Кровь и ночь. История Линто

      Конечно же, я не собирался рассказывать Иирте о произошедшем между мной и хозяйкой, но весь следующий день я ходил мрачный, не в силах ничего поделать с подавленностью, и Иирта, конечно, заметила, что я не в себе. Она подступила ко мне с расспросами, но я не мог выдавить из себя ни слова. Иирта не обиделась, не рассердилась, но отошла от меня, крайне озадаченная.       Когда солнце наполовину скрылось за горизонтом, я снова пошёл к рыси.       Она спала, но, почуяв меня, проснулась. Её странные глаза, слишком умные для зверя, сверкнули золотисто-зелёным.       — Ты была права… — зашептал я, стараясь не думать, как выгляжу со стороны. — Про любовь, несущую… неприятности.       Рысь встала и подошла ко мне. Потёрлась спиной о доски, оставив на них клочья рыжеватой шерсти, зевнула.       «Вот видишь» — в моей голове раздался безликий голос, и я поморщился, потому что заломило в висках и затылке, — «я оказалась права».       — И что теперь? Что теперь? Она обещала отомстить.       «Бежать».       — Куда?!       «Не поддавайся страху, пожалуйста. Я слышу его в твоём голосе. Я обоняю его. И мне не приятно».       Стало совсем темно, и я видел только пылающие глаза рыси, направленные на меня. И умные, и печальные, и недовольные. Взгляд мой затуманился, и не слезами, а будто я смотрел сквозь густой туман, неведомо откуда наплывший.       — Я боюсь не только за себя.       Мой голос потонул в тумане. Моё тело сковал туман.       На сей раз голос, звучащий в моей голове, принадлежал женщине. Несомненно. И был он столь сладок, что заныло в груди, а во рту пересохло. Мне захотелось сломать клетку, ворваться внутрь, и чтобы вместо животного мои пальцы коснулись обнажённого женского тела: белого, нежного, пахнущего молоком и лесными травами. И, будто прочитав мои мысли, женщина рассмеялась. Ноги ослабели, и я сел около клетки.       Отсмеявшись, женщина произнесла с долей раскаяния:       «Прости. Мне нет причин соблазнять тебя. Разве что… развлечься. Но сейчас не до того. И я не могу присовокупить к своим промашкам ещё одну».       — Я хочу бежать. И забрать с собой тех, кто мне дорог. Но я хочу знать две вещи. Первая: как выглядит это место. Второе: как в него попасть.       «О» — в женском голосе прорезалась печаль. «Оно прекрасно».       Меня залил солнечный свет, и я упал на колени, протягивая руки к невидимому светилу.       А когда мои глаза привыкли, я увидел зелёные холмы, прорезывающую их синюю ленту реки, и сизый бор вдоль неё.       Это солнце было юным, и оттого светило столь ярко. Почти белое, оно стояло в лазурном небе, по которому плыли лёгкие перистые облака.       Я взглянул себе под ноги, и увидел, что они по колено утопают в изумрудной траве, влажной от росы, и нежной, будто шерсть котёнка — я почувствовал это, когда наклонился и погладил её. В траве пестрели цветы: нежно-голубые, алые, жёлтые, фиолетовые…       Мне вдруг стало больно, так больно, что я заплакал, но вместе с тем так сладко, что я улыбнулся.       Я не почувствовал себя дома. Но осознал — в этом мире я спасусь.       И что важнее — спасутся и мои любимые.       «Видишь?» — снова зазвучал женский голос. — «Слышишь? Эту красоту. Эту песню юного, недавно созданного мира? Пусть, что его успели осквернить кровь, ревность, зависть и алчность. И ненависть. О, бездна ненависти… И всё же он прекрасен. Ты согласен со мной, Линто? Его не так-то просто загубить. Посмотри — и она здесь».       Я поднял голову и увидел Иирту. Она шла ко мне, в белом платье, с венком на распущенных светло-рыжих кудрях, и улыбалась, протягивая руки.       Невидимая женщина говорила о бездне ненависти. Но я никакой ненависти не знал — мной правила любовь.       Я мог бы поцеловать каждую веснушку на хрупких, светлых плечах Иирты. Впиться в губы, мягкие, как трава под моими ногами.       — Линто! — окликнули меня, и я резко обернулся.       Потому меня позвала мать.       Я ощутил в сердце дрожащую слабость. Мама… Мамочка…       Мне снова было пять лет. Мама протягивала мне крупную землянику.       Я вернулся в настоящее и ощутил, что моё лицо мокро от слёз.       «Вот что тебя ждёт. Если не испугаешься. И если никто не помешает нашим планам».       Вильнув коротким пушистым хвостом, рысь отошла в угол клетки и слилась с тьмой.

***

      Утром следующего дня запыхавшийся гонец вручил Рин’даан’хору письмо от каатзарана…       Рин’даан’хор ворвался в мою комнатку сам не свой.       — Он требует, чтобы я вернулся. Говорит, что мать страдает… Да когда… Когда в последний раз он беспокоился о ней!       Я соскочил с кровати и принялся его успокаивать.       — Тебя разве могут заставить силой вернуться? Или хотя бы написать ответ?       Рин’даан’хор стиснул кулаки.       — Если он прикажет — конечно же, да! И немало есть тех, кто с радостью подчиниться приказу. Я же не хочу.       Я пробормотал:       — У вас же слово матери значит больше… Не она же прислала письмо.       Рин’даан’хор с размаху сел на мою кровать.       — Моя мать — всего лишь жена правителя! Она никто… — тут голос его дрогнул.       — Зато в Эритцане не будет Лиз’аиры. Не придётся с ней сталкиваться.       — Но и отца я больше видеть не могу…       Я выругался про себя. Кого я сейчас собрался защищать? Но друг был бледен от ярости и досады, его трясло.       — Но он не бросил твою мать, хотя и мог. Она по-прежнему под его защитой. Он пришёл за ней, узнав, что Сан…       Лицо Рин’даан’хора перекосила ненависть.       — А вот имя этого гада я слышать не желаю!       Перед разъярённым Рин’даан’хором я почувствовал себя неуютно. В его голосе звенел металл, и для меня снова стало иметь значение, кто он и чья в нём течёт кровь. Горечь заполнила рот, стиснула губы…       Неужели мне вечно носить это в себе? Неужели между нами снова и снова будет вырастать стена?       Однако Рин’даан’хор поманил меня к себе, и когда я сел рядом с ним, обнял меня за плечи.       — Я не желаю покидать это место. С Лиз’аирой я с лёгкостью могу не пересекаться. Вы же — ты и Иирта, мои друзья. Может, я не великий разумник, но вижу, что ты всё ещё дичишься меня. И немудрено. Я понимаю, почему. И не… виню тебя. Это я чувствую себя виноватым перед тобой. И перед всеми людьми. Я рос — сын каатвана, из фандаа вирназин, и думал о себе лучше, чем есть на деле. Даже несмотря на то, что у меня была старшая сестра, которая унаследовала бы трон тоарзаранихз Кватар после нашего отца. Меня учили, что люди при виде нас должны кланяться и опускать взгляды. Что мы — высшие существа, а они — рабы по сути своей…       Я ощутил его дрожь.       Вздохнув, Рин’даан’хор продолжил:       — Должно быть, стыдно говорить такое, но я всегда не слишком-то любил отца. А после того, как он поступил с моей матерью… Всё моё нутро корчится и вопит, что это неправильно. Что я должен чтить своего отца и каатзарана. И не могу. И это разрывает меня.       Он говорил, говорил и говорил — будто прорвало плотину. Я не знаю, какие воспоминания всколыхнуло письмо Мир’та’саана, но наверняка они были не из лучших. Мой друг так стискивал кулаки, что белели костяшки, вскакивал, впивался пальцами в волосы, стонал. Снова садился ко мне, брал меня за руку, и стискивал её так, что я едва удерживал крик боли.       — Я никогда не вернусь! Пусть хоть убивают. Отец писал о долге… Я же считаю, что долга мало! Он спас мать из чувства долга! Не потому, что любит её. Спас и меня из чувства долга, а не потому, что я имею значение. Я не моя старшая сестра, но даже это не главное. Я ничуть на него не похож. Я, говорят, весь в Сид’мер’тина. И знаешь, что несли порой во дворце, когда мой отец не мог слышать? А ведь моя мать недолюбливала Сид’мер’тина!       Наконец я не выдержал и прервал его:       — А как насчёт того, чтобы отправиться в такое место, где нас не достанет ни твой отец, ни даже а’стейн’р?       Рин’даан’хор изумлённо уставился на меня:       — О чём это ты говоришь? Какое ещё место?       Я хотел было открыться другу, не взирая на то, что, скорее всего, он посчитает меня сумасшедшим, как из коридора донёсся визгливый голос Патти:       — Вот до чего ты докатилась, мерзавка? Воруешь у нашей ваарты?!       Закричала девушка, и я с ужасом узнал голос Иирты.       Мы с Рин’даан’хором вскочили и бросились за дверь одновремено.       Когда мы выскочили за дверь, то увидели Иирту, извивающуюся в крепкой хватке старого слуги. Один рукав её платья был разорван, оголяя плечо, волосы растрёпаны, на подбородке расплылся синяк.       Мой разум заволок алый туман бешенства.       — Не трогай её, старая плесень! — проревел я, бросаясь на Патти и хватая его обеими руками за горло.       Заорав, старик выпустил Иирту.       — Остановитесь! — крикнул Рин’даан’хор. — Это приказ!       Я вздрогнул, узнав в его голосе голос Мир’та’саана. А заодно понял, что Патти теряет сознание. Ещё немного и я задушил бы его.       Отшвырнув старика, я кинулся к Иирте, осевшей на пол.       Её сотрясали рыдания. Она тщетно пыталась закрыть куском ткани оголённое плечо.       — Я ничего не брала! Ничего! Он клевещет на меня!       Вокруг нас стала собираться толпа.       Сквозь которую, к моему ужасу, протиснулся Интаэ.       — Что здесь происходит?       Патти вернул себе гордый вид. Он указал пальцем на Иирту:       — Вот эта дрянь украла один из браслетов ваарты, когда прибиралась в её покоях. Я заглянул туда, чтобы удостовериться, что девчонка всё делает правильно, и увидел, что потаскушка роется в шкатулках. Я, разумеется, схватил мерзавку. Сунул руку в карман и обнаружил там браслет! Из золота!       — Врёшь! — крикнула сквозь слёзы Иирта. — Это ты взял, чтобы подставить меня!       Холодея от страха, понимая, что Иирте ничто не помоджет, я всё же попытался закрыть её собой. Интаэ приказал схватить меня. И беспомощный, я смотрел, как Интаэ подходит к моей любимой, обзывает её грязным словом и бьёт по лицу.

***

      Ваарта Лиз’аира внушала Иирте безотчётный страх, поэтому девушка была несказанно рада, когда вошла в её покои и увидела, что второй жены каатзарана там нет. Иирта принялась за уборку, надеясь, что ваарта Лиз’аира отлучилась по важным делам и вернётся не скоро.       Девушка действительно трогала шкатулки и сундуки: протирала их от пыли. И так увлеклась, что не заметила прихода Патти.       — Вот ты где, голубка моя, — проворковал старик.       Иирта выронила тряпку.       Покои ваарты Лиз’аиры находились в глубине дома, потому что она любила уединение. Кричи, не кричи — едва ли кто услышит.       Тем временем Патти закрыл за собой дверь и двинулся на девушку.       — Довольно от меня прятаться. Знаешь ведь — я тебя давно хочу. А ты отираешься с этим юнцом, Линто. Эх-хе-хе… В молодости я много перепортил девок. Но и сейчас кой-что могу. Доказать?       Иирта впечаталась спиной в стену.       — Не подходи…       — Не бойся ты так, красавица. Я многое видел. Твои грудки, волосики рыженькие между ног. Пока этот мальчишка тебя приходовал, я на это любовался.       Побледнев от ярости и унижения, Иирта чуть было не плюнула старику в лицо. Остановил её страх расправы.       Патти схватил девушку за руку и потянул на себя.       — Хватит мне с тобой цацкаться!       Девушка с ужасом поняла, что сил в старом слуге было предостаточно. Он обхватил её талию потными, чуть дрожащими руками, зашарил по телу. Иирта визжала, ругала его, вырывалась — напрасно. Патти почти оторвал рукав её платья, задрал подол и попытался проникнуть в неё пальцами, как он любил сперва поступать, но Иирта так сжала бёдра, что он не смог. Тогда старик ударил девушку кулаком в лицо и выпустил.       Рыдая от унижения, Иирта сжалась в комок, осев на пол.       Трясясь от ярости, Патти зашарил по шкатулкам ваарты Лиз’аиры.       — Так-так… Какая же ты сучка. Сладкая, свежая — но сучка… Я тебя проучу… Я в стольких девках своё семя оставил — не сосчитать. А ты… Ну-ну, так-так… Смотри у меня!       Патти достал золотой браслет и, ликуя, поводил им перед лицом Иирты.       — А это у нас украла ты.       Иирта взвилась:       — Нет!       Старик схватил её за руки и потащил за собой.       Рин’даан’хор орал как никогда:       — Она не может быть воровкой! Я её знаю хорошо!       Интаэ не осмеливался грубить сыну каатзарана, но и от своего не отступался:       — Браслет ваарты оказался в её кармане.       — Его легко мог подложить Патти!       Интаэ скрестил руки на груди.       — Патти — слуга вредный, но верный. Ещё скажите, что это он обокрал жену нашего повелителя. Меня по-прежнему держали двое крепких парней.       — Спросите Линто! Патти не раз домогался Иирты! Старый ублюдок просто хочет отомстить!       — Спросить? У ещё одного раба?!       Рин’даан’хор не собирался сдаваться.       — Я приказываю прекратить это безобразие. Я сам видел, какие взгляды Патти кидал на Иирту, пока мы ехали. Мне пришлось при себе её держать.       — При всём моём уважении напоминаю, что приказывать в этом доме имеет право лишь ваарта Лиз’аира. Она женщина, супруга каатзарана, и, вдобавок, старше вас.       Рин’даан’хор стал белее мела.       — Иирта не виновата! — крикнул я, чувствуя слёзы, катящиеся по щекам.       Интаэ подошёл ко мне и ударил кулаком в живот.       — Молчать. Дождёмся ваарты и всё решим.

***

      — Ваартан Рин’даан’хор ещё скажет своё слово. Всё ещё может хорошо кончится, — успокаивала меня пожилая служанка, так же прибывшая вместе с сыном каатзарана.       Она готовила очень вкусные пирожки, и мы подружились.       Я сел на табурет и закрыл лицо ладонями.       — Тётушка Харита… Я в сомнениях. Не отступится ли Рин’даан’хор? И… мы подружились с ним, но неужто он и вправду когда-нибудь забудет, что я — раб?       Служанка погладила меня по голове.       — Я его с малолетства знаю. И вижу, как он переменился. Говорят, что он совсем не похож на своего отца. Но это не так. Они оба прямые, как клинок меча. Юный ваартан не будет юлить, отступаться от своего и действовать хитростью.       Ваарта Лиз’аира вернулась ближе к ночи и, узнав о случившимся, пришла в ярость. Конечно же, она поверила Патти, а не мне, Иирте и Рин’даан’хору. Но я не был уверен, что она поверила искренне.       Я видел её жадный, ликующий взгляд, тайком брошенный на меня.       Моя хозяйка избавлялась от соперницы.       И вот каков был её приговор: Иирту десять дней продержут в такой же клетке, в какой сидела рысь, в темноте, на хлебе, воде и жидкой мясной похлёбке, а как выйдет срок — Иирта получит десять ударов плетью. Выдержит ли моя любимая порку или нет, ваарту Лиз’аиру не волновало.       Тогда-то я её наконец возненавидел…