Взрослые люди

      У Мадары в квартире холодно.       Она неприлично огромная и построена из эмалевых стен — случайно или намеренно, но декоративные полки украшает лишь пара подаренных кем-то книг и свеча из Икеи для приличия, которую со времён въезда так и не зажигали.       Не прикасались.       Свеча стоит себе на деревянной полке и стоит, смотрит в ответ на Сакуру, невзначай давит на неё своим существованием. Харуно находится здесь точно так же — из добрых побуждений, и потому самое главное, чтобы не повторилась судьба несчастной безделушки.       Мадара включает свет только на кухне.       — Располагайся, — заторможено произносит, открывая дверцу шкафчика правой рукой. — Я не мог освободиться раньше, прости. Распаковывать вещи ты будешь уже завтра.       Сакура мажет взглядом по одинокому серому чемодану.       — Да, — пальцы зарываются в шерстяной шарф, оттягивая его назад и распутывая слабый узел. Сакура делает несколько шагов от входной двери, глухо ступая по плиточному полу в прихожей. Вешает шарф на специально отведённый для этого крючок. И ещё раз осматривается.       Сакура не может объяснить ни друзьям, ни родителям, как она умудрилась положить всю свою жизнь на кон чужому человеку. Слово «всю» висит непосильным грузом, и так и давит на плечи и лопатки сзади, заставляя спину протяжно болеть, так что Сакура быстро решает избавиться от него хотя бы на сегодня. Заменяет на условие: «допустим-что-год». Звучит не так страшно как практически вечность.       — Будешь что-нибудь? — вежливо интересуется Мадара, доставая два стакана из шкафчика. Сакура изучает изгиб его плеч и спины через всю гостиную, следит за размытыми в тусклом свете очертаниями — во всей квартире горит одна-единственная, низко-опущенная лампа над столешницей. Мысли тормозят, не сразу находят ответ.       — Воды, — Мадара кидает короткий взгляд через плечо на стоящую у входа Сакуру. Он мысленно соглашается с её выбором, понимая, что в их с ней ситуации во втором часу ночи распивать например виски как-то не вовремя. Он наливает и себе заодно.       — Проходи, — он разворачивается, делая несколько шагов в её сторону с протянутым в руке стаканом. Сакура только кивает, скидывая куртку и отправляя её на вешалку в шкаф. Делает три широких шага по направлению к Мадаре и что есть силы вцепляется в протянутый стакан. Вся былая уверенность, казалось бы зарождающаяся веками, потухает в один миг. Остаётся только неловкость.       Мадара возвращается в кухню за своим стаканом.       — Ты чувствуешь себя некомфортно, — произносит он, когда Сакура в чужой жадности осушает собственный стакан, всё так же не покидая прихожую. Мадара прикрывает глаза и вздыхает так шумно и обречённо, что Харуно даже становится неловко. — Ещё не поздно передумать, Сакура.       — Нет, — она изучает взглядом стеклянный стакан и слабый, мерцающий в тусклом свете след от помады. За открытой форточкой в гостиной шумит город.       Сакура уже однажды давала заднюю. В похожей, пусть и абсолютно другой ситуации. Потом возилась с трупами — такой был результат решения.       Не хотелось сомневаться и сейчас.       Сакура поднимает взгляд на Учиха, который стоит в нескольких метрах от неё. Эмоции лица почти не разобрать, свет с кухни бьёт ему в спину и плечи, и потому Сакуре тяжело понять, что об этом всём думает сейчас сам Мадара. Может, он уже от неё устал.       И сейчас, вместе со своей же компанией и окружением холостяцкой квартиры возводил эту усталость в незримый ранее абсолют. Кажется, что они общаются друг с другом исключительно ночью, когда ещё время суток расплавляет мозги остротой испытываемых ощущений. Сакуре было невыносимо сложно идти с ним в эту квартиру, тяжёлым грузом кипела в сердце неуверенность в этом мужчине. Шествование из чужой машины в отражающий мутные огни города небоскрёб растягивалось, словно жвачка, мялось под ногами, пыталось сплюснуть массой лифта и ковра под ногами, ожесточало встряхиванием, черствеющим всё сильнее после каждого шага. На своём пути они не встретили никого, но уже теперь Сакуре кажется, будто бы подземная парковка и коридоры полнились просачивающимися мимо где-то в уголке глаза прохожими, знакомыми лицами только Мадаре. Будто бы они даже пересеклись с кем-то, и Учиха бросил вскользь пару слов настолько тихо, что и неразличимо даже, сколько не напрягайся слух. Ему козырнули. Или кивнули, Сакура не разберёт.       И все эти люди, эти скользящие в свету гудящих ламп тени заставляли голову раскалываться от своего незримого присутствия.       Сакуре просто надо поспать.       — Хочешь послушать музыку? — спрашивает Мадара, а в глазах читается: «Я вижу твоё напряжение». Сакура вскидывает брови, мажет неловкое «э?» и спешит проследить за взглядом Мадары, что направлен ей за спину. Она оборачивается, взглядом тотчас же натыкаясь на присверленные к стене полки с какими-то книгами в строгих обложках, свечу-украшение пустого места и старинную гравюру. Никакого намёка на музыку.       — Не туда смотришь, — Мадара с присущей всем Учиха грациозностью и тактом вырастает за спиной и сбоку, вроде бы усмехаясь и грубыми пальцами проводя по выкрашенным полкам. Фаланги скользят сначала на уровне глаз Сакуры, потом ниже и влево, натыкаются на тонкие картонные пластины, принимаются коротко по ним стучать.       — Выбирай, — он раскрывается в груди, выпрямляется ещё больше и начинает искрить самодовольной улыбкой, когда Сакура оборачивается на него через плечо. Харуно сверлит взглядом сначала лицо Учиха, потом содержание полок, лицо, полки, острый подбородок, картонные упаковки, жесткий прищур глаз — испытывает. Это логично, конечно, решить проверить её музыкальный вкус и находчивость.       У Мадары на левой полке снизу покоится наискуднейшее количество пластинок из всех, что Сакура когда-либо встречала на земле. Две. Две, блин — всего-навсего. И таким разнообразием коллекции ещё можно гордиться?       Две одинокие пластинки стояли, подпирая друг друга, и так и стараясь создать видимость того, что полка на самом деле ломится от изобилия музыки самых разных жанров и направленностей, и что только человеку не ведающему кажется, будто бы выбор до безобразия скуден и прост.       Граммофона Сакура так же замечает, хотя и не особо старается смотреть по сторонам.       — Посмотрим, — говорит она, чувствуя, как в животе бурлит некоторая неловкость. Так-так-так.       Сакура аккуратно подцепляет пальцами первую пластинку в бумажном квадрате. Смотрит на обложку. Человеческое лицо медленно перетекает в утопающий в закате город на заднем плане. Название группы английское, не говорит Сакуре абсолютно ничего — остаётся додумывать.       Второй сборник музыки — минималистично выполненный аккомпанемент, в котором японские иероглифы выдают слово «Фуэ*». Абсолютная противоположность ядовито-психоделической обложке первой пластинки.       — Ам, — Сакура читает название исполняемого произведения, прикидывает в уме, как это примерно будет звучать и решает выбрать всё-таки первую. Звучание Фуэ она слышала и не раз, а вот о том, что представляет из себя та другая пластинка, не может даже и догадываться. Она аккуратно ставит классику японской истории на полку и протягивает Мадаре обложку с полулицом-полугородом.       Он усмехается:       — Как хочешь.       «Правильный выбор», — догадывается Сакура, наблюдая, как Учиха подходит к диванам, что стоят в центре комнаты. Открывает какой-то ящик, что стоит на столе рядом. Включает проигрыватель, параллельно пальцами выцепляя из обложки пластинку. Сакура только сейчас замечает, что картон по углам уже изрядно истёрся и слов на нём не разобрать.       «Старая?»       Мадара подключает всё, что нужно, опускает пластинку на граммофон, но какое-то время она молчит, прогибается под монотонным скрежетом иглы.       Тягучий звук резкий, капает кипятком на мозг, что сегодня особенно не защищен и бессмыслен. Музыка медлит, ждёт голосовой команды или возможности начать своё грандиозное представление и играть шпинатную музыку в бесконечно пустующей квартире в два часа ночи. Мадара на эту заторможенность никак не реагирует и объяснять ничего не спешит. Что-то постоянно скользит в мыслях.       Пластинка разверзается старой записью какой-то игры на электрогитаре и разносящимся эхом слов про цветы и умение людей видеть.       — Это, — Сакура пытается подобрать точное слово, сравнение, но все словно куда-то исчезает. Парень тем временем выговаривает слова на английском. — Похоже на… семидесятые?       — Восьмидесятые, — поправляет Мадара, нисколько не стесняясь погрешности. — Знаешь эту группу?       — Нет, — Сакура мнётся. — Я совсем не слушаю рок.       — А что ты слушаешь? — Мадара стоит к ней полубоком, рассматривает список песен на оборотной стороне обложки.       — Что-то спокойнее.       — Это тоже вполне спокойно, — он поднимает плечами, а песня всё льётся и льётся, и эхом уже разносится что-то, похожее на саксофон вперемежку с гитарой. Специфический симбиоз.       — Это, наверное, дорс?       — Эту группу мало кто знает, — Мадара снова протягивает ей обложку, пальцем указывает на лаконичную надпись. Сакура читает несколько раз, стараясь перевести — мозг совсем не слушается и только запутывает.       — Никогда о такой не слышала, — произносит она.       — Вот именно. Никто не слышал, — Мадара издаёт смешок, никак не огорчённый этим фактом.       Сакура всё также продолжает смотреть на обложку, рисунок лица, когда замечает, как в некоторых моментах старые линии выглядят несколько чётче. Будто бы их когда-то заново выводили маркером юношеские руки. Пластинка трещит, играет чудную мелодию.       Вопрос вырывается как-то сам собой:       — Она у тебя давно? — Сакура осекается только после того, как из глотки выскальзывает последнее слово. Она мажет взглядом по лицу Мадары, которое из-за полумрака вокруг выглядит будто бы ещё более жестким и инородным. Может быть зря она спросила, хотя Харуно пытается успокоить себя тем, что вроде как Учиха до этого момента не был против её любопытства.       Может быть, и сейчас он?..       Но Мадара решает не отвечать.

***

      Интересно, что будет, когда Харуно Сакура узнает о том, что он просто использовал её случай, чтобы отмолить свои грехи? Будет ли она всё отрицать, откажется дальше нести свою службу или уже сейчас и так знает, что у Мадары сердце сухое и чёрствое. Удивительно, что тогда получается: насколько отчаянным должен быть человек, чтобы добровольно согласиться на собственное использование?       Отчаянным, или отчаявшимся; Мадара путает слова.       Он ведь не просто так тогда решил ей помочь. Учиха никогда не помогают и не помогут людям за просто так. Мадаре, как приличному атеисту, нужен план «Б», возможность исправить что-то в себе и понабраться ото всех нравственности. Он так и не понимает: делает ли он это ради мнения других или всё же себя.       Наверное, всё-таки ради себя?       Между тем идёт Февраль.       Заливает всё вокруг тусклыми красками, шевелит лопасти текущих сквозь пальцы дней. Человеческие руки становятся синими, обрастают стремительно потухшими мечтами и планами о том, что новый год принесёт хоть что-то на этот раз, развергается в тишине. Сакура всё также преданно рисует свои картины, находится с собственным стилем; мелкое увлечение на потеху Учиха. Его рука заживает ужасно долго, кости срастаются медленно, и люди со стороны считают, что этот феномен сравни порче, потому как до этого Мадара выходил сухим из воды практически всегда. Раны зарастали на мужской коже быстрее положенного срока, словно медвежье тело принадлежало ребёнку, у каких ещё обычно все ссадины пропадают в мгновение ока, и все те увечья, что получал за свою жизнь Мадара, проходили бесследно.       А сейчас — неправильно долго. Порча, утверждают приближенные. Паразит, считает Харуно. Но слово, взросшее в плодородном до путанных мыслей, относится к ней самой, потому что Сакуре внезапно начинает казаться, что все эти беды от её теперь уже вечно мертвенных пальцев. Вернее уже непонятно каких именно. Сакура ощущает одну лишь наждачную бумагу и боится спросить у Мадары, какая температура у её рук.       Порча.       А Мадару она будто бы не смущает. И её рисунки тоже не смущают, глупое пристрастие рисовать одних только птиц (люди не получаются). И он всё ждёт и ждёт от неё чего-то, намекает на выполнение обязанностей, изворачивается, по щелчку пальцев получает свободную квартиру только для неё напротив своей, разрешает обставить на свой собственный вкус, чтобы у Сакуры теперь была хотя бы иллюзия мнимой свободы и ясности.       Возможно, выдавливает из своего сердца ядовитую каплю жалости. Старается оставить Харуно в покое, потому что девочка ещё слишком мала и не окрепла пока что, чтобы твёрдо вышагивать рядом со всей семьёй Учиха, той самой, которая делится ещё на две части — ячейку Саске, милую, практически добротную и простую, и немногочисленных остальных. Поэтому у Сакуры теперь квартира в три раза больше и чище предыдущей, в которой ещё навели лёгкий ремонт и выгребали всё старое барахло прошлых жильцов хорошо одетые люди. Харуно остро помнит, как в линзе глазка мелькали чешуйчатые костюмы, а из двери тёмного пространства, словно из глубокой червивой норы вносили и выносили все вещи, и людей искривляло стекло, и походили они больше на косые линии, тугие, на чьих бёдрах ещё явственно выпирали сквозные значки охотников.       Мадара, конечно же, не собирается раскрывать секрет фирмы, ровно как и не хочет перестать стремиться к благой и не лишённой праведности иллюзии: у Сакуры теперь должно быть всё только лишь самое лучшее, чтобы она не портила общий имидж Семьи, даже если в неё она и не входит.       Ведь так?       А у Сакуры теперь была просторная квартира, своя собственная мастерская и новое хобби — лепить из глины скульптуры. Не чудо ли? Это как будто следующий уровень одухотворённости — пальцами пробивать мягкий материал, что лезет под ногти с особой смиренностью, чтобы руками вытачивать плавные изгибы ворон или каких-нибудь крошечных перепёлок, чьи шеи ещё так просто бывает сломать. Лепить в настоящем размере, не делая статуи больше, чем оригинал существует в природе.       И горшки конечно же штамповать, на продажу ли в воркшоп или чтобы было, чем кидаться в порыве ярости.       По крайней мере, так шутит Мадара. По крайней мере, Сакура так не хочет. Она не хочет быть… приносить дискомфорт, позволяя себе излишества.       А Мадара, несмотря на данное самому себе обещание и столь дикое в своём холоде рвение предоставить Сакуре своё личное пространство, почему-то постоянно оказывается рядом. Вернее, заставляет её оказываться рядом с ним, пускай и всего лишь косвенно.       Он не калека, прекрасно обходится и одной рукой, кушает супчик как надо держит ложку, в общем — просто прелесть, а не пациент — гениален. Но зато Сакура нужна тут, здесь, там, чтобы получить вот такое вот руководство, такое распоряжение, правило, учение и тому подобную дребедень. Мадара дарит Сакуре престижные книги. Два телефона — один замена старому, у того разбилось стекло, а второй — древний, на простой манер «раскладушка», на него приходят только лишь смски. Что-то вроде новостей, только вместо статейного текста — имена. Мадара вручает его ей сам, говорит, что это только лишь формальность, и что он ждёт от Сакуры предположений, зачем на старые модели присылают эти списки.       Приставляет к ней подчинённого, у которого время ещё не перевелось, и кто теперь уже вынужден просвещать Харуно во все тонкости Семейных отношений. Как и в то, что называется это именно так.       — Вам нужно рассказать мне о том, как много вы знаете о вашем положении и обязанностях, — Конан держит спину вычурно ровно и даже не притрагивается к предложенному индийскому чаю, который был налит Сакурой в скромную чашку и теперь уже покоился на низком столе, что разделял Харуно от этой женщины. Сакура с привычной стойкостью лишь спокойно рассматривает кольца латунных глаз. Жидкие, как и её голос, они мёдом растекаются в призрачном сознании Сакуры, оставляя после себя лишь внушаемое доверие. Харуно скользит взглядом по собственной кружке чая — до краёв полной.       — Я должна быть в вечной готовности оказать необходимую медицинскую помощь, — отвечает она.       — Может быть, что-то ещё?       — Пожалуй, что нет.       — Прискорбно, — звонко отзывается Конан. Она вздыхает, поднимаясь с кресла напротив Харуно. — Но вам не стоит расстраиваться. Для этого я здесь.       «Кто из нас больше расстраивается?» — Сакуре кажется, будто бы Конан на самом деле не хочет с ней возиться. Женщина заправляет свои безбашенно синие волосы за ухо.       — Но, всё же, — Конан, направляющаяся в прихожую на полпути, останавливается. — Вы уверены в том, что больше ничего не можете добавить? Может быть, вы просто чего-то не помните из-за того, что это может казаться вам несущественным.       Сакура вспоминает только злополучный второй телефон, который уже как с неделю стоит у неё на зарядке в спальне и спешит покрываться тугой пылью. Мадара отдавал ей его с таким видом, что не позволял сомневаться в том, что сам Учиха знает, на кой-изобрели те смски, значит, эта загадка — всего лишь очередная плоская забава. А о ней, о том, что было для Сакуры сродни личной переписки, она сообщать абсолютно точно не хочет.       Сакура отвечает, подумав для приличия:       — Нет.       — Хорошо, — Конан возвращается с двумя книгами. — С этикетом будешь разбираться сама, в нём нет ничего сложного, — она протягивает первый фолиант Харуно. — Что же касается исторической составляющей, то, — Конан останавливается, принимаясь колким взглядом скользить по Сакуре, — ты должна ясно осознавать своё место в общей системной конструкции. Не говорить о том, что находится вне твоей досягаемости, как и не требовать меньше необходимого, — рассказывает Конан, когда Сакура принимается цедить вторую чашку чая. — Строго выполнять свой долг, учитывать тот факт, что кроме тебя этим не позволено заниматься более никому, — чай — смола, застывает в горле горячей массой. — Но помимо основных задач, что будут требовать от тебя медицинского вмешательства, тебе также следует овладеть всеми необходимыми умениями для того чтобы сопровождать Учиха-сенсея на нескольких вечерах.       — Что вы имеете в виду? — хмурится Сакура, несколько опуская взволновавший её суффикс.       Конан вздыхает:       — Тебя надо будет представить. Как личного доктора.       — Кому?       — Назовём это «общественностью», — Конан прикрывает узкие глаза, а Харуно додумывает «тем людям».       — Тебе нужно будет знать имена, лица и должности тех, с кем ты можешь встретиться на приёмах, — Конан открывает вторую книгу, ставит её ребром на собственные колени так, чтобы Сакуре было видно содержание. — В целях безопасности здесь изображены только фотографии без лишнего текста. Этот документ, — говорит Конан, — может находиться в руках только у меня, поэтому вот, как мы будем работать: я буду надеяться на твою хорошую докторскую память и показывать тебе фотографии некоторых лиц, называя их имена. Ты, в свою очередь, должна их запоминать, — Сакура только периодически кивает, перемещая взгляд с Конан на открывшуюся первую фотографию и обратно.       — Давай начнём, — Конан принимается ронять скупые комки информации.       Очень сложным оказывается учить все эти лица и статус, не зная историю основания Семьи. Конан всё говорит и говорит, скупым до чувственности голосом растягивая и сжимая предложения, а Сакура за этим всем даже не успевает спросить, почему, если её обязанности так важны и для обыкновенной человеческой помощи приходится много чего знать и уметь заточить себя в необходимые рамки, на её место не был приглашен кто-то более опытный в этом деле и другой.       Вот идут незнакомые лица, мужчины и их жёны, несколько влиятельных личностей, неизвестных подростков, Учиха Итачи — брат Саске, — с последним их разделяет где-то двадцать страниц — не случайно. Учиха разбросаны, в беспорядке гравируют внутренность книги. Сначала идут такие, как Мадара, потом сам Итачи, помимо его во второй группе оказывается ещё некий Учиха Изуна, и только потом мозг успевает узнать самого Саске. На соседней странице Фугаку. Конан говорит, что Сакура наверняка уже и так всё о них знает.       — Если нет, то Учиха-сенсей расскажет тебе сам, — больше об этой ячейке ничего не упоминается.       — Ты любишь птиц? — спрашивает Конан уже на пороге, когда Сакура, полностью растерянная и уставшая спешит её проводить. Харуно не сразу понимает, что у неё спросили.       — А?       — Любишь птиц?       — Наверное. Да.       — Я тоже, — лицо у Конан словно сырая глина мнётся, смягчается, медовые глаза становятся будто бы на каплю темнее и чувственней. Губы дёргаются в слабой улыбке, Конан говорит, что зайдёт завтра в это же время.       Сакура только закрывает за ней дверь, долго медлит, а потом уходит, сразу же возвращаясь в прихожую вместе со стулом. Она ставит его почти вплотную к двери, смотрит в линзу глазка, опускается, облокотившись о дверь лбом и правым ухом, чтобы через железную дверь слышать, когда в квартиру вернётся сосед напротив. Ей почему-то кажется, что они с Мадарой не виделись уже много времени.       Очень сложным оказывается учить все эти лица и статус, не зная историю основания Семьи.

***

      А между тем, вечеринки у них походили на бесконечное Рождество. Тысячи людей собирались в доме у какого-то бизнесмена за городом, где спешили обменяться новостями и обзавестись новыми крепкими связями. Мадара, несмотря на весь свой статусный вес, бывал на таких звериных водопоях реже всех, и сейчас, по словам Конан, отправлялся на это мероприятие исключительно из-за Сакуры. Харуно же откровенно не понимала, зачем человеку, чьё одно существование уже вроде как небезопасно, подставлять под удар ещё и чужую жизнь, ведь, чем меньше людей знают о ней, тем безопаснее для них двоих.       — Этот процесс, — Мадара из-за своей сломанной руки не водил машину, и теперь ему приходилось временно пользоваться услугами шофёра, из-за чего он сидел на заднем сидении рядом с Сакурой, — имеет и обратную сторону. Чем больше правильных людей знают о тебе — а у хозяина этого вечера стоит хороший фильтр на гостей — тем велик твой шанс на безопасность.       Ему было сложно это говорить, но, судя по всему, Мадара признавал: он один отвечать за состояние Сакуры не мог. Может быть, не хотел её опекать.       Сакура уже отворачивается к окну, собираясь скользить замыленным взглядом по фонарям по краям автострады, когда в короткостриженный затылок прилетает:       — А почему ты спрашиваешь? — Сакура встречается взглядом с режущими кости глазами.       — Пустяки.       — Сакура, — Мадара всегда произносит её имя спокойно и уверенно, и Харуно уже выучила, что если он обращается к ней напрямую, то ожидает услышать взамен честный ответ.       — Я не хочу привлекать к себе ненужное внимание, потому что думаю, что оно для вас будет лишь бременем и лишней тратой времени, — признаётся Сакура почти что с чистой душой. Мозг параллельно крутит шарманку о том, что, вероятно, правду проглотят далеко не все и о них наверняка поползут разные… слухи. Потому что эта ситуация является действительно ужасающе странной.       Но Сакура уже, кажется, придумала для себя и других ёмкую отговорку.       Это всё — фикция. Бартер, в котором Мадара ведёт совершенно неравноценный обмен, по свободной воле прибирая к себе Харуно, но о последнем другим знать совершенно не положено. Сакура помнит слова Конан о том, чтобы она держалась как можно увереннее и спокойнее, потому что на этом вечере прав у неё больше, чем достаточно и у жён всяких знатных гостей. Она из-за своей профессии почти что обособлена, над Сакурой никто не властен и никогда не будет.       За исключением того, кто сидит рядом справа. Мадара легко откашливается.       — Думай меньше, — отрезает он жёстко, из-за чего Сакура будто проглатывает собственный язык — «потрясающе». — Ты знаешь, что я не трачу своё время на то, что того не стоит.       Мадара сегодня почему-то особенно резок и суетлив.       Он почти не смотрит в её сторону, а вот Сакура постоянно ловит себя на мысли о том, что ей пора бы уже перевести взгляд обратно в окно и вместо кадыка и плеч разглядывать мутные разводы. Она вздыхает, сжимает пальцами ткань платья у колен и слышит холодное:       — Не мни, — на руки словно выливают кипяток.       — Простите, — Сакура тут же жалеет о том, что вообще отреагировала на этот странный выпад и только надеется, что до Мадары уже дошло понимание того, что она, ввиду понятных всем причин, нервничает. Сердце глухо бьётся о грудную клетку, Сакуре кажется, что её пульс даже заметен, потому как натянутая кожа на груди скачет туда-сюда вместе со стуком глухого органа. Лишь бы никто не уличил.       А они могут. Могут, потому что платье на Сакуре с декольте, длинное, с открытой спиной и ключицами. Бежево-голубое. Странный выбор, учитывая специфику её внешности. Сакура почему-то уверена, что его выбирала Конан, которая ещё насмотрелась на её последние птичьи работы и сочетания этих цветов. Платье кажется Сакуре не совсем удачным и разрывает в клочья и природную уверенность.       Сакура будет держать лицо, двигаться так, как надо, произносить слова в меру громко и чётко, но всё равно, когда Мадара говорит ей держать его под локоть, сдерживает вдох облегчения, пальцами зацепляясь за чужое плечо.       Чувство сохранности только лишь рядом с кем-то — опасное.       Загородный дом встречает их горящим светом в каждом огне и дворецкими, что ещё на крыльце стремятся предложить горячие вина. Сакура следует за Мадарой лёгкой упругой поступью, удивляясь тому, что на их месте не стоят верзилы-секьюрити, кого она и ожидала увидеть. Может быть, Мадара был действительно прав, когда сказал, что на этой встрече будут присутствовать только «правильные» люди, раз уж здесь так просто с охраной.       Дворец расступается, одаривает Харуно рассыпающейся вокруг мишурой и серебряным дождём, впускает их из тёплого коридора в горячий зал и гостиную, в которой оказывается до невозможности много людей. Сакура спешит прищуриться от яркого света, когда что-то касается её волос.       — Конфетти, — Мадара показывает ей блестящий квадратик, что прицепился к Сакуре до этого, прежде чем выбросить его. — Ещё один на плече, — говорит он. — Не отпускай мой локоть или пеняй на себя.       Сакура хмурится.       — Вы не в настроении.       — Да, — просто отвечает Учиха. — Убери мусор, — напоминает он. Сакура опускает взгляд в поисках конфетти, когда замечает, что оно зацепилось не совсем за плечо.       Как неудачно.       — Спасибо, — говорит она, благодаря Мадару за то, что он избавил её от возможных неудобств перед новыми знакомствами. Он только кивает, взглядом выискивая кого-то в толпе и старательно игнорируя рокочущий по сторонам шёпот.       Разговоры пока что только лишь нарастают и по размерам не доходят и до четверти комнаты, но всё же изрядно раздражают и без того распалившиеся нервы. Мадара не любит эти вечеринки, особенно в этом доме, где, несмотря на доверительное отношение к своей персоне, каждый норовит вымыть чужие кости. Может быть, даже отполировать.       Но он здесь не для того, чтобы бездумно болтать и это, пожалуй, знают тут все.       — Идём, — говорит Мадара, вместе с Сакурой делая шаг в зал. — Я говорю, ты запоминаешь. Тут людей много, но знать тебе нужно лишь некоторых. Я лично познакомлю их с тобой, — он останавливается около очередного дворецкого, что-то тихо бросает тому.       — У него с господином сейчас происходит личная встреча, Учиха-сан. Но, если вы хотите, я могу предупредить о вас, — отвечает ему вежливо мужчина во фраке.       — Не стоит.       — Учиха-сан, вас просили… — к ним с Мадарой ловко подбегает ещё один служащий, принимаясь что-то быстро говорить тому Учиха на ухо и только ронять скупое: «вас ожидают».       Дальше Сакура не разберёт.       — Мадара-сан! — со стороны гостей к ним подходит какой-то крупный мужчина, оставляя свой бокал с шампанским на высоком столике, что усеивают весь зал через каждые три метра. — Кто бы мог подумать.       — Кисаме, — Учиха коротко кивает. — Где остальные?       — Наверху, — названный Кисаме подходит совсем близко, из-за чего двум дворецким приходится отступить в сторону и подмять стоявшую справа Сакуру. — Я как раз думал подняться, — он протягивает вперёд правую руку, видимо, собираясь пожать руки с Мадарой.       Сакура видит, как рука Кисаме под слоем одежды напрягается, как на кисти медленно выступают вены, а пальцы раскрываются в приветствии. Она же сама сейчас держит под локоть правую руку Мадары, ту единственную, которая у него сейчас способна двигаться, и понимает, что её цепкая хватка сейчас будет только мешать.       Мадара сказал, что решение Сакуры зависит только от неё. И последствия — тоже. Но если всего лишь на секунду отступить назад, чтобы не казаться загнанной в угол букашкой, которая может существовать в этом мире сплошных челюстей и яда только вцепившись в своего покровителя, хуже не будет.       А Мадара даже и не заметит.       Сакура аккуратно выскальзывает, делает несколько шагов назад, когда свет ярчайшего софита разрезает пространство, заливается в глаза и нос, мешает дышать вместе с музыкой — с потолка снова сыплются блестящие конфетти. Воздух смиренно пахнет горячим вином.       Они о чём-то ещё разговаривают, но Сакура спешит отвернуться от яркого света, что сквозит по потолку и вниз туда сюда и отражается в люстре. Она принимается рассматривать людей вокруг, что веселятся, танцуют и разговаривают, казалось бы обреченные на нескончаемое веселье в этом искусственно созданном доме.       «Рождество прошло уже давным-давно, так почему же они ещё?» — Харуно пытается подобрать верное слово и мечется между «притворяются» и чём-то ещё, что граничит с внушаемостью.       Какой-то официант предлагает ей выбрать себе напиток: «что вы предпочитаете, что-нибудь освежающее или же тёплое?». Немного подумав, Сакура отвечает, что всё же освежающее. «Один момент», он исчезает в толпе.       Свет всё ещё меркнет ярким зелёным и оранжевым светом, разносится по залу и неустанно продолжает заливаться в глаза Сакуре, из-за чего она отворачивается ещё сильнее и почти встаёт к Мадаре спиной.       — Учиха-сан… — слышится позади.       — Шампанское? — обращаются к Сакуре.       — Спасибо, — она кивает, берет в руки стакан, передумывая просить принести обыкновенную воду и думает, что если просто так будет с ним стоять к ней больше не будут приставать официанты.       Зал рябит ярким светом и обилием личностей, в некоторых из них Сакура узнаёт людей из книжки Конан, но, сколько не старается, не может вспомнить ни одного имени. А когда снова оборачивается назад, намереваясь хотя бы встать рядом с Учиха, Мадары там уже нет.       «Отлично», — скептически режет сознание. Сакура осматривается по сторонам в поисках знакомой гривы волос, но сколько ни ищет не может его найти.       Она потерялась.       Мадара многого не просил, а только посоветовал ей держаться с ним рядом, потому что он её присутствие контролировать не будет, дел много, и эта ответственность легла на плечи Харуно: попросту обыкновенная забота о том, чтобы постоянно ступать следом, не более. Простой, обыкновенный совет, с выполнением которого Сакура так быстро не справилась. И как после такого не чувствовать себя в этом обществе, где каждый его член способен выполнить даже самые отягощающие душу приказы, лишней?       Сакура сердится сама на себя, почти расплескивает шампанское на пол и думает о том, что морг в разы лучше. Мёртвые неприхотливы и их за все семь месяцев работы там было в триллионы раз меньше, чем гостей здесь. И ей теперь торчать за эту глупость посередине зала мёртвым стволом дерева и щуриться от света в надежде, что с Мадарой они пересекутся совсем скоро.       Всё вокруг расплывается, в следующую секунду режет детализацией. Сакуре кажется, что с ней кто-то постоянно пытается заговорить, но она не слышит, что отвечает или попросту не помнит этого, как и того, сколько проходит времени с тех пор, как она начинает рассматривать платья присутствующих редких женщин.       — Вы кого-то потеряли? — Харуно моргает, пересекаясь взглядом с какой-то женщиной.       — Вы мне?       — Конечно, — она усмехается, отпивая из бокала белоснежный напиток. — Эгг-ног*, — объясняет она, замечая внимание Сакуры. — Будете?       — Нет, спасибо, — Харуно коротко улыбается.       — Это вы — Харуно Сакура, так? — спрашивает женщина. Сакура хмурится, заторможенно кивая.       — Да.       — Так вы кого-то потеряли?       — Нет.       — Вы же пришли с Мадарой, — женщина взбалтывает напиток в стакане, легкими движениями Эгг-ног огибает стенки сосуда.       — Это плохо?       — Нет, что вы, — женщина усмехается, прикладывая руку ко рту. — Просто знаете, — она мажет по Сакуре ядовитым взглядом травяных глаз, — разные истории ходят. О Мадаре. Вы о них знаете? — как ни в чём не бывало, спрашивает она.       И Сакура тут же понимает — вот он, её шанс. Эта женщина, путь и непонятно почему приставшая к ней, выглядит так, будто бы она действительно может рассказать что-нибудь дельное о том, о ком Харуно до сих пор не знает ровным счётом ничего. Мадара, несмотря на всё то долгое время, что они знают друг друга (а Сакура уже может так выражаться, с момента их знакомства уже скоро год стукнет), всё равно не собирается отказываться от своей преданности к семейным традициям — быть скрытным, чёрствым и никому, кроме самых-самых, не открываться даже на скупую улыбку. Это огорчает, выводит из себя, сбивает с ног, является неправильным, бессердечным по отношению к ней, а тут — человек, который может рассказать Сакуре пусть даже и слухи. Слухи, даже если и преувеличены, но хоть что-то общее с правдой имеют. Сакура убеждена в этом.       Но она знает Саске. Всю его наверняка тяжёлую жизнь и бесконечные ошибки. Когда-то давно видела Итачи, который, несмотря на свою теплую сквозную улыбку на самом деле жутко устал. И может представить, насколько тяжёлой приходится ноша Мадары, если он и вся остальная семья Учиха находятся в разных категориях в книжке у Конан.       Образ женщины с эгг-ногом растворяется и безвозвратно исчезает, словно увертюра, которая так и не успела открыться.       — Мой вам совет, — Сакура не помнит эту женщину из рассказов Конан и может только догадываться, кем она является и какой статус имеет, но с каждой новой секундой Харуно становится на это откровенно плевать, — не создавайте слухи и не верьте чужим, особенно, если разговоры идут о том человеке, о ком никто ничего не знает и никогда не узнает.       Где-то на фоне начинает играть рождественская песня, где женщины на высоких тонах выпискивают слова, сбивая Сакуру с мыслей, из-за чего она поджимает губы ещё сильнее и чувствует, как собственный кадык предательски дрожит, то и дело желая сорваться на громкий тон. Он трещит внутри, щекочет глотку, надрывается, заставляя Харуно страдать от нехватки воздуха, рот открывается сам собой и Сакура не выдерживает.       Она говорит и говорит, жестью гравирует слова и буквы, что звоном стеклянной люстры долетают да женщины.       — Я скажу: я буду его защищать, хотя нет — ему это не нужно, потому что он сам…       Предложения, несмотря на всю чёткость произношения, выдают туман в мыслях: Харуно несколько путается и даже начинает начала. Уязвлённая до глубины души, она видит, как с её каждым новым словом возможность узнать хоть что-то ещё об этом человеке отдаляется всё дальше и дальше, и даже протянутым рукам её уже более не поймать.       — Почему вы считаете, что имеете права его судить? С чего вообще все люди решили, что имеют право его судить?       А ведь эта женщина не говорила, что слухи о Мадаре плохие. Может быть, она хотела рассказать что-то приятное; Сакура обрубает свою речь, переводит дыхание, не понимая, кажется ли ей это, или женщина правда смотрит не совсем на неё.       А откуда-то сзади раздаётся полный теплоты и знакомого хрипа смех.       — Что-то ты растерялась, Мей. Теряешь сноровку, — Сакура оборачивается, встречаясь с весёлым прищуром глаз. Мадара легко усмехается ещё несколько раз, хоть и обращаясь к той женщине, но не сводя глаз с полностью растерявшейся Сакуры, которая из-за этого странного платья ещё больше походит на какого-то зверька из сладкой страны.       — Где же ты их всех находишь — таких преданных? — спрашивает Мей, разглядывая Харуно. Сакура оборачивается на Теруми, замечая, что зелёные глаза уже не сквозят ядом, а наоборот — потеплели.       Так это — проверка?       И как она только повелась на такой простой трюк?       — Ты потерялась, — слышится глухое совсем рядом. Сакура снова переводит взгляд на Мадару, чувствуя вместе со всем своим бесконечным смущением (она как бы всё-таки первая наехала на Мей) ужасающе тёплую и тугую волну облегчения. Она хочет спросить, где он был и почему исчез так внезапно, слышал ли он, что она только что говорила или нет, и что было бы лучше, чтобы он не слышал, но вместо этого только выдавливает:       — Я случайно, — Учиха только кивает.       — Она — очень хорошая девочка, — решает вставить своё Мей. — Тебя, поди, так пылко защищает только Изуна-сан.       Сакура вскидывает брови, встречаясь взглядом с Теруми и мысленно умоляя Мей, чтобы она молчала. Мей внимательно прищуривается, смотрит не отрываясь секунду, а потом будто бы всё понимает и спешит сменить тему:       — Вы нашли Обито-сана?       — Он сейчас с Хатаке и Кисаме, — Мадара встаёт рядом с Харуно по левую сторону. — Я думал подняться с Сакурой в гостиную к остальным, пока сюда не нагрянуло ещё больше этих веселящихся крыс, — на высказывание Учиха Сакура просто хмыкает, уже привыкшая к тому, что разговор у Мадары с остальными всегда простой.       Остальной разговор она, сколько не пытаясь вникать, слушает вполуха, потому что мысли, что терзают сознание, довольно далеки от настоящего.       Сейчас, когда с ней рядом снова присутствует Мадара, Сакуре будто бы становится в разы легче дышать, кости уже не ломаются под тяжестью неподвижно вытянутого положения, плечи не прогибаются под чувством обособленности от общей массы. Лёгкие, до этого будто бы сдавливаемые шипами, снова могут впитывать в себя кислород и продолжать жизнедеятельность.       И от всех этих ощущений к горлу подступают слёзы.       — Сакура, — Харуно поднимает взгляд, случайно утыкаясь Мадаре куда-то в плечо, словно слепой котёнок.       — Прости.       — Ты сегодня рассеяна, — Учиха скользит по ней внимательным взглядом, сдвигая брови.       — Прости.       — Не извиняйся. Нам пора идти.       — Да, — Сакура делает шаг вперёд за Мей, которая уже идёт по направлению к лестнице, когда её внезапно останавливают.       — Не спеши, — Мадара мягко, но настойчиво притягивает Сакуру обратно к себе, оставляя свою правую руку покоиться на чужой талии. — Иди спокойно, — он делает шаг, так же аккуратно толкает Сакуру вперёд, задавая ритм шагов — чтобы Харуно лишний раз не была слишком суетлива. Чужая рука покоится теперь уже на спине, большой палец невзначай скользит по позвонкам.       — Ты прошла тест Мей, а значит — пройдёшь и остальные. Первый шаг — самый трудный, — Мадара склоняется к уху и говорит тихо, чтобы его слова слышала только Сакура. — Если захочешь воды или выйти подышать свежим воздухом — говори, поняла?       Сакура только судорожно кивает, чем вызывает усмешку.       Они поднимаются наверх, где Учиха без особого энтузиазма представляет Сакуру другим членам Семьи, что значит — дороги назад уже попросту не существует, но Сакуру это уже совсем не волнует. Остаток вечера она проводит, слушая чужие разговоры и лишь изредка вставляя собственные, пускай и не ёмкие, но очень точечные замечания. С Мадарой они больше не разминаются, он попросту не допускает этого, и они весь приём проводят вместе, из-за чего Харуно порой удаётся услышать, как он думает вслух: что-то бормочет себе под нос насчёт её платья.       — В следующий раз, — Учиха делится своей мыслью только когда Сакура переступает порог собственной квартиры. Она оборачивается, — платье выбирать буду я, — заключает он вместо слов «Доброй ночи».       И не позволяет себе зайти в собственную квартиру, пока Харуно не закрывает дверь с той стороны в свою.       Сакура сбрасывает туфли, вместе с ними рассыпаясь ещё в коридоре, не понимает, насколько ужасной Конан надо быть, чтобы подобрать ей такое — то, что совсем не нравится Учиха, и успокаивает себя мыслями о том, что это — всего лишь платье, а не она сама такая некрасивая. Она падает на бесконечно широкую постель. Платье так и остаётся на ней, макияж смазывается, а спина всё ещё неустанно горит из-за чужих прикосновений.       В голове постоянно крутится: «Это нечестно», но Харуно не понимает, к чему эти слова адресованы. Она решает отпустить все тяжелые мысли и проваливается в небытие.       Сакуре снится голос Мадары.