Кровь и ночь. История Линто

Тоска по дому — это не всегда то смутное, ностальгическое и даже прекрасное чувство, каким мы его себе привыкли представлять. Оно может быть острым, как нож, и превращаться в болезнь не в переносном, а в прямом смысле. Оно может изменить взгляды человека на жизнь. Лица на улице становятся для него не безразличными, а отталкивающими и даже злорадными. Тоска по дому — это настоящая болезнь, боль вырванного с корнем растения.

Стивен Кинг. "Метод дыхания"

      Наша деревня в центре тоарзараниз* Кватар с давних времён жила в страхе. Я родился в студёную зимнюю ночь, и оказался четвёртым сыном, а назвали меня Линто, что означает медведь – чтобы я вырос сильным и крепким, ведь я появился на свет слабым и тощим и даже плакал с трудом. Меня прятали на печи, в тёмном углу, и, когда я начал понимать и мыслить, то подслушал вот что: мать рассказывала бабушке, что очень хотела удавить меня, чтобы не видеть, как я умру от голода или болезни, чтобы я вовсе не рождался на свет. После меня у родителей не рождалось детей. Я помню лето, когда погиб мой старший брат Дартан, утонув в болоте, и многие баяли, что это хороший конец для такого бунтаря и упрямца, каким он был. Его не раз секли по приказу ваартана** Лир’ман’тавара, которому мы все принадлежали. А когда твой хозяин винаийр – это страшно, очень страшно. Я навсегда запомнил день, когда впервые увидел его.       Ничего не предвещало беды: стоял погожий осенний денёк и солнце лениво плыло по выцветающему небу, а я, пятилетний мальчик, гонялся за гонимыми ветром листьями. И тут мать позвала меня. Когда я подбежал к ней, то увидел, что её лицо белее муки, а губы дрожат.       - Быстрее, - сказала она. – Нельзя опаздывать.       И мы не пошли – побежали.       Ваартан Лир’ман’тавар восседал на огромном рыжем жеребце и нетерпеливо барабанил пальцами по луке седла. Тогда я еще не знал, кто передо мной и разглядывал его без страха. Я не видел ничего страшного в этом статном и широкоплечем мужчине. Меня восхитили его волосы: длинные, заплетённые в косы и увитые лентами, тёмно-медовые. За его спиной я заметил ещё четырёх винаийр, и у каждого висел при бедре длинный меч. А вот хозяин наш был безоружен.       - Покажите мне всех детей, рождённых в этом году, - приказал он, и его слова падали комьями сырой земли.       И тогда моя мать вскрикнула, отец сжал кулаки, а народ застонал, заплакал.       Ваартан сдвинул густые брови, вперёд рванул один из его воинов – я только через время осознал, что это была женщина. Порой их нелегко отличить – все высокие, крепкие, красивые, с длинными волосами, владеющие оружием. У винаийр правили женщины, даже ваартан Лир’ман’тавар был всего-то наместником. Это не мы, человеческие мужчины, у которых женщины могут считаться за говорящую скотину; да что говорить, даже в нашей деревне такие жили, и жёнам их приходилось несладко.       - Сами. – Отрывисто бросил ваартан. – Хуже будет.       Тогда я не понимал, не до того было, что взять с мальца, гоняющего листву? Кто отдаст дитя на смерть?.. Поэтому и голосили женщины, а мужчины стонали и скрипели зубами. И тогда ваартан послал вперёд свою свиту…       Я испугался криков и плача и схватился за материнскую юбку, а мама обняла меня и прижала к себе столь крепко, что я стал задыхаться. Она плакала и дрожала, а отец стоял над нами. Я не понимал тогда и того, в каком отчаянии был так же и он, понимавший, что случись страшное, и он не сумеет защитить нас. И я не могу ничего, даже теперь, когда из парнишки стал мужчиной, а потом старцем. Но я дал себе зарок: не жениться и не заводить детей, даже в кровать не идти с женщиной лишний раз!       А произошло вот что.       Воины подчиняются своему ваартану без колебаний. В спокойное время они ещё могут поспорить с ним, но ни в коем разе, когда на задании или в бою, и смерть ждёт рискнувшего сомневаться в приказах. И каким бы ни был жестоким приказ, он будет выполнен. Воины Лир’ман’тавара вырвали младенцев из рук матерей, вытащили из домов и принесли ему, а он стал решать их судьбу.       - Хватит терпеть выродков, - сказал ваартан, не обращая внимания на людские вопли. – Нам не нужны слабые рабы. Вы должны быть рады, копошащиеся черви, мы улучшаем вашу породу.       Из семи младенцев двое были признаны негодными, и воины сразу же убили их, а трупы бросили в мешок, припасённый именно для такого случая. Остальных отдали родителям, вернее, швырнули в руки. И до утра в нашей деревне не смолкали крики и плач, а через несколько дней одна женщина, мать убитого младенца, покончила с собой, а её муж повредился рассудком. И последнее обернулось ещё большей бедой. Он захотел отомстить: не слушая никого, взял топор и пошёл искать ваартана Лир’ман’тавара и его воинов, громко крича и сыпя угрозами. На его беду, он настиг одного из спутников ваартана и напал на него. Шутка ли, обезумевший пеший деревенщина решил убить воина-винаийр с мечом! Но тот не стал убивать мятежника, а скрутил, и, видимо, доставил к Лир’ман’тавару, и тот снова наведался в деревню.       Я не сразу признал в копошащемся на земле когда-то сильном мужчине Иррана (так звали его). Он мычал, и вокруг рта видна была запёкшаяся кровь. Позже я узнал, что ему вырвали язык. Лир’ман’тавар обвёл нас таким взглядом, что я чуть ли не заревел. К счастью, мама успела закрыть мне рот. И глаза, когда к Иррану, поигрывая ножом, подошёл воин. Но кто бы зажал мне уши? И я слышал крики немого человека, которого… с которым… даже теперь я не хочу знать, что сделали с Ирраном. Когда же он затих, все прочие тоже умолкли. И в полнейшей тишине прозвучал голос ваартана:       - Вытесать кол и нанизать на него эту падаль. И вкопать в середине деревни, чтобы все эти твари видели, к чему приводят мятежи.       Так и сделали.       Родители строго настрого запретили мне выходить на деревенскую площадь, чтобы я не увидел труп. Но он испускал зловоние, и от него меня уже не могли защитить. И каждое утро для нас начиналось с карканья ворон, клюющих тело. Когда же мне снова позволили гулять где вздумается, я первым делом побежал на площадь и увидел скелет в ошмётках истлевшей одежды. Старшие мальчишки по большому секрету рассказали мне, что у останков раздроблены кисти и ступни, и в черепе зияет дыра, но мне хватило одного взгляда на скелет, чтобы понять, что не стоит разглядывать его пристальней. Ирран был весёлым парнем, никогда не гонявшим мелкоту, и мы, дети, обожали его. Он угощал нас жареными семечками и рассказывал интересные истории, много смеялся и шутил. То, что он мог испытывать радость в самые тёмные дни, вдохновляло меня. Если я сейчас закрою глаза, то смогу воссоздать в памяти облик Иррана: улыбчивое бородатое лицо, натруженные руки, широкие ладони, крепкое тело. Он без памяти любил свою жену, а она в ответ родила ему крепенького сынишку, а затем… слабую, заморённую ещё в утробе дочь, что и привело к беде. Ирран любил жену и тогда, когда её не стало, и тогда любил, когда рассудок его покинул. За неё и дочь он хотел отомстить, но не смог. В тот роковой год ему исполнилось всего двадцать три зимы.       Почему именно Ирран? Я любил слушать его истории...       Полно! Не я в тот день лишился жены и дочери. Не мне вырезали язык. Не меня насадили на кол, чтобы знающие меня много лет, видели моё искалеченное, изломанное тело, наблюдали, как клюют его вороны. Не я кричал тогда, захлёбываясь кровью. Никому бы не слышать, раз существует такая мука, чтобы голосил лишённый языка…       Что же касается меня…

***

      Мне было четырнадцать, когда в округе заговорили о странных существах, проникнувших в наш мир. Я, допущенный в святая святых, в кабак, развесив уши, собирал слухи и сплетни. Тогда я думал, что деревенские бают абы что, лишь бы наливали побольше и изображали изумление. Никто всерьёз не верил в сказки, ни в страшные, ни в весёлые, и не мудрено.       Вечер. На небе загорались звёзды. Я сидел с отцом. Он пил пиво, а я лениво ковырялся в тарелке с овощами: терпеть не мог заумную капусту в виде клочков бараньей шерсти, и вот, вынимал её и клал на краешек. К отцу подсел его приятель, рябой и рыжий Мизар, которого я терпеть не мог за глупые шутки и за то, что он имел обыкновение называть меня маленьким мишкой. И сказал такое, отчего я бросил ковырять остывшие овощи:       - Представляешь, говорят, тоарзаран Мир’аур покончила с собой.       - Что? – отец отставил пиво.       - Да ну на …, - выругался я, за что отец отвесил мне подзатыльник.       - У неё же некто сына младшего похитил, - продолжал Мизар.       Винаийр любили своих детей. И убивали наших, стоило им рождаться не такими, какими нужно.       - Пф, она же баба такая, что палец в рот не клади, - возразил отец. – Да она бы нашла похитителей и самолично бы им кишки вокруг шей обмотала.       Мизар покачал головой.       - Помнишь слухи о… В общем, рассказывают, что её сына похитили именно эти существа. И что сделали с ним такое, - Мизар закатил глаза. – Он выжил, но… В общем, теперь он нечто иное, не винаийр.       - Бред какой-то… - пробормотал отец.       Я почувствовал, что больше никогда не притронусь к овощам. Отцовский приятель своими намёками испортил мне настроение, и в жарком кабаке мне стало холодно и неуютно. Мучительно захотелось выйти на свежий воздух. Но леденящий страх поселился в моём животе. Мне казалось, что если я выйду на улицу, то тут же умру. Даже не так: меня убьют. И ни одна сила на свете не поможет.       В голове и ушах звенело, а Мизар всё рассказывал и рассказывал:       - Послушай, может то и слухи… Но сам подумай, кто бы стал придумывать такое? Я не помню, как называются те существа, кажется, как-то на букву а. Мне говорили, что они спустились с неба. Другие говорили, что они прошли сквозь странный серебристый диск. Но все сходятся в одном: их было много, очень много. А вели их двое: беловолосый мужчина и рыжая баба.       Я с тоской осознал, что хочу по нужде.       - У ваарты*** Мир’аур три сына, - заметил отец. – Неужто оставшиеся двое не отправились выручать брата?       Мизар стукнул кулаком по колену.       - Старший его выручать отправился. И вернулся, вроде как.       - Ну и?       По лицу отца я не мог понять, верит ли он в рассказ приятеля или же нет. В конце концов Мизар обиделся.       - Коль мне не веришь, иди к этим самым и своими глазами смотри.       Отец хмыкнул.       - А что тебе верить, раз ты по чужим словам рассказываешь?       Мизар вздохнул.       - Ладно, бывай.       Я с облегчением проводил глазами уходящего. Может, отец с сомнением отнесся к рассказу друга, но я почему-то поверил безоговорочно. Не из-за слов Мизара, а из-за своих ощущений. Страшно и странно ощущать себя запертым в собственном теле, когда мозгу мало места в черепе, а изнутри рвётся нечто. спрятаться, спастись.       Отец заметил, что на мне лица нет и обнял меня за плечи, крепко их сжал:       - Не всему верь.       - Но ведь ваарта Мир’аур правда мертва?       Отец пожал плечами.       - В это ещё можно поверить.       - И кто теперь будет нами управлять? Ну, всей страной?       Отец поднялся и потянул меня за собой.       - Пройдёмся…       И мы вышли из тёплого, натопленного кабака в прохладу.       - У ваарты три сына, дочерей нет. Должно быть, новым правителем станет Мир’та’саан.       Этим именем матери пугали детей. Я и сам боялся, когда был мальцом. И немудрено!.. Мир’та’саан славился как отважный и умелый воин, с которым мало кто мог совладать в бою. А ещё как самая сволочная сволочь из существующих. Рассказывали, что перед ним даже Лир’ман’тавар окажется добрым, понимающим и милосердным. Мир’та’саан лицом, телом и нравом вышел в своего отца, но жестокости в нём оказалось поболе. Нам, людям, тем более деревенским, не понять винаийр, гордых, презирающих слабость и смерть, веками воспитывающих в дочерях и сыновьях свирепость волков и медведей. Любимая забава у винаийр была такая: берутся сильные человеческие мужчины, раздеваются догола и каждому даётся короткий кинжал; выпускают их в лесу и дают уйти как можно дальше… а потом пускают по следу воинов в полном боевом облачении и с мечами. Нетрудно догадаться, в чём суть «игры». Мир’та’саан в юности участвовал в подобных охотах, умывался кровью до самых глаз. Потом перестал, но не потому, что раскаялся. Не для него, величайшего воина, забавы, где жертвы не могут толком защищать себя. Говорили, что числа нет трупам, оставляемым им после себя, а на нём самом хорошо если два шрама найдутся, и не потому, что он трус и во время боя прячется за спинами своих дружинников.       Мир’та’саан станет править нами! Страшнее и выдумать нельзя!       Эта мысль на некоторое выбила из моей головы существ-пришельцев с названием на букву а. И зря. Хрен не слаще редьки, так что настроение моё не улучшилось. И, заглядывая вперёд: как оказалось, между старшим сыном покойной ваарты и этими существами есть связь.       Я любил мать без памяти, а больше всего – её небольшие тёплые ладони, пахнущие печевом, молоком и яблоками. Спокойные и чистые как родники глаза и начавшие седеть волосы, цветом схожие со скорлупой лесного ореха – вот какова была моя мать. А ещё у неё был тихий голос. Она никогда не кричала на меня, и её голос казался мне и пением ручья, и соловьиными трелями, и, я думал, что если бы звёзды пели, они бы пели голосом моей матери. Как она пела, качая мою колыбель, или когда я жестоко болел, простудившись. Я помнил её слова о том, что лучше бы мне не рождаться, но понимал, почему мать говорила так. Из-за моей болезненности. Из-за ваартана Лир’ман’тавара и тоарзаран, издававшей указы убивать слабых человеческих детей.       Бабушка скончалась на семидесятой зиме. Произошло это осенью: заболела, слегла и не встала. Это была мать моего отца. Дедушку и вовсе не знал, его задолго до моего рождения задрал медведь. А с бабушкой по матери вышла пренеприятнейшая история: она приглянулась отцу ваартана и он сделал её своей наложницей, вырвав из объятий мужа в первую их брачную ночь. Но родилась моя мать, и странно – прежний ваартан вернул малышку отцу. Мы же игрушки в руках винаийр. Хотят карают, хотят милуют. А злые языки трепали, что бабушка моя не от дедушки, а от винаийр, ведь её познал сперва первый, а потом силой взял второй.       После смерти прежнего ваартана вторую бабушку увезли куда-то.       Меня удивляло отношение винаийр к женщинам: если винаийр, то сие богиня во плоти, если человек, то презренная самка. Красивейших из людских женщин знатные винаийр берут себе в наложницы. Этим везёт, ведь они носят драгоценности и едят досыта, и их редко бьют, чтобы не портить товарный вид. Одевают, опять же, не в обноски. Но горе взятым в бою! Обычно их тут же делят между собой. Я встречал за свою жизнь таких, которые помнили, как их насиловали десять, а то и больше мужчин-винаийр.       Но хватит об этом… В тот вечер я сидел подле матери, которая пряла, и смотрел, как из-под чутких пальцев выходит нить. Жутко сыну думать о подобном, но я радовался, что моя мама знала только отцовские прикосновения и поцелуи, что её, рыдающую, не брал силой какой-нибудь винаийр. В тот вечер и родилась в моей голове мысль никогда не становиться отцом: родятся дочери, и что тогда?.. И слава небесам, что я родился мужчиной.       Но что в пять лет, что в четырнадцать я мало знал о мире!       Мать окончила дневной урок и устало вздохнула, откладывая веретено.       Отец почесал за ухом котёнка, которого мы взяли две луны назад, мышей ловить. Котёнок зевнул и свернулся калачиком, всем видом показывая, что люди ему до свечки. Да и мыши, мы так подозревали, тоже. Я посмотрел на пушистого и почувствовал зависть.       Отрада для мужчины – заглянуть в кабак. Мать понимала это и не ругалась на отца, даже если тот приползал на бровях. Но сейчас отец был трезв. Он, так же как и мы все, беспокоился о старшем, Витаре, отправившимся работать в город. Ваартан Лир’ман’тавар самолично вручил ему дозволяющую грамоту. Этот мой брат, в отличие от дерзкого Дартана, отличался послушанием и здравомыслием.       Как всегда, первой озвучила общую мысль мама:       - Ох, где же наш Витар?       - Делом занят, - отрезал отец. – Не начинай.       Отец любил нас и маму, но слишком хорошо знал, как легко можно потерять дорогих сердцу, и не давал себе спуску, давил ростки тепла в груди. Но разве легко вот так жить?.. Я вспомнил его мимолётное объятие в кабаке…       - Пусть привезёт хорошие новости. И узнает, правда ли, что умерла тоарзаран.       Мама не удивилась. Я был уверен, что какая-нибудь соседка уже поведала ей об этом.       - Неужели на трон взойдёт Мир’та’саан?       Я застонал.       - Сынок?       Когда всё кончится? Пусть Мир’аур мертва, но старший сын круче её нравом, и на его руках столько людской крови, что уже не смыть ничем. Мне было всего четырнадцать, но я понимал, какая ужасная нас ждёт жизнь при новом правителе.       В дверь постучались.       Отец взял в сенях топор и пошёл спрашивать, кто там.       - Это я, Мизар.       Отец открыл.       Его друг стоял без рубашки и босиком. Я мимолётно скривился, посмотрев на его обширное пузо. Ну не дело мужчине отращивать жир. Но пузо пузом, а вот зачем Мизар пришёл почти ночью – вопрос.       И Мизар не стал дожидаться, пока его зададут:       - Ваартан отъезжает. Оставляет поместье на дочь .       - Когда?!       - Завтра утром.       Отец втащил Мизара в дом.       - Кто его укусил?       Мать засуетилась, готовя лёгкий ужин для гостя. Но я сомневался, глядя в взволнованное лицо отцовского приятеля, что он еда придётся впрок.       - Ты мне не верил, Изур. Зря!.. Я подслушал разговор воинов ваартана. Они говорят о каких-то астейнр. Слово на букву а! И воины говорили о них как о разумных существах. Это те пришельцы, я уверен. Я…       - Успокойся, - отец сунул гостю в зубы край глиняной кружки, в которой плескался разбавленный водой мёд.       - Ещё что слышал? – навострилась мама.       На полатях завозился второй мой брат.       - Я ушёл… Побоялся, что винаийр меня словят.       - Ну дела-а…       Мне снилось, что наш дом горит. Я бежал от невидимого в темноте всадника, слышал хрип коня и кровожадные вопли воина-винаийр, готового отнять мою жизнь. Я споткнулся обо что-то и свалился. Облака раздвинулись, и между ними пролился лунный свет. Он осветил лицо лежащего подо мной трупа, и я заорал от ужаса и боли, узнав Витара.       - Брат!       Винаийр спешился и пошёл ко мне. Я попытался встать, но понял, что вывихнул лодыжку.       - Нет! Не надо! Не трогай его!       - Мама, нет!       Мать бежала ко мне, простоволосая, босая, нелепо размахивая руками. Воин отвернулся от меня, пошёл к ней. Я, откуда только силы взялись, пополз к нему, обхватил его ногу и попытался повалить на землю. Он зарычал и замахнулся мечом. Мама отчаянно вскрикнула. Поздно! Боль рванула тело, будто меня бросили в огонь. Из разверзнутых мышц рванул фонтан крови. Я ранен, я умираю, я…       - Ма-ма…       Как же трудно умереть во сне!.. Я истекал кровью, но жил. Мне всего четырнадцать. Почему? За что?       И я проснулся. Надо мною стояло нечто. Я увидел налитые кровью глаза, окутанный чёрным туманом стан и белоснежные волосы, шевелящиеся словно змеи. Я есть а’стейн. Ты хотел знать, кто мы такие? Теперь знаешь. Я завизжал как девчонка.       И проснулся по-настоящему.       Рядом с моей скамьёй стоял брат. Нет, не Витар, стремительно вернувшийся из поездки, а Лазут. Слез с полатей, гад… Я вздохнул с облегчением.       Средний мой брат не отличался ни красотой, ни умом, и был слегка трусоват, но я обожал его за то, что подобно покойному Иррану, он знал много чудесных историй. Откуда только брал их?       - Чего тебе?..       - Мне приснился плохой сон.       Я похлопал по скамье, приглашая Лазута сесть рядом.       - Тебе шестнадцать зим!.. Поздно за утешением лезть. Тем более к младшему брату.       - Я слышал, как ты стонал.       - Тоже дурное снилось… - неохотно признал я.       Брат оживился.       - Что именно?       - Что меня убили. Вернее, ранили, но от такой раны я бы умер.       - Кто ранил?       Я потряс головой.       - Какой-то винаийр. Кто нас чаще всего убивает?..       Лазут подпёр кулаком подбородок.       - Ну ты же жив. А мне снился странный человек. Или винаийр… Или… Я не знаю, кто.       Тут уж пришёл мой черёд оживиться.       - Каким он был?       Лазут поморщился.       - Я не помню его лица. Помню белые волосы. И вообще, кажется, это женщина была.       Для нашей семьи ужасное началось с этих снов.