть за окном, а Анаис и Гамболу, позёвывая, сонно пожелать мне спокойной ночи и почти мгновенно погрузиться в сон, как знакомая, едкая тревожность вернулась, накатив с новой, удвоенной силой. Тело, будто вдруг вспомнив про своё существование, никак не хотело принимать удобного положения, ворочаясь с боку на бок, а мелкая, предательская нервная дрожь в кончиках пальцев и где-то глубоко в груди так и давала о себе знать, не отпуская ни на минуту, назойливо напоминая о себе.       Мне стало ясно как день: было необходимо уйти. Вырваться из этого душного, спящего дома, чтобы наконец успокоиться. Вдохнуть полной грудью свежий, прохладный, почти ледяной ночной воздух, который, как мне казалось, мог прочистить голову. И, в конце концов, дать себе то, в чём я так отчаянно нуждался, — просто покурить. Анаис, наверное, с грустью и разочарованием назвала бы меня слабым. И, возможно, была бы права.       Я нервно, почти вслепую начал шарить по тёмным шкафам и ящикам, стараясь не издавать ни единого лишнего шума, в поисках старых, потрёпанных кед. Они были слишком тонкими и дырявыми для осенней сырости, но как раз то, что нужно, чтобы быстро и бесшумно ускользнуть. Накинув первые попавшиеся штаны и натянув на себя старую толстовку, я быстро, на ощупь, обулся в найденную обувь и на цыпочках подошёл к окну. Осторожно откинув защёлку, я приоткрыл его, и струя холодного воздуха ударила в лицо. Перебравшись через подоконник, я вылез на тёмную крышу. Она была старой, но крепкой, спокойно выдерживавшей даже вес нашего отца, и практически не скрипела под ногами, поэтому я двигался по черепице почти без страха, ощущая её шершавую, холодную поверхность под тонкой подошвой. Кое-как, снаружи, закрыв створки окна, я оставил небольшую, едва заметную щель, чтобы в будущем, когда буду возвращаться, можно было подцепиться за неё. Затем, найдя знакомый выступ и цепляясь пальцами за холодный кирпич, я медленно, стараясь не оступиться, спустился вниз, во мрак двора.       «Время около десяти часов ночи, и если я вернусь до двенадцати, то никто ничего и не заметит.» — Лихорадочно считал я, уже бегом направляясь в сторону спящего парка, его тёмные очертания виднелись впереди. Холод пробирался под не особо-то и плотную одежду, заставляя ёжиться от неприятных ощущений. — «Быстро покурю и вернусь, всё будет хорошо. Просто одна сигарета, чтобы прийти в себя.»       Знакомая беседка была, как всегда, на своём месте, но в полной ночной темноте, безлунной и густой, она выглядела куда более зловещей, заброшенной и одинокой, чем в дневное время. Её покосившиеся очертания напоминали скелет какого-то доисторического животного. Присев на холодную, влажную от росы скамью, от чего по всему моему телу пробежала новая волна мурашек, я с дрожащими руками вытащил из внутреннего кармана заветную, уже измятую пачку сигарет. Зажигалка никак не поддавалась из-за трясущихся, непослушных пальцев, и пламя удалось высечь только, наверное, раза с пятого, осветив на мгновение моё бледное лицо и пустоту вокруг. Первая затяжка, горькая и едкая, наполнила лёгкие, принося с собой знакомое неприятное покалывание в горле и мнимое, обманчивое успокоение дрожащим нервам.       «Как ты вообще мог, даже на секунду, позволить себе такую нелепую, глупую надежду? Вы братья, и это просто нехватка внимания. Он найдёт другую, и всё вернётся на круги своя.» — Мысленно корил я сам себя за те мимолётные иллюзии, вызванные его вниманием. Мысли продолжали бешено крутиться вокруг, затягивая в свой бесконечный водоворот, как в болото, от которого нет спасения.

***

      Гамбол был идеален, словно воплощением всего светлого и желанного. Мы сидели в домике на дереве, и воздух был наполнен тёплым, медовым светом. Мы только что весело, до слёз смеялись над тем, как ловко прошли очередной, особо сложный уровень в игре. Его рука — тёплая, живая, уверенная — мягко, но ощутимо сжимала мою руку, и я не мог не радоваться, не мог не утонуть в том, как невыразимо приятно и правильно ощущалось это простое касание. Я медленно поворачиваюсь в сторону брата и смотрю на то, как лучи солнца, пробивающиеся в комнату сквозь пыльное окно, играют на его ярких, голубых, всегда торчащих во все стороны волосах, создавая вокруг его головы сияющий ореол. Я не мог не думать в тот миг, с замирающим сердцем, о том, насколько же он невероятно, ослепительно красив в этот момент.       Его рука сжимает всё сильнее, почти крепко. Его глаза, такого же нежно-голубого, как небо в мае, оттенка, вдруг отрываются от экрана и смотрят прямо в мои, пронзительно и глубоко. И теперь я уже физически не могу оторвать взгляда от них. Они так прекрасны, бездонны. Его лицо, которое и так казалось находившимся непозволительно, головокружительно близко к моему, начало медленно приближаться ещё ближе. Мы оба затаили дыхание, когда между нами осталось каких-то несчастных, трепещущих пару сантиметров, будто одновременно боялись и ждали этого рокового момента всей своей жизни. Он прикрыл свои длинные ресницы, и его губы, такие привычные и в то же время незнакомые, стали медленно, неотвратимо накрывать мои…       — Дарвин! ДАРВИН! — Прервал нас чей-то яростный голос, но я не мог никак разобрать, чей и откуда он идёт. Я попытался оглянуться, с огромным трудом отрывая взгляд от любимого, так близкого лица, но ничего не видел перед собой, лишь расплывчатые пятна. Не успел я вернуть свой взгляд обратно, чтобы хотя бы на миг ощутить долгожданное прикосновение, как резкая пощечина обожгла мою щёку и с грубой силой выдернула меня из сладкой глубины сна.       «Это был сон. Конечно». — Первая, горькая и ясная мысль после болезненного пробуждения. Сильные, противоречивые эмоции и едкий сигаретный дым так разморили и отравили меня, что я просто отключился, уснув прямо в парке, сидя на холодной скамье в беседке и бессознательно сжимая в окоченевших пальцах зажигалку. Рядом, на сырой земле, валялось несколько окурков — бычков от сигарет — и уже пустая, смятая пачка, свидетельствующая о моём ночном малодушии. Я медленно, с трудом перевёл затуманенный взгляд на человека, склонившегося надо мной — того, кто меня разбудил. Это была Анаис. Её лицо в тусклом предрассветном свете было бледным от страха и гнева.       — О боже мой, ты проснулся. Я так испугалась, когда не нашла тебя, а Гамбол вообще себе места не находит, а ты, похоже, — Она осмотрелась вокруг, и в её глазах читались настоящие шок и ужас. — скурил всю пачку?! Дарвин, ты вообще в своём уме? А если бы я не пришла и ты бы никогда уже не проснулся?! — Прокричала она мне прямо в лицо. Похоже, излишняя драматичность — это семейное.       — Анаис, не кричи и не злись. — Сипло, с трудом выдавил я, ощущая, как язык прилипает к нёбу. — Всё же в порядке, да и… — Договорить мне не дали.       — В порядке? В ПОРЯДКЕ?! — Будто не веря, продолжала кричать сестра. — Ты скурил целую пачку, и ты считаешь это порядком?! — Похоже, успокаиваться и слушать оправдания она не хотела. Её маленькие кулачки были сжаты. — Что вообще случилось, что после такого хорошего дня и того, что я тебе сказала насчёт курения, — ты всё равно курил?!       — Плохие мысли. Ани, не забивай себе голову, пожалуйста. Всё хорошо. Я же жив? Жив. — Признался я, глядя куда-то мимо неё. Ощутив головную боль, я неприязненно зажмурился. — Пачка вообще не была полной, там меньше половины было. Прости меня и давай просто пойдём домой, я не хочу ругаться. Я себя что-то не очень чувствую. — Проговорил я уже почти шёпотом, уставившись в грязный пол беседки. Мне было невыносимо стыдно — перед Анаис, перед самим собой, перед Гамболом.       — Ещё бы тебе было хорошо. — Так же грозно произнесла сестра, но тут же сдулась, как будто вся злость покинула её тело, оставив только жалость ко мне и вселенскую усталость. — Ох боже, мне кажется, в следующий раз я просто все твои сигареты уничтожу. Пошли уже. — Она обречённо вздохнула и, подав руку, помогла мне подняться со скамьи.       По пути домой, шагая по ещё тёмным, безлюдным улицам, окутанным предрассветной дымкой, Анаис тихо объяснила мне, что случилось. Она проснулась совсем недавно от странной, гнетущей тревоги и не обнаружила меня в моей кровати. Тут же, не раздумывая, она разбудила Гамбола, испугавшись сама и напугав его своим внезапным шепотом в темноте. Поняв, что дома меня нет и нигде не слышно шума, она, следуя догадке, так же, как и я, спустилась через окно на ещё холодную от ночи землю и отправилась на поиски, интуитивно выбрав направление к парку.       — Гамбол тоже хотел пойти, сам знаешь, какой он бывает настойчивый. — Сказала Анаис, слегка спотыкаясь о невидимую в темноте трещину в асфальте. — Но я чётко и твёрдо дала понять, что пойду одна. Подумала… что тебе будет неприятно если я приведу его, и по сути, выдам твоё тайное место. — Она замявшись, произнесла это, когда мы уже подходили к знакомому силуэту нашего дома, выделявшемуся чёрным пятном на фоне постепенно светлеющего неба. — Родители, к слову, до сих пор не в курсе, что мы все не на своих местах. Если только Гамбол в панике к ним не пошёл, конечно.       — Хорошо. Спасибо за это. — Искренне произнёс я. — Ты самая лучшая сестра на свете.       — Не подлизывайся. — Она закатила глаза и демонстративно отвернулась, чтобы скрыть эмоции, но я всё же успел поймать небольшую, смущённую улыбку, мелькнувшую на её лице от моих слов. Мои собственные губы, потрескавшиеся от холода, сами собой расплылись в ответной, нежной и усталой улыбке.       И вот мы уже стоим у дома. На улице царила мёртвая, предрассветная тишина, нарушаемая лишь нашими приглушёнными шагами по мокрой траве и далёким пением первых птиц. Сам дом, казалось, был таким же спокойным и безмятежным, как и все остальные спящие дома в округе, погружённый в глубокий сон. Но то, что внутри далеко не всё так тихо и мирно, выдавал лишь одинокий, тусклый луч жёлтого света от старого ночника, что пробивался сквозь щель в наших шторах на втором этаже. Аккуратно, помогая друг другу, мы поднялись по знакомому выступу на холодную крышу и так же бесшумно, как ушли, забрались обратно в комнату через заранее оставленное открытым окно. Холодный воздух улицы смешался с тёплой атмосферой спальни.       Не успел я и шагу ступить на знакомый ковёр, как из тени возле кровати на меня тут же набросилась тёплая, трепещущая от волнения фигура. Гамбол крепко, почти болезненно, обхватил меня руками, прижав к себе, и я почувствовал, как сильно бьётся его сердце где-то рядом с моим ухом.       — Куда ты пропал? Куда? — Невнятно, скороговоркой защебетал он мне прямо в ухо, сильнее сжимая в своих объятиях, будто боясь, что я снова испарюсь. — Анаис меня разбудила среди ночи, сказала, что ты исчез, а потом и сама куда-то ушла, так ничего толком и не пояснив. Я сидел тут и думал… я думал, что с тобой могло случиться что-то ужасное. — Его голос дрожал. Это тёплое, родное и живое тело, находившееся так преступно, опасно близко, расслабляло и успокаивало меня куда лучше, чем все сигареты мира вместе взятые. Моё собственное тело, напряжённое и продрогшее, предательски успокаивалось в его крепких руках, а голова от накопившейся усталости и эмоционального опустошения тяжело осела на такое нужное и надёжное в данный момент плечо, от чего я почти перестал воспринимать смысл его слов, утонув в простом, животном ощущении безопасности и тепла. — Ты в порядке? Я серьёзно, я очень переживаю. — Но сам Гамбол, видимо, так быстро отпускать и отставать не собирался, продолжая тихо говорить, будто проверяя, что я действительно здесь.       — Да, всё в порядке. Теперь точно. — Медленно, с трудом ворочая языком, будто ватным, произнёс я в ткань его футболки. — Прости, что заставил так переживать.       — Ладно, потом всё обсудим. Пошли спать. — С облегчением вздохнув, ответил Гамбол и, наконец, слегка ослабив хватку, мягко повёл меня в сторону наших кроватей. А я, словно марионетка на нитках, полностью отдавшись его заботе, покорно поплёлся за ним. Хотя, скорее, просто бессознательно прилип к нему, не находя сил отлепиться. — Только пообещай не уходить так больше, хорошо? Обещаешь?       — Обещаю. — Наконец-то подняв голову и посмотрев прямо в его синие, ещё полные беспокойства глаза, тихо соврал я, прекрасно зная в глубине души, что не могу дать такого обещания. Но всё вокруг — его забота, тепло комнаты, усталость — так сильно, так обманчиво походило на продолжение того прекрасного, невозможного сна, что я просто не находил в себе сил и желания разрушать эту хрупкую иллюзию неприятной, грубой правдой.

***

      В эту долгую, тревожную ночь братья спали на одной кровати, тесно прижавшись друг к друг. Гамбол, обычно засыпавший мгновенно и спавший как убитый, сегодня не мог найти покоя, боясь, что Дарвин снова пропадёт. Его рука, лежавшая на брате, время от времени непроизвольно сжималась, проверяя, что он всё ещё здесь, тёплый и живой.       Дарвин же просто не мог — да и не хотел — отказаться от такой мучительной и сладкой возможности быть так близко. Всё его существо было натянуто, как струна, от смешения вины, стыда, усталости и запретного, пьянящего счастья. И, как бы отчаянно он ни старался держать глаза открытыми, впитывая в память каждую деталь столь знакомого и бесконечно любимого лица, — тени от ресниц на щеках, расслабленную линию губ, беспорядочную прядь волос на лбу — даже его железная воля в конечном счёте сдалась. Сознание медленно сползало в тёмную, мягкую пустоту, унося с собой тревоги, оставляя лишь смутное, умиротворяющее ощущение тепла рядом и тихий, ровный звук чужого дыхания, под который можно было уснуть.