Кровь и ночь. История Линто

      Здесь будто не было хода времени. Солнце замерло в одной точке над горизонтом, и его едва тёплые лучи ложились на барханы. В пустыне, которую помнила Адеша, лучи испепеляли. Ты идёшь, с трудом выдёргивая из раскалённого песка ноги, обутые в обмотанные тряпицами сандалии, и перед глазами плавают круги: алые, золотистые, синие…       Здесь всё не так.       Опускаясь на колени, Адеша брала в руки прохладный песок. Песчинка к песчинке — будто бы они сплошь одинаковые.       Бывшая рабыня, которую Мир’та’саан привёз в тоарзараниз Кватар пятнадцатилетней девочкой, позабыла о плотных, непрозрачных платьях и платках, оставляющих открытыми лишь глаза. Теперь на Адеше было лёгкое платье чуть выше колен, открывающее плечи и часть груди. Дочь народа, превыше всего ценившего женскую стыдливость, окончательно порвала связь с прошлым.       И не мудрено. Здесь, в ненастоящей пустыне, под лучами ненастоящего солнца, можно забыть и самоё себя…       Бывало, Адеша лежала обнажённой на берегу ненастоящего озера, пустыми глазами смотря в тёмно-оранжевое закатное небо, а над ней кружили чёрные птицы. Рассматривать их Адеша боялась. Одна мысль об этом заставляла сердце трепетать. Птицы же смотрели на неё. Девушка чувствовала на себе их любопытные, злые взгляды. Возможно, птицы дожидались её смерти.       Если в этом месте существовала смерть…       Дни тянулись долго, как расплавленный сахар.       Но однажды всё изменилось.       Адеша видела свою хозяйку мельком, когда порой в отдалении мелькал чёрный силуэт.       Дверь открылась бесшумно. В ненастоящем мире было тихо. Очень тихо.       Альзивриатет сидела на скамейке перед зеркалом, будто прихорашивалась. На самом же деле а'стейнар держала руки на коленях. Взгляд Адеши упёрся в её прямую голую спину. В зеркале отражалось бледное лицо Альзивриатет, лишённое всякого выражения.       - Ва… Леринар?..       Не оборачиваясь, Альзивриатет поманила Адешу к себе. Бросила короткое:       - Смотри.       Гладкая поверхность зеркала помутнела, затем снова стала прозрачной, и Адеша вскрикнула от неожиданности, когда узрела убранство дворца винаийр, а именно — внутренности сэнти-хуурвир. Уже забытое страшное шевельнулось в душе. «Бежать» - было единственным стремлением Адеши.       - Не смей, - остановил девушку холодный голос хозяйки. - Нас не увидят. Зато мы будем видеть всё.       Адеша подчинилась, несмотря на то, что сердце бешено колотилось в похолодевшей груди.       - Узнаёшь?       У небольшого окошка, на груде подушек, сидела молодая женщина. Женщина куталась в тёмное покрывало.       Адеша видела лишь отблеск света на смуглой щеке и угольно-чёрных кудрях, но и этого хватило, чтобы узнать.       - Халаной…       Любимая наложница Мир’та’саана.       Наложница, которую он ни разу не взял.       Дочь мирного пустынного города, погружённого в скорбь и опалённого огнём. Адеша закрыла глаза, и за веками взвились языки пламени, замелькали укутанные в покрывало женщины и девы, бросающиеся в огонь, лишь бы не попасть в руки врагов. Адеша сама этого не видела, но понимала скорбь и страх.       Потому что она знала, как это бывает, когда ты — пленница. Адеша бы согласилась сгореть в шатре своей матери, обняв её мёртвое, залитое кровью тело. Но никто её не спросил. Её взметнули в седло, будто мешок, а позже швырнули в объятия юноши, которого она ни разу не видела. И так, без честного брака, Адеша оказалась…       - Успокойся, - голос Альзивриатет оставался холодным. - К прошлому нет возврата. Смотри. Ты не такая уж трусиха, я знаю.       Халаной встала и сбросила с плеч покрывало. На ней была короткая, до колен, юбка и повязка на груди, расшитая алым бисером. Волосы только на концах были заплетены в косичку, и их оплетала невесомая белая сетка; на сетке сверкали гранаты. Худые смуглые запястья, будто кандалы, сковывали золотые браслеты, так же с гранатами.       Халаной отвернулась от окна и побледнела, будто увидела что-то страшное. Её рот открывался и закрывался, но до Адеши не доносилось ни звука. Царевна бранила кого-то. Или… пыталась оправдываться?       На царевну упала тень.       Альзивриатет негромко хмыкнула.       - Ссорятся. Авось это отвлечёт его от главного.       - О чём вы, леринар?       - В доме твоего обидчика зреют семена раздора. О. Многие уже проросли. Но суждено прорасти ещё многим. Наша тионар ушла, но её уход ничего не изменит.       - Вы говорите загадками.       А'стейнар пожала плечами. Адеша не увидела её улыбку, но почувствовала. В доме стало темнее.       Халаной наклонилась, подобрала покрывало, быстро накинула его на плечи, и хотела было миновать нежеланного гостя, но он схватил её за плечи. Адеша увидела мужские руки и тут же поняла, чьи они.       Покрывало упало снова. Царевна забилась в железных объятиях, бессильная, маленькая, хрупкая бабочка, рождённая для роскоши, сладких сушёных фиников, приручённых зверей из царского зверинца и надёжного мужа, за спиной которого — как за десятком щитов…       - Он обещал ей… - пролепетала Адеша. - Он не опуститься до такого.       Если. Если он настолько изменился, значит, дела обстоят ещё хуже, чем ей казалось.       Не изменился.       Поцеловав Халаной, Мир’та’саан отпустил её.       Кажется, Адеша правильно прочитала по губам царевны:       - Иди к жене!       Ох, где же она сейчас, ваарта Энир'рат?       Зеркало помутилось.       Чтобы спустя мгновение показать другую сцену.       В полутёмной спальне с высоким потолком и подпирающими его резными колоннами, на огромной кровати лежала женщина в плотном, роскошном платье, тяжёлом даже на вид. Адеша знала — такие назывались «сарнан»[1]. Их имели право носить только тоарзаран, а сейчас — жена каатзарана. Но Адеша так же знала, что ваарта Энир'рат не считается царицей подле своего супруга — всего лишь родительницей его детей. Как мужья тоарзаран считались делящими ложе и отцами дочерей-наследниц, но никак не соправителями.       Но не от того была несчастна Энир'рат. Не оттого она плакала, закрыв лицо широкими рукавами сарнана. Мир’та’саан снова обнимал другую женщину, а о ней забыл. Более того - её оставил сын, единственное оставшееся в живых дитя.       - Очень, очень занимательно, - в голос Альзивриатет прокрались кошачьи нотки. - во что же это выльется?       Зеркало снова отражало обстановку убогой комнатки, в которой жила Адеша.       - Вы… собираетесь следить за ними?       Альзивриатет важно кивнула.       - Тионар попросила меня.       - А как же вы с ней свяжитесь, если…       А'стейнар вытащила из складок своего тёмного одеяния маленькое зеркальце и улыбнулась.       - Зеркала — занятные предметы, полезные, хотя и очень, очень опасные. В них много что можно увидеть. Более того… А вот это уже, прости, не твоё дело, Адеша. Ты — всего лишь человек. К тому же, рабыня. Однако я вижу, что тебе скучно здесь. Признаюсь, мне тоже. Вот - нашлось нам обеим развлечение.

***

      Некель с безучастным видом сидела на охапке соломы и вертела в руках зеркальце. Дикарку поместили в такую же деревянную клетку, в каких томились «рысь» и Иирта. Там она проводила дни и ночи, прикованная за ногу к стене. Ваарта Лиз'аира не спешила казнить пленницу за убийства, решив сперва выяснить, откуда она родом. Но Никель угрюмо молчала, даже когда ей разбивали лицо. К тому же, она никак не могла вспомнить правильную речь.       От зеркальца мой взгляд переходил к ржавой миске с остатками похлёбки, поставленной у ног Некель. Дикарку содержали, как животное.       Стоило мне представить Иирту в таком же положении, как становилось холодно.       - Откуда оно у тебя?       Дикарка покрепче ухватила зеркальце и посмотрела на меня, прохрипев:       - Тайна… Нельзя…       - Это… прости. Эта вещь относится к твоей вере?       Дикарка замотала головой.       - Нет. Маль-шик. Уйди.       Я указал на миску.       - Принести тебе еды получше? У меня есть знакомая…       Некель перебила меня:       - Зекальце — тайна. - Она добавила, указав на свой рот. - Мне запре… тить.       - Тебе запретили говорить, зачем нужно зеркальце?       Некель улыбнулась, довольная тем, что я её понял. Глаза блеснули во мраке.       - Верно. Маль-шик.       Я усмехнулся, вставая:       - Мне восемнадцать зим. Я не мальчик.       Выйдя на свежий воздух, я посмотрел в ночное небо. Усыпанное звёздами, оно казалось серебряным.       Лёгкий ветерок шевелил листву, неся запахи лесной чащи.       Меня посетило странное и неприятное чувство: будто мне смотрят в спину.       Я обернулся, но никого не увидел.       - Кто здесь?       Ощущение присутствия усилилось. Теперь казалось, что на меня устремлены сотни злобных глазок. По спине пробежали мурашки. Я поёжился и повторил вопрос:       - Кто здесь?       И тут до меня дошло: мы в городе, до леса далеко. Так почему? Откуда запахи прелой травы, сосновой коры и влажной жирной земли?..       Я радовался, что теперь мы не в столице. Там ощущалось присутствие злобной силы. Теперь же оно ощутилось и здесь. Зло таилось в улицах и переулочках, смотрело из окон, лентами струилось со стороны леса.       - Линто? Ты что здесь делаешь? Хотел навестить Иирту?       Ко мне шёл Рин’даан’хор.       - Меня к ней не пустят. Её сторожат двое воинов. Приказ ваарты Лиз'аиры.       Чтобы я даже увидеть не смог свою любимую…       Приблизившись ко мне, Рин’даан’хор помахал ладонью прямо перед моим лицом.       - Что с тобой, Линто, ты будто бы увидел покойника.       - Ты не замечаешь ничего странного? Хотя бы вот: мы сейчас в городе? Или?       Рин’даан’хор пожал плечами.       - Линто. Темень стоит, хоть коли глаз. Я вышел во двор и увидел тебя.       Тут он осёкся. Схватил меня за руку.       - О небо… Сова!       Действительно, я слышал уханье сов.       Ну и много их в городе?       Сильнее запахло лесом. Ветер озверело ударил меня по лицу. Я зажмурился, закрывшись ладонями. Для этого мне пришлось выпустить руку друга.       Когда я открыл глаза, Рин’даан’хор брёл от меня прочь.       К темнеющей прямо перед нами стеной леса.       - Стой! Куда ты?       Рин’даан’хор не обернулся.       Плюнув, я направился за ним. И, стоило нам пересечь границу леса, как темнота отступила.       Зеленоватый, серебристый, красноватый свет проглядывал сквозь гниющую листву. Светились кусочки древесины, грибы, насекомые, даже камушки. В нос ударил невыносимый смрад, будто неподалёку разлагалось нечто огромное.       - Рин’даан’хор! - крикнул я, преисполняясь ужаса.       Друг продирался сквозь ветви, немало не заботясь о том, что они рвут одежду и ранят тело.       А я…       Как в страшном сне я бежал, но не мог ни догнать идущего, ни оторваться от неведомой, но жуткой твари, скалящей слюнявую пасть, безглазой и ободранной.       Что?       Я обернулся.       Она смотрела на меня. Я знал. Эта тварь. Она хотела выпить всю мою кровь, отодрать плоть от костей — и не ради пропитания. А ради самого убийства. Созерцания груды мяса, в которое превратится человеческое тело. Рин’даан’хор, я это чуял, пробуждал в твари то же желание.       Но я не видел её. Оттого становилось вдвойне страшно.       Рин’даан’хор — сын воина и потомок воинов, но он — всего лишь безоружный четырнадцатилетний парнишка, разочаровавшийся во всех вещах, которыми забивали его голову с детства. А я — раб, никогда не имевший права владеть оружием.       Брат. Иди сюда.       Как, почему голос Рин’даан’хора проник в мою голову так же, как проникал голос «рыси»?       Рин’даан’хор остановился у края поляны, раздвинул кусты.       Линто. Прошу тебя — не медли.       Мерзкая тварь всё ещё буравила мою спину взглядом, но я утратил страх. Я пошёл к другу, и все злые силы, проникшие в этот мир, не смогли бы меня остановить.       По крайней мере, я так думал… А думал я так, потому что Рин’даан’хор назвал меня братом.

***

      Успевшая задремать Некель вскрикнула от неожиданности, когда скудный свет заслонила чёрная фигура, а резкий женский голос позвал:       - Вставай. Пора выполнять обещанное.       Некель вскочила и принялась протирать глаза.       Но женщина не желала исчезать. Дикарка видела, что она высока и стройна. На невидимом лице мерцали красноватые глаза.       Это не та. Это другая.       По её, Некель, душу пришла тьма — не пламя.       Зеркало лежало у правой ноги Некель, как раз у той, за которую дикарка была прикована к стене, и в нём отражался мрачный северный лес.       Некель хватило лишь на одно слово:       - Где?..       Пришелица отошла в сторону и дикарка увидела рысь.       Чёрная женщина сказала огненной, глядя на лежащую без чувств Некель:       - Люди такие слабые.       Огненная улыбнулась, прикрыв изумительные зелёные глаза.       - Ты будто забыла, кем была я.       - Это не важно. Перейдём к делу, эас[2] тионар[3].       - Перейдём. Я ухожу с ними. Ты — заметаешь следы. И ты поняла меня — какие.       Женщина-тьма нахмурилась и кивнула.       - Поняла. Это правильная расстановка сил. Мы больше не имеем права открывать те двери. Сколь крупное упущение для нашей верхушки — не учесть этого, даже не подумать!.. Ну ничего. Вы откроете, я скрою ваше вмешательство, этот парнишка убежит...       - Больно много болтаешь.       - Прошу прощения, эас тионар.       Когда Некель очнулась, чёрная женщина протягивала ей копьё. И не заострённую палку, а самое настоящее — со стальным наконечником, от которого несло смертью: дикарка от и до изучила её запах.       У ног чёрной женщины сидела рысь и умывалась, прикрыв изумрудные глаза.       Будто в забытьи, Некель сделала шаг, и с её губ чуть ли не сорвался счастливый вопль.       Цепь исчезла.       Некель стояла не в клетке, а снаружи.       Некель была свободна.

***

      На поляне лежал Рин’даан’хор, залитый солнечным светом и… кровью.       Будто зачарованный, я оттеснил другого Рин’даан’хора. Второго? Первого? Я не знаю. Имело значение лишь то, что какой-то из них лежал на земле, обливаясь кровью.       Рин’даан’хор был ещё жив — я услышал его слабый стон, увидел, как шевельнулись посиневшие губы.       Я бросился к нему.       Его грудь была разрублена ударом меча.       В полнейшем недоумении я обернулся к Рин’даан’хору, до сих пор стоящему в кустах на краю поляны. В его лице так же не было ни кровинки. Не отрываясь, он смотрел на себя.       Так вот она какая — моя судьба…       - Не говори глупостей… - прохрипел я, преодолевая тиски страха, ярости и отчаяния, стиснувших мою грудь и заставивших одеревенеть мой язык.       Отступникам — смерть.       - Хватит!       В это время Рин’даан’хор, лежащий на земле, схватил меня за руку.       Его тело сотрясала предсмертная дрожь. Изо рта вытекала тёмная густая кровь.       Передо мной стоял воин. Высокий и статный, но не слишком красивый. В его длинные волосы цвета воронова крыла были вплетены алые ленты — ленты войны, ярости и смерти. Воин смотрел на меня, слегка щурясь, и в его чёрных глазах я не видел для себя ничего хорошего.       Воин был похож и не похож.       Похож статью и чёрными волосами.       Не похож слишком узким, неправильным лицом и чёрными глазами.       На поясе висел кинжал, в руке сверкал обнажённый меч.       Он явился, чтобы убить меня — сомнений в этом я не испытывал. А за его спиной стояла невидимая тварь, скалящая ободранную, безглазую морду, длинные острые зубы, с которых капала кровавая слюна.       Я видел эту тварь не глазами, а самой душой.       ...Потом воин шагнул, и это уже был Мир’та’саан: синеглазый, необыкновенно красивый.       - Что ты сделал с моим сыном? Что ты ему наговорил?       Тварь зашлась неслышным воем.       А из-за кустов вышла прекрасная женщина: черноволосая, стройная и тонкая, будто юная берёзка, в белом платье, перехваченном узорчатым поясом и с тяжёлыми браслетами на обоих запястьях. Но женщина была в слезах, и ломала тонкие белые ручки.       - Что ты сотворил с нашим сыном? Почему он пошёл за тобой, почему, почему, почему?!       Ваарта Энир'рат…       Алые ленты в волосах её мужа казались прядями, которые обмакнули в кровь.       Рин’даан’хор тряс меня за плечи.       - Линто! Линто, очнись!       Я схватился за него, но пальцы разжались, и я упал у его ног, и меня тут же вырвало.       В животе будто поселилась большая, истекающая слизью лягушка, и это было…       Меня снова и снова выворачивало наизнанку, а Рин’даан’хор стоял подле меня на коленях и тормошил, тормошил…       Когда всё кончилось, Рин’даан’хор помог мне встать.       - Что такое?       Никакой поляны. Никакого второго, умирающего, Рин’даан’хора. Исчезли и Мир’та’саан, и его первая жена.       - Я видел…       - Что ты видел?       - Видел…       Рин’даан’хор отвесил мне какую следует оплеуху, и в голове просветлело.       Рука у него была крепче, чем обычно у четырнадцатилетних подростков.       Снова в душе шевельнулись неприязнь и страх: насколько же Рин’даан’хор походит на Мир’та’саана…       Я отогнал недостойные мысли и чувства.       - Скорее обратно. Это всё не к добру.       - Так что ты видел? Кроме второго меня, который умирал?       - Твоих родителей.       Рин’даан’хор пошатнулся. На обратном пути он не проронил ни слова.

***

      Адеша смотрела в зеркало, и снова видела там не своё отражение, а происходящее далеко-далеко.       Хозяйка покинула её несколько часов назад, угрюмо предупредив, что не знает, вернётся или нет, и на душе Адеши выли песчаные собаки. Альзивриатет не обижала её, и Адеша успела к ней привязаться.       Вот лес — с которого всё началось. С кривых, толстых ветвей свисают бороды мха; под ногами пружинит влажная, жирная почва, кишащая червями и личинками; могучие стволы оплетает дикий виноград, что по осени станет багряно-оранжевым, будто пламя и кровь. Лес, пахнущий грибами, сосновой смолой, древностью и юным, недавно проникшим злом.       - Откроется дверь… - прошептала Адеша, обняв себя за плечи.       Но пропустит не всех, как не для всех откроется.       «Распахнутся врата и прольётся свет на благословлённых»…       Существует ли Лев Пустыни? Существует ли Великая Мать Эртцезия? Или это всё сказки, а на деле есть только Сила, которую упоминала Альзивриатет?       Мать Адеши молилась, сама Адеша молилась — ни разу Лев не рыкнул в ответ на призыв жрицы и её ребёнка. Они взывали к Нему, когда подступали белотелые воины со странными прямыми саблями, когда горели шатры, кричали козы и младенцы — но смерть настигла их племя.       Пришли а'стейн'р, и разве спустилась с небес Эртцезия, чтобы сокрушить наглецов и вернуть себе утраченные права? Наверняка винаийр молились. Молились же…       - Я не могу воззвать к этой Силе, - объясняла хозяйка. - Не даром мы сами себя назвали «лишённые благости» - а'стейн'р. Нам нет прощения. А вот что касается вас, людей… Знаешь, считается, что у вас всегда есть возможность повернуться к свету.       Тут она захохотала, а Адеша испугалась, не сошла ли Альзивриатет с ума.       Отсмеявшись, а'стейнар добавила:       - Невероятно, что среди нас затесался человек, пусть его (точнее, её) таковым уже никто не называет.       Объяснить, о чём идёт речь, хозяйка отказалась.       Юноша обнимает девушку. У неё — светло-рыжие волосы и настолько белая кожа, что смотреть больно — наверняка бедняжка нещадно обгорает; хрупкие плечи в веснушках; на ногах пестрят синяки.       И тут…       Хозяйка, хоть и мрачна, всё равно красива. У её ног сидит рысь, а напротив стоит грязная женщина в оборванной одежде. Все трое, даже животное, смотрят на юношу и девушку, будто чего-то ждут.       В сердце Адеши кольнула иголка.       Пора.

***

      - Мы всё должны сделать за одну ночь. Хватит лить слёзы. Берите себя в руки.       Иирта не желала выпускать меня из объятий.       Неподалёку от нас лежали мёртвые стражи — Некель убила их, внезапно возникнув из темноты. Они даже вскрикнуть не успели. А моя любимая стала свободной, как только дикарка сбила замок.       Я поднялся и заставил встать Иирту. Её не держали ноги, и мне пришлось прижать её к себе.       - До моей деревни далеко, - сказал я, всё ещё не веря в происходящее. Не веря в спасение. - Как мы туда попадём?       - Сперва вы должны добраться до леса, - ответила женщина, кутающаяся в чёрный плащ.       Между ней и рысью существовала связь — я понял это в тот же миг, когда увидел их около друг друга.       - Почему мы должны идти в лес? Почему нельзя отсюда.       - Потому что там всё началось.       - Это правда. Я была свидетелем.       К изумлению Иирты и моему, Некель заговорила правильно.       - Но я подумала, что это просто гроза. Когда небеса разверзлись. Или воздух. Или… Не могу лучше объяснить.       Дикарка изо всех сил стискивала древко копья. Настоящего. Я всё гадал — откуда она его взяла, хотя ответ наверняка был простым.       Рысь поднялась на все четыре лапы.       Женщина в чёрном плаще нахмурила брови.       - Довольно болтовни. В путь.       И у нас, может статься, всё бы получилось как надо, не стань Патти кое-чему свидетелем.